Эон: Мир Трёх Заветов. Книга 1 - Вольные Тени

— Я слышал о тебе, — сказал он. — Говорят, ты убиваешь людей.

Говорят.

— А на самом деле?

Пауза. Потом — мысль, простая и холодная, как вода в горном ручье.

Только тех, кто заслужил.

Гнарл кивнул. Это было... справедливо? Он не знал. Но он решил, что существо, которое говорит «только тех, кто заслужил» — и которое только что перевязало ему руку, — вряд ли убьёт его за неудачную шутку.

Они просидели в подвале около часа. Гнарл, успокоившись, начал болтать. Он рассказывал о Глубинном Престоле, о кузнях Вечного Огня, о том, как он впервые взорвал печь в отцовской мастерской и его чуть не изгнали из клана. О корабле, на котором сбежал. Это была старая посудина, которая скрипела так, что заглушала шторм. Говорил о Нексусе, о Рынке Душ, о том, как его обсчитали в первый же день и он остался без гроша.

Лираэль слушала. Она не отвечала, ни словами, ни мыслями, — но её глаза следили за ним, и иногда она чуть заметно кивала. Гнарл не был уверен, интересно ли ей, или она просто ждала, когда он заткнётся. Но она не уходила. И это было... ново. Приятно.

— ...и тогда я сказал: «Это не бомба, это устройство для направленного геологического исследования». А они сказали: «Ты взорвал банк». А я сказал: «Это было исследование!» В общем, с тех пор меня не пускают в Центральный Квартал.

Она склонила голову набок. Её перья чуть дрогнули.

— Ты смеёшься надо мной? - спросил Гнарл.

Немного.

— Ладно. Я заслужил.

Он улыбнулся — впервые за долгое время. И в этот момент что-то в его груди снова шевельнулось. Тепло. Маленькое, робкое, как первый росток весной. Он не знал, что это. Он не хотел это называть. Но он понял, что хочет остаться с ней.

— Я могу... — он замолчал. — Я могу пойти с тобой? Не навсегда. Просто... пока. Я хороший механик. Я чиню вещи. И бомбы делаю. Ну, ты видела.

Она долго смотрела на него. Потом пришла мысль, медленная, осторожная.

Ты боишься меня.

— Да, — честно ответил он. — Но я боюсь почти всего. Это ничего не значит.

Ты думаешь, что я чудовище?

— Я знаю, что ты спасла меня. И перевязала руку. Чудовища так не делают.

Она помолчала. Потом кивнула, по-совиному, всем корпусом.

Хорошо. Пойдем со мной.

— Правда? Ты не шутишь? Потому что если ты шутишь, это злая шутка, и я...

Не шучу. Но тебе придётся многому научиться.

— Чему?

Не умирать.

Гнарл сглотнул.

— Это... звучит разумно.

Они спустились с чердака на улицу, по потайной лестнице, когда начался день. Солнце пряталось за тучами, иногда лишь выглядывая лучиками. Дождь прекратился, но воздух был влажным и холодным. Лираэль шла впереди — бесшумно, как тень, — а Гнарл семенил сзади, стараясь не отставать. И уже начал планировать, чем он может оказаться полезным. Её плащ был порван на левом плече — он заметил это, пока она перевязывала ему руку. У него была иголка и нитки в рюкзаке. Он мог бы заштопать. Её арбалет висел на поясе, и тетива была ослаблена, слышал это по звуку, который та издавала при ходьбе. Он мог бы подтянуть. Её сапоги протекали — он видел мокрые пятна на коже. Их можно было бы смазать их жиром.

Он не знал, почему ему хотелось это сделать. Просто хотелось.

— Эй, — окликнул он. — Начальница!

Она обернулась.

— Я тут подумал... твой плащ порван. Хочешь, зашью?

Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не мог понять. Удивление? Подозрение? Благодарность? Всё сразу?

Начальница?

— Ну, ты же главная. Ты решаешь, куда идти. Ты спасаешь меня. Ты... ну, начальница. А я... я просто чиню вещи.

Она помолчала. Потом кивнула.

Зашей.

И пошла дальше. Гнарл засеменил следом, уже доставая иголку. Он улыбался глупо, широко, во весь рот. Не знал, что с ним происходит. И не знал, что это чувство, которое растёт в груди, называется по-другому. Но он уже знал, что эта белая сова с фиолетовыми глазами — самое удивительное, что случалось с ним за сорок три года жизни. И он хотел, чтобы это никогда не заканчивалось.

Где-то наверху, на крыше, тень с красными глазами смотрела им вслед. А потом метнулась прочь — докладывать хозяину

Глава 3. Клятвопреступник

Стрела легла на тетиву беззвучно — Кай смазал паз жиром ещё до заката, и теперь лук не издал ни скрипа, ни шороха. Он вообще не издавал звуков. Этот лук сделала его мать из дерева, которое росло в Садах Хризантем, — светлого, почти белого, с прожилками, похожими на застывшие молнии. Она назвала его Шёпотом, и говорила, что настоящее оружие не убивает — оно предупреждает. Кай помнил её голос: мягкий, обволакивающий, как туман над утренним лугом. Он помнил её руки, пахнущие травами. Помнил всё. Это было проклятием. Он никогда ничего не забывал.

Балка под потолком «Сломанного якоря» была скользкой от копоти, и Кай упёрся спиной в стропило, чтобы не соскользнуть. Он сидел здесь четвёртый час. Ноги затекли, правое плечо ныло от неподвижности — старая рана, полученная три года назад в стычке с имперским патрулём, давала о себе знать в сырую погоду. Но он не шевелился. Он ждал.

Внизу, за столом у дальней стены, сидел Маркус Тал. Имперский инквизитор. Охотник за головами Свободных. Убийца.

Кай рассматривал его сквозь щель между балками. Тал был немолод — лет пятьдесят, может, больше, — но возраст не смягчил его, а выдубил, как старую кожу. Седые виски, глубокие складки у рта, светлые глаза, которые ничего не выражали. Он пил эль маленькими глотками — не напивался, просто коротал время, — и ждал. Кого? Кай не знал.

Он знал другое. Знал, что Тал всегда садится спиной к стене. Что он проверяет окна, входя в помещение. Что Тал не пьёт из общей кружки, если не видит, как её наливают. За двенадцать лет слежки Кай выучил его привычки лучше, чем свои собственные. Маркус Тал был осторожен, умён и опасен. Но сегодня он нервничал. Его пальцы постукивали по столу. Его взгляд метался к двери каждые полминуты. Он ждал кого-то — и не был уверен, что этот кто-то придёт.

Кай натянул тетиву на дюйм — просто чтобы почувствовать сопротивление. Он не собирался стрелять. Пока. Привычная тяжесть лука успокаивала, а едва слышный скрип дерева отзывался в груди знакомой, глухой вибрацией. Он мог убить его прямо сейчас. Рука сама знала траекторию. Особенная стрела была в колчане — та самая, из чёрного серебра, пропитанного ядом Дроу. Та, что ждала долгих двенадцать лет.

В полумраке, среди обычных стрел с блёклым оперением, она выделялась, как затаившийся хищник. Её наконечник из матового, тёмного металла не отражал свет, словно впитывая его в себя. По граням чёрного серебра тонкой плёнкой лежал «Земляной Застой» — маслянистый токсин, выращенный друидом в глубоких пещерах. Этот яд отливал чернильно-фиолетовым глянцем, похожим на запекшуюся кровь. Кай помнил слова отшельника: яд не убьёт мгновенно. Он медленно пустит корни по венам, обездвижит врага, скуёт его мышцы льдом, но оставит разум кристально чистым, и оставит ему голос.

Но он не выстрелил. И дело было не в страхе. И не в том, что он промахнётся — Кай не промахивался. Дело было в том, что он слишком долго ждал. Двенадцать лет кошмаров, двенадцать лет поисков и тренировок не могли закончиться случайной, быстрой стрелой, выпущенной из темноты. Двенадцать лет — это не один день. Когда-то он мечтал о мести каждую ночь. Он представлял, как всадит стрелу в сердце Тала, как посмотрит в его глаза, как скажет: «За отца. За мать». Но годы шли, и мечта поблекла. Осталась привычка. Осталась цель — та, что держала его на ногах, когда всё остальное рушилось.

И теперь, когда Тал был так близко, Кай понял: он не знает, что делать. Убить, и что дальше? Кем он станет, когда цель исчезнет?

Смерть этого человека должна была стать идеальной. Тал должен был увидеть лицо своего палача, почувствовать, как каменеет его собственное тело под действием друидской отравы, и понять, за чьи именно жизни он сейчас расплачивается.

Кай медленно, дюйм за дюймом, ослабил натяжение тетивы. Время ещё не пришло. Но оно было совсем близко.

Кроме того, он не хотел убивать его в таверне. Слишком много свидетелей. Слишком многошума. Кай был следопытом, а не берсерком. Он привык работать тихо.

Но была и третья причина — та, о которой он не говорил даже Рейне. Где-то глубоко, под слоем ненависти, Кай хотел услышать ответ. Зачем? Почему? Почему Тал убил их отца — человека, который не сделал ему ничего плохого? Кай не хотел убивать, не узнав. Он хотел посмотреть Талу в глаза и спросить. И только потом — убить.

Таверна жила своей жизнью. Пьяный матрос в углу горланил песню про девицу из портового квартала — песня была непристойной, и разносчица, пробегая мимо, шлёпнула его полотенцем по затылку. Двое гноллов, человекоподобные гиены, играли в кости. Трактирщик протирал кружки засаленным фартуком. В камине потрескивал огонь. Никто не смотрел на потолок.

Дверь в таверну открылась, тихо. Вошедший был высок — выше Тала, выше почти всех в таверне, — и закутан в плащ с глубоким капюшоном. Он двигался странно: не шёл, а скользил, как будто пол под ним был не твёрдым деревом, а водой. Тени в углах таверны дрогнули и потянулись к нему — не сильно, едва заметно, но Кай заметил.

Человек в капюшоне сел напротив Тала. Капюшон сполз на дюйм, открыв край лица - или того, что было вместо лица. Чёрная маска. Гладкая, как обсидиан. Без прорезей для глаз, без отверстий для дыхания. И всё же Кай чувствовал взгляд. Кто-то смотрел на него из-под маски — не на Тала, а на него, на балку, где он прятался. Кай замер.

— Ты опоздал, - сказал Тал.

— Я никогда не опаздываю, - ответил человек в маске. Его голос был тихим — скрежет обсидиана о кость, шёпот песка по стеклу, — но Кай услышал его так ясно, будто говорящий стоял рядом. — Я прихожу тогда, когда нужно. Не раньше, не позже.

— Белая Тень ушла, — сказал Тал. — Она отпустила посредника, но прокляла его. Того, кто нанял её.

— Я знаю.

— Ты знаешь? — Тал повысил голос. Разносчица покосилась на него. Он понизил голос до шёпота. — Ты говорил, что ловушка сработает. Ты говорил, что она клюнет на предателя. Она не клюнула. Она поняла что заказчик просто пешка и исчезла.

— Она клюнула, — сказал человек в маске. — Просто не так, как ты ожидал. Она проверила информацию. Она поняла, что её использовали. Это делает её умнее, чем ты думал. Это полезно.

— Полезно? Она — Свободная. Она — убийца. И работает на тех, кто платит. Сегодня она работает против нас, завтра — против Империи, послезавтра — против кого угодно. Её нужно остановить.

— Её нужно использовать, — поправил человек в маске. — Архитектор так решил.

При слове «Архитектор» Тал вздрогнул. Его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак.

— Архитектор, — медленно произнёс Тал, — не командует Империей.

— Архитектор не командует никем. Архитектор предлагает. Ты волен отказаться.

— И что тогда?

Человек в маске помолчал. Тени вокруг него стали гуще.

— Тогда Архитектор найдёт другого инквизитора, — сказал он. — На твое место найдется другой с мерзкой душонкой и жадными руками.

Тал долго смотрел на него. Потом отвёл взгляд.

— Что ему нужно?

Человек в маске достал из складок плаща предмет — небольшой, завёрнутый в тёмную ткань. Он положил его на стол. Ткань соскользнула.

Это был кристалл. Чёрный — чернее, чем ночь, чернее, чем маска на лице гостя. Он не отражал свет, а поглощал его, и вокруг него воздух дрожал, как над раскалённым песком. Все тени в таверне разом качнулись к столу, как будто кристалл был магнитом, а они — железными опилками. Кай почувствовал холод. Не тот холод, что бывает от сквозняка или от мокрой одежды. Этот холод шёл изнутри. Из-под пола, из-за стен, из самой реальности. Как будто кто-то выключил тепло мира.

Тал отдёрнул руку.

— Что это?

— Первый Ключ.

В таверне ничего не изменилось. Матрос всё так же пел. Гноллы всё так же играли в кости. Трактирщик всё так же протирал кружки. Но Каю показалось, что воздух стал тяжелее — как перед грозой, как перед криком, как перед смертью.

— Ключ, — повторил Тал. — Один из трёх?

— Первый. Тот, что разрывает Тьму и Свет.

Кай перестал дышать. Он слышал легенды. Кто-то рассказывал их у костров на Костяных Полях, кто-то — в храмах Империи, кто-то — в подземельях дварфов. Три Ключа. Три Завета. Архитектор, который хочет их уничтожить. Он думал, что это сказки.

А сказка лежала на столе в трёх футах от него.

— Ты хочешь, чтобы я доставил это в Башню? - спросил Тал.

— Да.

— Зачем?

— Затем, что ключ нужно для начала активировать чьей то болью.

Тал сжал зубы. Он взял кристалл — осторожно, двумя пальцами, как дохлую крысу, — и сунул в сумку на поясе.

— Я доставлю его, сказал он. Но не ради Архитектора. Ради порядка.

— Ради чего угодно, — сказал человек в маске. — Архитектору всё равно, какие слова ты произносишь.

Он встал. Тени вокруг него колыхнулись, как вода в пруду.

— И запомни, инквизитор: за тобой следят. Не только мы. В этом городе есть кто-то. Кто-то, кто носит лук и точит стрелы.

Он повернул голову — медленно, очень медленно — и посмотрел прямо на балку.

Их глаза встретились. Красные угли в прорезях маски. И тёмные, почти чёрные, расширенные от ужаса — глаза Кая.

— И у него есть одна стрела, — сказал человек в маске. — Особенная. Пусть он пока боиться. Но он её достанет. Рано или поздно. И тогда — берегись Тал.

Он вышел. Дверь захлопнулась. Тени вернулись на места. Кай остался на балке. Его сердце колотилось где-то в горле. Его пальцы, сжимавшие лук, побелели. Он знал. Человек в маске знал о нём. О стрелах. О прошлом. Обо всём.

Кай провёл двенадцать лет в тени. Двенадцать лет он был невидимкой. Никто не знал его имени. Никто не знал его лица. Теперь знали. Он спустился с балки и вышел через заднюю дверь. Дождь ударил в лицо, холодный и злой. Кай не заметил. Он шёл через переулки, сжимая лук, и мысли метались в голове, как стая вспугнутых птиц.

Тал нёс кристал. Ключ, который мог разорвать баланс Тьмы и Света. Если Кай убьёт Тала сейчас — месть свершится. Двенадцать лет ожидания. Одна стрела. Но тогда ключ будет у Кая. И тогда Архитектор придёт за ним. Или, что хуже, за Рейной.

Если он не убьёт Тала — Ключ попадёт в Башню. А оттуда — к Архитектору. И тогда случится что-то, чего Кай пока не понимал, но что пахло кровью и холодом.

Он пересёк три переулка, поднялся по пожарной лестнице на крышу. Отсюда открывался вид на улицу, по которой Тал обычно возвращался в штаб-квартиру. Кай прижался к печной трубе и стал ждать.

Тал появился через десять минут. Шёл быстро, но не бежал. Правая рука на сумке с Ключом. Левая на мече.

Кай натянул тетиву. Одна стрела. Тридцать футов. Детский выстрел.

— Я знаю, что ты здесь, - сказал Тал.

Кай замер. Тал остановился посреди переулка. Он не оборачивался.

— Третья ночь, — сказал он. — Ты сидишь на балках, стоишь на крышах. Хорошо прячешься. Но я чую твой взгляд. Я всегда его чуял.

Он повернулся. Его светлые глаза обшарили крыши.

— Выходи. Поговорим.

Кай не шевелился.

— Я знаю, кто ты. Сын Аларика Верана. Рыцаря-дезертира. Человека, который нарушил клятву ради друидской женщины.

Кай сжал зубы.

— Твой отец был хорошим солдатом. Жаль, что он сделал неправильный выбор. И жаль, что его дети пошли по его стопам. — Тал помолчал. — Твоя сестра — целительница. Рейна. Она работает в лечебнице на окраине. Я мог бы навестить её. Поговорить.

Кай спустил тетиву. Стрела вонзилась в стену в дюйме от лица Тала. Инквизитор не вздрогнул.

— Хороший выстрел. Твой отец стрелял лучше. Но он всё равно умер.

— Ты тоже умрёшь, — Прошипел Кай сквозь зубы.

— Возможно. Но не сегодня. Сегодня ты не выстрелишь. Потому что если ты это сделаешь — мои люди придут к твоей сестре. И тогда она умрёт тоже.

Он развернулся и пошёл дальше. Не оглядываясь. Не ускоряя шаг. Кай смотрел ему в спину. Руки дрожали. Палец всё ещё лежал на тетиве. Одно движение — и месть свершится. Но он не мог рисковать Рейной, не ей. Он опустил лук. Тал скрылся за углом. Дождь стучал по черепице. Кай стоял неподвижно, и вода стекала по его лицу, смешиваясь с чем-то, что он отказывался называть слезами. Он не плакал. Он не плакал с двенадцати лет.

Он уже собирался спрыгнуть, когда заметил тень. На стене соседнего дома, в десяти футах от него, сгустилась темнота. Она не принадлежала ни человеку, ни зверю. Она была просто тенью, которая существовала сама по себе. И у неё были глаза — два красных уголька. Кай выхватил стрелу.

Тень метнулась в сторону — быстрее, чем любое живое существо, — и исчезла за краем крыши. Кай бросился за ней. Перепрыгнул на соседнее здание. Пробежал по коньку. Заглянул вниз. Ничего. Только дождь и пустые улицы.

Он стоял на крыше, тяжело дыша, сжимая лук. За двенадцать лет охоты он видел многое. Химер из Садов. Костяных ходоков с Полей. Но тень, которая смотрела на него красными глазами, — это было что-то новое. И это новое знало о нём. Он убрал стрелу в колчан. Где-то внизу, в лабиринте улиц, скрывались Тал, человек в маске и нечто из тени. Где-то там была Рейна, которая ждала его и не знала, что за ними следят.

Кай развернулся и пошёл к лечебнице. Нужно было предупредить сестру.

Лучник скрылся за крышами домов. Тал ещё несколько секунд смотрел ему вслед из-за поворота в тени. Лучник ушёл так же, как и появился: бесшумно и зло.

— Он знает, — произнёс за спиной Вестник.

Тал не обернулся. Он стоял в переулке, прижавшись плечом к мокрой стене, и смотрел в темноту, где исчез мальчишка.

— Он видел нас, — уточнил Вестник. — И он запомнил твоё лицо.

— Он и так знал мое лицо.

— Тогда почему ты позволил ему уйти?

Тал медленно повернул голову. Капюшон его промок насквозь, дождь стекал по лицу, но ему было всё равно. Он смотрел на Вестника — человека в обсидиановой маске, — и в его глазах не было страха. Только холод. Только усталость.

— Потому что он ещё не готов к смерти, — сказал Тал. — А я не убиваю тех, кто не готов.

Вестник наклонил голову.

— Это не твоя охота. Это охота Архитектора.

— Архитектор не просил меня убивать лучника.

— Архитектор не просил тебя щадить его, если он помешает твоей миссии.

Тал отвернулся. Он смотрел на стену напротив, на струи воды, бегущие по камню, на собственные сапоги, утопающие в грязи. Двенадцать лет. Двенадцать лет он ждал, пока этот мальчик вырастет. И вот он пришёл. С луком. С ненавистью. С ядовитой стрелой.

— Уходи, — сказал Тал. — Мне нужно побыть одному.

Вестник не двинулся с места.

— Архитектор не любит, когда его зверушки остаются одни. Это порождает сомнения.

— У меня нет сомнений.

— Они есть у всех. Даже у тебя.

Тал сжал зубы. Его рука легла на рукоять меча — не угрожающе, но достаточно, чтобы Вестник заметил.

— Я доставлю Ключ в Башню, — сказал он. — Как договаривались. Остальное тебя не касается.

Вестник помолчал. Потом отступил — на шаг, второй, третий — и растворился в тенях, как будто его и не было. Тал остался один.

Он поднял голову к небу. Дождь бил по лицу. Где-то вдалеке грохотало — не гром, а что-то иное, глубинное, будто сам мир ворочался во сне. Тал стоял и не двигался.

— Кай…— Заговорил он вслух, не сдерживая усталую ухмылку — он так похож на своего отца.

Тал вспомнил его лицо — с резкими чертами, подсвеченное снизу дрожащим светом масляной лампы. Молодой. Слишком молодой для такой ненависти. Но на вид ему было лет 26. У него были тёмные, почти чёрные волосы, взъерошенные дождём и ветром. Несколько влажных прядей прилипли ко лбу. Кожа загорелая, обветренная — такая бывает у тех, кто месяцами спит на земле и не прячется от солнца. Скулы высокие, острые, как лезвия. Подбородок твёрдый. Губы сжаты в тонкую линию — привычка человека, который слишком много молчит.

Глаза. Тёмные, почти чёрные, и в них — ни страха, ни сомнения. Только холод. Только расчёт. Так смотрит следопыт, который неделю выслеживал добычу и наконец загнал её в угол. Так смотрел его отец.

Парень исчез в дожде, но его образ остался — врезанный в память, как нож в стену. Сын. Мститель. Живое напоминание о том, что сделал Тал.

Тал закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыла картина — старая, выцветшая, как фреска на заброшенном храме. Двое мальчишек бегут по полю. Старший — выше, крепче. Младший — отстаёт, смеётся, падает, поднимается, бежит снова. Солнце золотит их волосы. Вокруг — высокая трава, стрекозы, запах мёда.

Тал открыл глаза. Никакого поля не было. Был только мокрый камень, грязный переулок и дождь. Он коснулся сумки на поясе. Там, в плотной ткани, лежал Ключ - тёплый, пульсирующий, как чужое сердце. Завтра он отнесёт его в Башню Равновесия. Завтра всё начнётся.

А Кай... Кай ещё придёт. Тал знал это. И когда он придёт — Тал будет готов. Он не знал только одного: к чему.

Глава 4. Целительница

Рейна не любила Нексус — но, в отличие от брата, она не позволяла себе эту роскошь. Ненависть требовала энергии, а энергия была ресурсом, который она не могла тратить впустую. За десять лет работы в бесплатных лечебницах — сначала в поселении друидов, потом в трущобах Вольных Пустошей, теперь здесь — она научилась отключать эмоции, как отключают ненужный насос. Пациенту не нужна твоя ненависть к городу. Пациенту нужно, чтобы ты вправила ему плечо, зашила рану или вытащила гнилой зуб, не повредив челюсть. Всё остальное — роскошь.

Сегодня пациентов было мало — только старуха с больной спиной, мальчик с лихорадкой да мужчина с рыболовецкого судна, которому крючок вошёл в ладонь и застрял в кости. Рейна вытащила крючок, промыла рану, зашила. Мужчина ушёл, ворча что-то про шрамы и удачу. Она не слушала. Она думала о другом.

У неё осталось три семени. Три крошечных зелёных искры в замшевом мешочке на шее. Она чувствовала их даже сквозь ткань — слабое, тёплое пульсирование, как сердцебиение спящего ребёнка. Магия Жизни, унаследованная от матери. Каждое семя могло исцелить рану, вытянуть яд, сбить жар. Но когда они закончатся — она станет просто женщиной с бинтами и травами. Обычной. Бесполезной.

Она сжала мешочек в ладони. Три семени. Этого хватит на три серьёзных случая. А потом — что? Ехать в Сады Хризантем? Она не была там десять лет, с тех пор как их с Каем вышвырнули из поселения друидов. Её мать умерла там. Её отец умер там. Земля, пропитанная кровью, вряд ли захочет дать ей новые семена.

— Госпожа Рейна?

Она обернулась. В дверях стояла женщина — молодая, измученная, с тёмными кругами под глазами. На руках она держала ребёнка. Девочка, года три, с влажным лбом и закрытыми глазами. Дышала тяжело, с присвистом.

— Лихорадка, — сказала Рейна. — Давно?

— Третий день. — Голос женщины дрожал. — Сначала был жар. Потом кашель. Теперь она почти не просыпается. Я... я слышала, вы помогаете. У меня нет денег, но я могу заплатить работой. Я умею стирать. Готовить. Что угодно.

— Положи её на койку.

Рейна действовала быстро. Она прижала ладонь ко лбу девочки — кожа горела, пульс нитевидный. Инфекция. Глубокая, уже в лёгких. Обычные травы не помогут. Нужно семя.

Она развязала мешочек. Три искры. Теперь две. прижала семя к груди ребёнка, туда, где сердце. Закрыла глаза. Прошептала слова, которым её научила мать - не молитву, скорее просьбу. Семя дрогнуло, пустило крошечный зелёный росток. Росток вошёл в кожу — без боли, без крови, — и начал впитывать болезнь. Рейна чувствовала, как жар уходит из тела девочки, как лёгкие очищаются, как пульс выравнивается.

Через минуту всё закончилось. Росток увял, почернел, рассыпался в пыль. Девочка открыла глаза — мутные сначала, потом ясные. Она посмотрела на Рейну и улыбнулась.

— Мама, — сказала она. — Тётя пахнет цветами.

Мать заплакала. Рейна отошла к столу, чтобы не мешать. Руки дрожали. Так бывало всегда после использования семени — короткая слабость, как будто часть её собственной жизни ушла вместе с ростком. Она знала, что это иллюзия. Семена не брали её силу. Но ощущение пустоты оставалось.

— Спасибо, — сказала женщина, прижимая дочь к груди. — Я... я не знаю, как вас благодарить.

— Не благодари, — ответила Рейна. — Просто позаботься о ней.

Женщина ушла. Рейна села на стул, закрыла лицо руками. Два семени. Два. А впереди — бесконечная череда пациентов, которые будут приходить и приходить, и каждому нужна будет помощь, которую она не сможет дать.

Она думала о матери. Сильва — так её звали. Женщина с такими же зелёными глазами. Она тоже была целительницей. Она тоже отдавала себя всю, без остатка, пока не осталось ничего. Рейна помнила её голос — мягкий, обволакивающий. Помнила, как мать учила её: «Семя — это не магия. Семя — это надежда, которую ты отдаёшь другому. Не бойся отдавать». Но мать отдала слишком много. Она пыталась исцелить отца, когда тот умирал от имперских стрел. Она использовала все семена, что у неё были. А потом использовала себя. Рейна не хотела повторить её судьбу.