Эон: Мир Трёх Заветов. Книга 1 - Вольные Тени

Виктория Радченко

Эон: Мир Трёх Заветов. Книга 1 - Вольные Тени

Пролог

Он стоял на краю реальности и смотрел, как умирает мир. Вокруг него плавали осколки, это были обрывки чужих жизней, застывшие в пустоте, как мухи в янтаре: лицо ребёнка, замершие в крике, клинок, покрытый засохшей кровью, поцелуй, который был первым и возможно последним.

За осколками, в центре всего, висело Чёрное Солнце - огромная сфера из абсолютной тьмы, которая не отражала свет, а пожирала его. Оно росло, медленно, неумолимо. Однажды оно поглотит всё.

Он не хотел ждать.

— Они думают, что я враг, — соскользнули слова с его губ.

Это был не голос, а мысль, вплетённая в ткань реальности, как инфекция в кровь. Если бы смертный услышал его, он бы упал на колени и не поднялся.

Перед ним стоял человек в маске из обсидиана. Чёрное стекло скрывало лицо, только два глаза горели в прорезях, как угли.

— …Думают, что я хочу уничтожить мир. Как же они ошибаются. Я хочу исцелить его. Убрать конфликт, остановить цикл, создать равновесие, которое не кончается.

Человек в маске молчал.

— Три Ключа. Когда я соберу их все, разорву все три Завета разом. Не будет больше разделения. Не будет вражды. Не будет боли. Будет только монотонность, идеальная, вечная… — Он помолчал. — Они назовут это концом. Я назову это началом.

— А если мне помешают? — голос человека в маске был скрежетом обсидиана о кость.

— О, тебе помешают. Так всегда бывает. Не убивай их сразу, иногда враг, которого ты пощадил, приводит тебя к цели.

— А если они не сдадутся?

Он впервые за долгое время издал звук, похожий на смех. Сухой, как треск льда под ногами.

— Тогда они умрут. Как умирали все герои до них.

Человек в маске исчез.

Он остался один.

— Начинается, — прошептал он в пустоту. — Снова.

Далеко, на южном берегу Моря Пепла, шёл дождь. Город под названием Нексус смердел рыбой, потом и тёмными сделками.

На крыше стояла фигура в плаще. Капюшон слетел, открыв лицо полярной совы и фиолетовые глаза, горящие в темноте.

В канаве под мостом кто-то бормотал: «Только не взорвись, только не взорвись...»

В портовой таверне эльф с тусклыми золотыми волосами проигрывал деньги, которых у него не было.

В лечебнице на окраине женщина с зелёными глазами прижимала к груди ребёнка.

Её брат стоял в тени, и думал о человеке, которого должен убить.

Они ещё не знали друг друга.

Но это была последняя ночь, когда они были одни.

Глава 1. Белая Тень

Дождь в Нексусе пах солью, ржавчиной и тухлой рыбой. Он стучал по черепице, по булыжникам, по спинам пьяных матросов, которые спали прямо в канавах, и по шёлковым зонтикам ночных бабочек, выстроившихся вдоль улицы Фонарей. В Нексусе дождь был делом привычным — он шёл триста дней в году, и местные давно перестали его замечать. Они просто накидывали капюшоны, поднимали воротники и шли дальше по своим делам, которые в этом городе всегда были тёмными.

Лираэль стояла на карнизе четвёртого этажа. Карниз был узким — в две ладони шириной, — но она не боялась упасть. Она была совлингом, а совлинги не падают, если сами того не хотят. Её расправленные крылья ловили ветер, помогая держать равновесие. Капли дождя скатывались по перьям, большой полярной совы, не задерживаясь, и падали вниз, на мостовую, где разбивались о булыжники с тихим, монотонным звуком.

Она ждала.

Ждать она умела. За семь лет одиночества — с тех пор, как её изгнали из Гнезда, когда её мантию сорвали с кровью, — она научилась терпению, которое граничило с оцепенением. Она могла стоять неподвижно часами, сливаясь с тенью, и только глаза двигались. Огромные, фиолетовые, занимавшие почти треть лица — и люди, видевшие их в темноте, потом не могли уснуть. Они сканировали улицу внизу, отмечая каждое движение: пьяный моряк, споткнувшийся о собственную ногу; крыса, перебегающая через дорогу с коркой хлеба в зубах; стражник, который слишком долго смотрел на окно с красным фонарём.

Её цель была в комнате под ней. Она не видела его — окно было задёрнуто плотной шторой из тёмного бархата, дорогая ткань, не из тех, что вешают в портовых ночлежках. Но ей и не нужно было видеть. Она чувствовала. Эмпатия — дар всех совлингов, который она отточила до бритвенной остроты, — работала как компас. Сквозь камень, сквозь дерево, сквозь ткань она ощущала эмоции цели, как тепло от печи.

Страх. Густой, липкий, как патока. Он пульсировал в висках невидимого человека, отдавался в груди, сковывал движения. Цель боялась. Цель знала, что за ней придут.

Вину. Грязную, старую, как пятно на рубашке, которое тёрли, но не отстирали. Цель сделала что-то плохое и знала об этом.

Надежду. Крошечную, глупую, отчаянную. Надежду на то, что, может быть, сегодня пронесёт. Может быть, убийца не придёт. Может быть, получится сбежать.

Лираэль знала этот букет. Она чувствовала его десятки раз. Каждая цель пахла одинаково, менялись только оттенки.

Она спрыгнула. Падение было бесшумным. Её перья гасили звук воздуха. Она приземлилась на балкон второго этажа, прямо перед окном цели. Штора была задёрнута неплотно — в щель пробивался свет тусклой свечи.

Цель была мужчиной лет пятидесяти. Человек, седые виски, лицо, которое когда-то было красивым, а теперь стало просто жёстким. Имперский офицер в отставке — она узнала выправку, аккуратно сложенный мундир на спинке стула. Он сидел за столом, перебирая бумаги, а его пальцы дрожали.

Лираэль прикрыла глаза и потянулась эмпатией глубже. Это было похоже на ныряние в мутную воду. Сначала — ничего, только серый шум чужих эмоций. Потом — детали, образы, вспышки памяти. Он продал информацию, список Свободных, которые проходили через Нексус. Ему заплатили. Он думал, что это просто бумага и не знал, что в списке были дети.

Она постучала когтем по стеклу. Мужчина вздрогнул, обернулся и увидел за окном фигуру. Белые перья. Огромные фиолетовые глаза. Лицо полярной совы, которое не могло принадлежать человеку. Он открыл рот. Крик застрял в горле.

Лираэль открыла окно — замок щёлкнул под её когтями, как сухая ветка, и вошла внутрь. В комнате сразу стало холоднее, свеча задрожала, тени на стенах потянулись к ней, как собаки к хозяину.

— Не убивай, — прошептал мужчина. — Пожалуйста. Я заплачу. У меня есть деньги. У меня есть связи. Я могу...

Она посмотрела на него - прямо в глаза, не мигая. И он вдруг понял. Не услышал — именно понял, как будто кто-то открыл дверь в его голове и положил туда мысль, холодную и ясную, как вода в горном ручье.

Ты продал Свободных.

Мужчина побледнел.

— Я не знал. Клянусь, я не знал, что там будут дети. Мне сказали - это просто беглецы, преступники. Я думал...

Она даже не шевельнулась, но он снова понял. Не слова — смысл, чистый и безжалостный.

Ты думал, что преступников можно продавать?

Он замолчал. По виску скатилась капля пота.

Имя!

— Заказчик. Маркус Тал. Имперский инквизитор. Охотник за головами Свободных. Он сказал, что заплатит за информацию. Он сказал, что это просто бюрократия. Я не знал...

Где он?

— Я не знаю. Клянусь. Он связывался со мной через посредника. Через человека в маске. Я никогда не видел его лица.

Человек в маске, интересно… Но не убедительно.

Она стояла неподвижно, глядя на мужчину. Эмпатия показывала: он не лгал. Он был сломлен. Напуган. Он был пешкой. Он заслужил наказание — но не смерть. Не сегодня.

Она в секунду оказалась рядом с ним, и воткнула свой теневой клинок в его костлявую кисть. Мужчина всхлипнул. Лираэль смотрела на него, и в её фиолетовых глазах не было ни гнева, ни жалости. Только холод. Только тьма.

Ты больше не работаешь на Империю. Ты уедешь из Нексуса сегодня ночью. Если я увижу тебя снова — я закончу то, что начала.

Он закивал, судорожно, как сломанная кукла.

— Да. Да. Я уеду. Я прямо сейчас...

Она ушла как тень, выпрыгнула в окно и исчезла в дожде. Ночь ещё не закончилась, а у Лираэль оставалось незаконченное дело.

Заказчик. Маркус Тал — тот был слишком крупной рыбой, чтобы ловить его сейчас, без подготовки, без плана. Но был другой. Тот, кто нанял её сегодня. Тот, чьи слова она услышала через посредника: «Он предатель, он продал Свободных, он заслужил смерть». Тот, кто лгал.

Она нашла его в таверне «Сломанный якорь» - забегаловке у порта, где пахло прогорклым жиром и дешёвым пивом. Он сидел в углу, спиной к столбу, и выглядел довольным. Перед ним стояла наполовину пустая кружка и тарелка с объедками. Он ждал, когда ему принесут весть о смерти предателя — или весть о том, что Белая Тень попалась в ловушку.

Он не дождался ни того, ни другого. Лираэль вышла из тени за его спиной — он даже не понял, откуда она взялась, и приставила теневой клинок к его горлу. Фиолетовое лезвие, сотканное из сгущённой тьмы, не касалось кожи, но он почувствовал холод.. Тени в углах таверны дрогнули и потянулись к ней, как верные псы к хозяйке.

Заказчик замер. Кружка выпала из его пальцев и покатилась по столу, разливая остатки пива.

Она не произнесла ни слова. Она просто подумала - и он понял.

Ты солгал мне. Ты сказал, что он предатель. Ты сказал, что он заслужил смерть. Ты использовал меня.

— Я... я выполнял приказ, - прошептал он. Голос дрожал. Руки тряслись. От него пахло страхом - кислым, едким, как у всех, кто впервые оказался на другой стороне охоты. - Империя…

Империя далеко. Я близко.

Она отвела лезвие клинка от горла. На коже остался тонкий порез, который будет ныть каждый раз, когда он попытается солгать. Магия теней умела такое. Магия теней умела многое.

Не став слушать, она просто нырнула в тень и исчезла прежде, чем он договорил.

Рассвет был уже близок, когда Лираэль вернулась на крышу заброшенного храма в портовом квартале. Дождь наконец стих, и над морем появилась тонкая серая полоса — обещание утра. Воздух стал холоднее. Ветер приносил с Моря Пепла запах соли и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного, как воспоминание о старых грехах. Лираэль сидела, обхватив колени руками, и смотрела на тёмную воду. Где-то там, на горизонте, висела чёрная точка — Чёрное Солнце. Его было видно даже отсюда.

Она думала о Маркусе Тале, О том, что охота, которую она вела семь лет, развернулась в обратную сторону. Теперь охотились на неё. Думала о полнолунии. Три дня. Всего три дня до того, как её тело сломается и перестроится в нечто иное. В зверя, который не различает друзей и врагов, который не помнит имён, который просто убивает. Ей нужно было найти убежище. Клетку. Место, где она не сможет навредить никому.

Где-то внизу, на улице, раздался хлопок — негромкий, как пробка из бутылки, — и вслед за ним крик:

— Да чтоб тебя! Опять дымится! Нет, не взрывается, просто дымится! Извините! Простите! Это не бомба! То есть это бомба, но она не взорвётся! Наверное!

Лираэль склонила голову набок — по-совиному, резко, на угол, который был бы невозможен для человеческой шеи. Дварф. В канаве. С бомбой. В Нексусе, где каждый второй — вор, а каждый третий — шпион, это было странно даже по местным меркам. Что дварф вообще делал в Нексусе? Дварфы редко покидали свои горы, а если покидали, то обычно по двум причинам: изгнание или смертельная опасность. Этот выглядел не опасным — скорее, отчаянным.

Он был высок для дварфа, и крепко сбит: широкие плечи, мощные руки, тяжёлые сапоги, которые сейчас по щиколотку утопали в грязи канавы. Ростом он был около полутора метров, но в нём чувствовалась сила — та, что бывает у тех, кто привык работать руками. Одежда его была потрёпанной — кожаная куртка, местами прожжённая, местами залатанная, с металлическими вставками на плечах, какие носят механики и подмастерья. На широком поясе висели подсумки, из которых торчали гаечные ключи, мотки проволоки и маленькие глиняные горшочки — те самые бомбы, одна из которых только что дымилась у его ног.

У него было широкое, грубоватое лицо с выступающими скулами и тяжёлой челюстью. Рыжая борода — огненная, с более тёмными прядями, — обрамляла рот, и в ней запутались крошки сажи. Волосы, густые и вьющиеся, были собраны наспех и уже растрепались, выбиваясь из кожаного ремешка. А вот глаза... Лираэль задержала на них взгляд. Тускло-оранжевые, цвета остывающего металла, они горели на бледном лице, как угли, которые уже почти погасли, но всё ещё хранили тепло. В них не было злобы. Не было страха. Было что-то иное — упрямство, смешанное с отчаянием, как у зверя, который знает, что проиграл, но ещё не лёг.

И ещё она заметила: у него не хватало уха. Левого. На его месте был грубый шрам, частично скрытый волосами. Дварф, потерявший ухо, — это не редкость в бою. Но этот шрам не выглядел боевым. Он был... другим. Слишком неровным. Слишком старым.

Она уже собиралась отвернуться, когда что-то заставило её замереть.

Тень дварфа на стене — длинная, дрожащая в свете масляного фонаря - вела себя неправильно. Она не повторяла движений хозяина. Она замерла на месте, хотя дварф продолжал суетиться, размахивал руками, поправлял очки. А потом тень — медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на Лираэль. В следующий миг тень метнулась в сторону и исчезла за углом. Как будто кто-то невидимый, прятавшийся внутри чужой тени, только что выдал себя.

Лираэль вскочила. Крылья распахнулись, ловя ветер. Кто-то следил за ней, он умел прятаться в тенях — а это значило, что он владел магией, похожей на её собственную. Или, что хуже, знал того, кто владел.

Она нырнула в тень и бросилась в погоню.

Глава 2. Безухий

Гнарл ненавидел Нексус. Он ненавидел его запах — смесь тухлой рыбы, прогорклого жира и дешёвых духов, которой провоняла вся его одежда за те три месяца, что он здесь торчал. Ненавидел его жителей — воров, шлюх, мошенников и менял, которые обсчитывали тебя, даже когда ты не менял деньги. Не выносил его погоду — вечный дождь, вечную сырость, вечную плесень, которая росла на хлебе быстрее, чем он успевал его съесть. И особенно он терпеть не мог его канавы — глубокие, грязные, вонючие, в которых он проводил непозволительно много времени для существа, рождённого под землёй, в тепле и порядке горных чертогов.

Но больше всего Гнарл возненавидел тот факт, что канава на углу улицы Винной и переулка Трёх Свечей стала его домом.

— Это временно, — бормотал он, ковыряясь отвёрткой в дымящемся устройстве, которое прижимал к груди. — Совершенно временно. Через неделю, максимум через две, я продам новую партию бомб, расплачусь с Мастером Замков и сниму комнату. С окном. С кроватью. Может, даже с камином.

Устройство пыхнуло дымом ему в лицо. Он закашлялся, протёр глаза и продолжил:

— Или не продам. Или не расплачусь. Или меня убьют коллекторы, и тогда мне уже не понадобится комната.

Эта мысль неожиданно успокоила его. В конце концов, мёртвому дварфу не нужна крыша над головой. Мёртвому дварфу вообще ничего не нужно — и в этом было что-то почти освобождающее.

Он снова склонился над бомбой. Это была «Грохотунья» — его лучшее изобретение, если не считать того, что она имела свойство дымиться в самый неподходящий момент. Глиняный горшок, набитый алхимической смесью из селитры, серы и ещё кое-чего, что Гнарл предпочитал не называть вслух. Она не убивала — по крайней мере, не должна была. Её целью была создавать оглушительный грохот, облако дыма и всеобщую панику. Идеально для того, чтобы сбежать. Или чтобы привлечь внимание коллекторов, когда дымится.

— Да чтоб тебя! — он стукнул по горшку ладонью, и дым повалил гуще. — Опять дымится! Не взрывается, просто дымится!

Он поднял голову и увидел, что на него смотрят, коллекторы Мастера Замков

Две фигуры стояли на краю канавы — чёрные силуэты на фоне масляного фонаря. Высокие, широкоплечие, с дубинами вруках. Гнарл узнал их сразу. Он видел их третий раз за эту неделю, и каждая встреча заканчивалась одинаково — он бежал, они догоняли, он каким-то чудом ускользал.

— Гнарл, сын Торгрина, - сказал первый. У него был голос человека, который ел гравий на завтрак и запивал его расплавленным чугуном. - Ты должен триста золотых. Срок вышел вчера.

— Я знаю! — Гнарл вскочил, прижимая дымящуюся бомбу к груди. - Я всё помню! У меня почти готово новое изобретение! Оно... оно произведёт революцию в горном деле! Я продам патент и расплачусь с процентами! Дайте мне ещё неделю!

— Ты говорил это в прошлый раз, - сказал второй. У него не хватало переднего зуба, и он постоянно облизывал губы. Привычка, от которой Гнарлу хотелось помыться. — И в позапрошлый. Мастер Замков устал ждать.

— Я понимаю! Я ценю его терпение! Передайте ему мою глубочайшую благодарность и...

— Мастер Замков велел передать, — перебил первый, — что если ты не заплатишь сегодня, мы заберём твои руки. Он сказал, что руки у тебя золотые. А остальное — мусор.

Гнарл побледнел. Его руки. Единственное, чем он гордился. Единственное, что у него получалось. Если их отрубят, он станет никем. Просто безработным дварфом с откушенным ухом, коих в мире пруд пруди.

— А можно я заплачу не руками? - спросил он, и голос его предательски дрогнул. — У меня есть бомба. Очень хорошая бомба. Почти работает.

Коллекторы переглянулись. Первый вздохнул тяжело, как человек, который устал от глупых дварфов и их глупых бомб.

— Взять его.

Гнарл швырнул «Грохотунью». На этот раз она сработала. Раздался оглушительный хлопок — такой громкий, что у Гнарла заложило уши, а из окон соседних домов посыпались стёкла. Повалил густой серый дым, и улица исчезла в белом мареве. Коллекторы закашлялись, кто-то выругался, кто-то упал. Гнарл не стал ждать. Он развернулся и побежал - короткими, быстрыми шагами, на которые только дварфы и способны: не быстро, но очень упорно.

Он нырнул в переулок, потом в другой, потом в третий. Ветры Нексуса гудели в узких проходах между домами, дождь хлестал по лицу, сердце колотилось где-то в горле. Он петлял, как заяц, и бормотал на бегу:

— Только не догоните, только не догоните, только не догоните...

Он вылетел на перекрёсток и врезался в кого-то. Это был не коллектор. Это было что-то другое, высокое, в плаще, намокшем от дождя, с лицом, которое Гнарл не сразу разглядел в суматохе. А когда разглядел — его сердце пропустило удар. Потом второй. Потом, кажется, остановилось совсем. Белые перья. Огромные фиолетовые глаза, горящие в темноте. Лицо полярной совы, которое не могло принадлежать человеку, короткий чёрный клюв, сердцевидный лицевой диск, взгляд, который казалось проникал прямо в душу и читал там всё, что Гнарл предпочёл бы скрыть.

Совлинг. Живой совлинг. В Нексусе. Утром. На том же перекрёстке, что и он. Гнарл открыл рот, нервно отходя от неё.

— Я... я не специально! - выдавил он. - Я просто бежал! За мной гонятся! Это не то, что вы подумали! То есть это именно то, что вы подумали, но я могу всё объяснить! На самом деле я...

Он осёкся. Что-то коснулось его сознания — нежно, почти незаметно, как дуновение ветра. И вдруг он понял. Просто понял - как будто кто-то открыл дверь в его голове и положил туда мысль. Чистую, ясную, спокойную.

Ты взорвал бомбу.

— Она не взорвалась! — выпалил он. — То есть взорвалась, но это была дымовая бомба! Она не убивает! Ну, почти никогда. Был один случай, но тот парень сам виноват, он стоял слишком близко, и я предупреждал, а он...

За тобой гонятся.

— Да! Коллекторы! Я должен денег! Много денег! Триста золотых! И они хотят отрубить мне руки! А руки — это всё, что у меня есть! Ну, ещё ноги, но ноги не такие талантливые!

Совлинг подняла когтистую руку, покрытую белыми перьями. Гнарл замолчал на полуслове. Из переулка, откуда он только что выбежал, послышались шаги и ругань. Коллекторы выбрались из дыма и теперь шли по следу.

Иди за мной, если хочешь сохранить руки.

— Что? — он моргнул. — Куда идти? Кто вы вообще? Вы демон? Вы пришли за моей душой? Потому что если да, то должны знать: она не очень ценная, за неё много не дадут, и...

— Я не демон. Иди иди за мной!.

И она скользнула в тень. Буквально — в тень на стене, как в воду. Темнота сомкнулась за ней, и она исчезла. Гнарл застыл с открытым ртом. Он слышал о такой магии. Теневой Шаг. Ей владели только обладатели сумеречной магии, которых в мире было невозможно найти. А если найти, то их можно пересчитать по пальцам. Он думал, что это легенды — но легенда только что нырнула в тень на его глазах.

Из темноты пришла мысль, настойчивая, требовательная:

Ты идёшь или нет?

Шаги за спиной приближались. Гнарл выдохнул, зажмурился и полез в тень. Ощущение было такое, будто он нырнул в ледяную воду. На секунду не стало ничего — ни верха, ни низа, ни звуков, ни запахов. Только холод. Только пустота. А потом чьи-то когтистые пальцы сомкнулись на его запястье и выдернули наружу.

Они оказались на чердаке старой церкви. Сыром, тёмном, пропахшем плесенью и старым вином. Где-то капала вода — размеренно, неторопливо, как метроном. Свет проникал только через узкое окошко под потолком, да и тот был мутным от грязи. В углу стояли пустые бочки, покрытые паутиной. На полу валялась солома — старая, прелая.

Гнарл сел на перевёрнутый ящик и пытался отдышаться.

У тебя спина дымиться— Раздался голос совлинга в голове дварфа.

Гнарл в ужасе скинул с себя рюкзак. Его бомба дымилась, он достал её и начал машинально ковырялся в ней отвёрткой, чтобы она не взорвалась окончательно. Пальцы дрожали, но работали привычно — руки помнили то, чему он их учил годами.

Его спасительница стояла у стены, сложив крылья за спину, а руки на груди, и молча смотрела на него. Её глаза горели в темноте, как два фиолетовых фонаря. Она не шевелилась. Она вообще, кажется, не дышала.

— Спасибо, — выдавил Гнарл. — За то, что спасла. Я думал, они меня убьют. Или отрубят руки. Или сначала отрубят, а потом убьют. Я не знаю, в каком порядке они планировали, но в любом случае спасибо.

Она ничего не ответила. Но в его голове возник образ — кивок. Простой, почти незаметный.

Пожалуйста.

— Ты... ты не говоришь? — спросил он. — То есть вообще? Совсем? Я слышал, что совлинги могут говорить, но ты...

Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то, чего он не мог понять. Что-то старое. Что-то больное.

Я не говорю,— пришла мысль. Уже давно.

— Почему?

Тишина. Потом — образ. Разорванная мантия. Кровь на белых перьях. Дверь, закрывшаяся перед лицом. Чувство — глубокое, как колодец, — одиночество.

Гнарл понял. Не умом — сердцем. Он сам чувствовал то же самое, когда стоял на палубе корабля и смотрел, как Глубинный Престол исчезает за горизонтом. Когда отец сказал: «Ты опозорил клан». Когда дверь за ним закрылась — навсегда.

— Ты изгой, — сказал он тихо. — Как и я.

Она не ответила. Но её взгляд стал чуть мягче. Он опустил взгляд на свои руки, и заметил царапину, он не понял когда успел её схлопотать. Наверное, когда бежал через переулок и задел рукой острый камень. Или когда ковырялся в бомбе и осколок глины вошёл под кожу. В любом случае, кровь текла по запястью — не сильно, но достаточно, чтобы испачкать рукав.

Совлинг заметила, и шагнула к нему — бесшумно, как призрак, опустилась на корточки рядом с ящиком. Её когтистые пальцы осторожно взяли его руку. Гнарл замер. Прикосновение было холодным, но не неприятным. Она достала из складок плаща полоску чистой ткани и начала перевязывать рану.

Двигалась она медленно, аккуратно. Без слов. Без мыслей. Просто делала то, что нужно. Гнарл смотрел на неё, и что-то внутри него — что-то, что он прятал глубоко, за слоями страха и самоуничижения, — вдруг шевельнулось. Она не смеялась над ним. Она не называла его трусом. Она не говорила, что он бесполезен. Она просто перевязывала ему руку.

— Ты не демон, - сказал он.

Она подняла глаза.

— Ты... ты просто изгой. Как я. Ты прячешься. Ты одна. Ты...

Он осёкся. Она приложила палец к своему клюву — когтистый, покрытый мягкими перьями.

Тихо,— пришла мысль. — Не сейчас.

И он замолчал. Она закончила перевязку и вернулась к стене. Гнарл сидел, глядя на аккуратный узел на запястье. Он думал о том, что никто и никогда — ни отец, ни наставники, ни друзья, которых у него не было, — не перевязывал ему раны. Он всегда делал это сам. А теперь кто-то другой кто-то с фиолетовыми глазами и лицом полярной совы — сделал это за него. Без просьбы. Без ожидания благодарности.

— Я Гнарл, — сказал он. — Сын Торгрина. Из клана Хранителей Печей. Но все зовут меня Безухим.

Он ждал ответа. Вместо слов в его голове возник образ: белая сова на фоне полной луны, расправленные крылья, фиолетовые глаза. И имя — Лираэль. А потом ещё один образ, который люди передавали шёпотом в портовых тавернах: тень, скользящая по крыше, и два слова — Белая Тень.