Эон: Мир Трёх Заветов. Книга 1 - Вольные Тени

— Это не для неё. Это... просто. Цветок. Фиолетовый. Мне нравится фиолетовый.

— Ты ненавидишь фиолетовый. Ты говорил пока мы шли, что фиолетовый — это цвет синяков.

— Я передумал.

Гнарл зашёл в лавку и вышел через минуту с цветком в руке. Он был завёрнут в тонкую вощёную бумагу, чтобы не растаял. Гнарл бережно убрал его во внутренний карман — туда, где было сухо.

— А ты? — спросил он, глядя на Таэлиона. — Купишь что-нибудь? Орехи? Сушёные фрукты? Бутылку сидра?

— Сидр — это не сладость.

— В этой лавке всё что угодно — сладость, если заплатишь.

Таэлион хмыкнул и зашёл внутрь. Через минуту он вышел с двумя пакетиками засахаренных орехов. Один он открыл сразу, достал горсть и закинул в рот. Второй убрал в карман — небрежно, будто это ничего не значило.

— Для кого? — спросил Гнарл.

— Для себя. На потом.

— У тебя два пакетика.

— Я прожорливый.

Гнарл не стал настаивать. Они пошли дальше — два мокрых, грязных, уставших изгоя, которые только что убегали от трактирщика, перемазались всем, чем было только можно, и искупались в фонтане. И которые впервые за долгое время чувствовали, что у них есть что-то вроде друга.

Когда они вернулись в подвал, там было пусто и тихо — Рейна и Кай ещё не вернулись, Лираэль тоже отсутствовала. Гнарл сел на свой ящик, достал из кармана цветок, проверил — не помялся ли, — и снова спрятал. Таэлион сделал вид, что не заметил.

Гнарл стянул мокрую куртку и развесил её на бочке — пусть сохнет. Таэлион последовал его примеру, ворча что-то про эльфийское здоровье и дварфийские методы стирки. В подвале было тихо, только где-то капала вода. Они ждали остальных.

Глава 8. Тени города

Рейна и Кай вышли из подвала вскоре после Гнарла и Таэлиона — но, в отличие от них, не свернули к таверне, а направились сразу в лавку травника. Им нужно было купить медикаменты, еду в дорогу, и Рейна хотела управиться до полудня, пока рынок не наводнили толпы. Кай, как всегда, шёл первым — его лук висел за спиной, колчан на поясе. А за спиной, в чехле, — она. Особенная. Из тёмного серебра. Та, что ждала. Он никогда не доставал её без необходимости.

Утренний Нексус просыпался. Торговцы открывали ставни лавок, грузчики таскали тюки с рыбой и зерном, матросы выползали из портовых таверн и щурились на солнце. Пахло солью, водорослями и жареным луком — запах доносился от тележки уличного повара, который ловко переворачивал лепёшки на раскалённой жаровне. Где-то вдалеке кричали чайки.

Кай сканировал улицу. Каждая крыша — потенциальная позиция для стрельбы. Каждое окно — возможная засада. Он не мог расслабиться даже на минуту. Он разучился расслабляться двенадцать лет назад, когда их родителей убили, а их самих вышвырнули из поселения друидов.

Рейна шла чуть позади. Её саквояж с травами висел на плече — потёртая кожаная сумка с множеством кармашков, из которых торчали пучки сушёных растений. Она смотрела на город с усталой нежностью. Она видела много таких городов — грязных, шумных, жестоких. И все они были одинаково живы. В этом было что-то утешительное.

— Ты опять не спал, — сказала она. Это был не вопрос.

— Я спал.

— Ты сидел у двери всю ночь.

Кай не ответил. Его пальцы машинально коснулись тетивы — привычка, от которой он не мог избавиться. Рейна вздохнула и не стала наседать. Она просто взяла его под руку — коротко, крепко, — и они пошли дальше.

Лавка травника находилась в тихом переулке, вдали от рыночной суеты. Это было старое здание с покосившейся вывеской, на которой выцвели буквы: «Орлан. Травы и снадобья». Стены были увиты плющом — он пробивался сквозь трещины в камне и тянулся к свету, цепляясь за карнизы. Окна были маленькими и пыльными, но за ними угадывался тёплый свет масляной лампы.

Внутри пахло сушёной мятой, шалфеем, корнем валерианы и чем-то горьким — возможно, полынью. Вдоль стен стояли стеллажи с банками, склянками, мешочками. С потолка свисали пучки трав — некоторые были ещё зелёными, другие давно высохли и посерели от времени. В углу тихо тикали старые часы с маятником — медленно, неумолимо, как сердце умирающего.

Орлан сидел за прилавком, перетирая что-то в ступке. Он был стар — его руки дрожали, а глаза, когда-то зоркие, теперь затянула белёсая пелена. Но он узнал Рейну по шагам — лёгким, осторожным, какими ходят только целители

— Рейна, — сказал он, не поднимая головы. — Давно ты не заходила.

— Была занята. — Рейна подошла к прилавку и достала список. — Мне нужны бинты, мазь от ожогов, обезболивающее, спирт для обработки ран. И кровоостанавливающий порошок. Много.

Орлан хмыкнул, изучая список. Его пальцы пробежали по строчкам — удивительно ловкие для такого старого человека.

— Готовишься к войне? — спросил он.

— Готовлюсь к худшему.

— Это одно и то же.

Он полез под прилавок и начал выкладывать покупки: рулоны бинтов, стеклянные пузырьки с настойками, глиняные горшочки с мазями. Кай стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел на улицу через щель в шторе. Его лицо было бесстрастным, но Рейна знала: он слушает.

— Твой брат всё ещё ищет его? — спросил Орлан. Его голос был тихим, почти шёпотом.

Рейна замерла. Её рука с пузырьком настойки зависла в воздухе.

— Да, — сказала она. — Всё ещё.

Орлан покачал головой.

— Месть — это яд, — сказал он. — Ты это понимаешь. Я это понимаю. А он — нет.

Кай не обернулся. Рейна знала: он слышит каждое слово. Но он ничего не сказал. Он никогда ничего не говорил в такие моменты.

Рейна расплатилась. Орлан взял деньги и неожиданно сжал её руку своими сухими, дрожащими пальцами.

— Береги себя, девочка, — сказал он. — И его. Даже если он этого не хочет.

— Я всегда берегу, — ответила Рейна.

Она вышла. Кай последовал за ней. На улице она взяла его за руку — коротко, крепко. Он не ответил на пожатие, но и не отдёрнул руку. Для него это уже было много.

Рынок Душ встретил их шумом и суетой. Продовольственные ряды располагались в восточной части базара — здесь пахло иначе, чем в рядах с артефактами и инструментами. Здесь пахло хлебом, копчёным мясом, сыром, специями, свежей зеленью. Лотки ломились от товаров: горы золотистых буханок, связки колбас, головки сыра в воске, бочонки с соленьями, корзины с фруктами.

Рейна шла между рядами, сверяясь со списком. Кай следовал за ней как тень — молча, настороженно, но без напряжения. Здесь, среди еды и торговцев, было почти безопасно. У лотка с хлебом их встретила пожилая женщина с руками в муке. Её звали Берта, и она знала Рейну — как и многие бедняки Нексуса, которым Рейна лечила раны и болезни, не спрашивая платы.

— Госпожа Рейна! — воскликнула Берта, всплеснув руками. Облачко муки взвилось в воздух. — Вы всё ещё лечите бедняков?

— Пытаюсь, — ответила Рейна. — Мне нужно пять буханок хлеба. Тех, что долго не черствеют.

— Пять буханок! — Берта покачала головой. — Вы кормите целую армию?

— Маленькую армию. Очень голодную.

Берта завернула хлеб в чистую ткань и положила в корзину. А потом добавила ещё две буханки — просто так, без слов. Рейна потянулась за кошельком. Берта остановила её:

— Нет. За тех, кого ты спасла. За моего внука. За мою сестру. За всех, кто не мог заплатить, но всё равно получил помощь. Я не возьму с тебя денег.

Рейна хотела возразить, но что-то в глазах Берты заставило её замолчать. Она кивнула и убрала кошелёк.

— Спасибо, — сказала она.

— Это тебе спасибо, — ответила Берта.

Кай наблюдал за этой сценой. Его лицо оставалось бесстрастным, но что-то в его взгляде изменилось — едва заметно. Рейна знала: он гордится ей. Он никогда не говорил этого вслух, но она знала.

У лотка с сыром им пришлось торговаться. Сыровар — толстый краснолицый мужчина в заляпанном фартуке — пытался завысить цену. Рейна спокойно указала на плесень в углу прилавка и на муху, ползавшую по головке сыра. Сыровар побагровел. Цена упала вдвое.

— Ты хорошо торгуешься, — заметил Кай, когда они отошли.

— Я научилась. Когда ты лечишь бесплатно, каждая монета на счету.

Кай кивнул. Это был короткий, скупой кивок — но для него это было всё равно что объятие.

У лотка с сушёным мясом Кай задержался. Торговец — молодой парень с жидкой бородкой — пытался всучить им прошлогодний товар. Кай поднял кусок мяса, понюхал, положил обратно.

— Это прошлогоднее. Жёсткое, как подмётка. Если есть нормальное — бери свою цену. Если нет — мы идём дальше.

Парень замялся, потом достал из-под прилавка другой свёрток — настоящую вяленую оленину. Кай кивнул. Рейна расплатилась.

Они уже почти закончили с покупками, когда Кай остановился у лотка кузнеца — пожилого дварфа с обожжёнными руками и прокопчённым фартуком. На прилавке были разложены наконечники для стрел — широкие, узкие, бронебойные, зазубренные. Кай выбрал дюжину обычных, стальных, и уже собирался расплатиться, когда его взгляд упал на один наконечник, лежащий отдельно. Он был серебряным, с тонкой гравировкой по краю — не просто оружие, а произведение искусства.

— Этот не продаётся, — сказал кузнец. — Сделан на заказ. Для одного имперского офицера. Он сказал, что такие наконечники пробивают магические щиты.

— Я знаю, — ответил Кай. — Я сам такие делаю.

Кузнец поднял бровь, но ничего не сказал. Кай расплатился за обычные наконечники, и они пошли дальше.

Рейна заметила, как дрогнули его пальцы, когда он смотрел на серебряный наконечник.

— Твоя тринадцатая стрела, — сказала она. — Ты всё ещё носишь её.

— Всегда.

— Ты когда-нибудь использовал её?

— Нет. — Кай помолчал. — Она для него.

Рейна не спросила, для кого. Она знала.

Их отец, имперский рыцарь Аларик Веран, нарушил клятву, чтобы спасти их мать. Он учил Кая стрелять. Не наставнически, не свысока. Просто. Как учат дышать. Он стоял позади, поправлял локоть, говорил тихо, почти на ухо. И повторял одно и то же, пока Кай не запомнил намертво.

Обычные стрелы — чтобы выжить. Особенная — чтобы победить.

«Пока ты жив, — говорил отец, — ты можешь проиграть бой. Но не войну».

У него была своя особенная. Он берёг её годами. До того дня, когда она понадобилась. В тот день он не промахнулся. Но и не выжил. Стрела Маркуса Тала вошла ему в грудь. Насквозь. И он умер, глядя на неё. На свою. Которая так и не долетела.

Кай помнил его руки. Тёплые. Шершавые. Как он поправлял тетиву. Как говорил: «Не торопись. Спешка — это страх. А страх — это смерть». Помнил запах — дым, кожа, порох. Помнил, как отец смотрел на мать. Как будто она была единственным, что имело значение.

Теперь у Кая была своя. Одна. Особенная. Она лежала отдельно. В чехле. За спиной. Он не носил её в колчане. Не смешивал с обычными. Она была не для боя. Она ждала. Двенадцать лет. И он ждал. Вместе с ней.

Когда они уже возвращались с рынка, где-то вдалеке раздался хлопок — негромкий, как пробка из бутылки, — и вслед за ним донёсся крик, полный отчаяния и злости: «Я светящийся дварф! Меня теперь видно за милю! Как я пойду на секретное задание?!»

Рейна остановилась и обернулась на звук. Улица позади была пуста, только две кошки дрались из-за рыбьей головы в сточной канаве. Эхо крика ещё металось между домами, отражаясь от каменных стен.

— Это был Гнарл? — спросила Рейна.

— Похоже на него, — ответил Кай.

— Он кричал что-то про секретное задание. На весь рынок.

— Значит, Таэлион с ним. Один Гнарл не стал бы кричать на весь рынок. Ему нужен был кто-то, кто его доведёт.

Рейна вздохнула и покачала головой. Где-то в глубине души она надеялась, что эти двое справятся без приключений. Напрасно.

— С ними всё будет в порядке? — спросила она.

— Гнарл — дварф. Таэлион — эльф. Один взрывает, второй заговаривает. Выкрутятся.

— Ты только что произнёс самую длинную фразу за день.

— Ты ведёшь счёт?

— Конечно. Я твоя сестра.

Кай ничего не ответил, но уголки его губ чуть дрогнули. Рейна заметила и улыбнулась. Они пошли дальше, оставив эхо крика позади. Если Гнарл и Таэлион попали в неприятности, им придётся выпутываться самим. У Рейны и Кая были свои дела.

На обратном пути они прошли через старый парк — клочок зелени, спрятанный между двумя заброшенными храмами. Парк был маленьким и запущенным: каменные плиты дорожек потрескались, трава пробивалась сквозь щели, скамейки покосились. Но здесь было тихо. Огромный дуб — старый, больной, с дуплом в стволе — раскинул ветви над центральной аллеей, и в их тени можно было спрятаться от солнца. Пахло мокрой землёй, прелыми листьями и дикими цветами, пробивающимися сквозь камни. Где-то в кроне дуба пела птица — простая, невзрачная, но её песня звучала так чисто, что у Рейны защемило сердце.

— Посидим, — сказала она.

Кай колебался. Он не привык просто сидеть. Он привык ждать, наблюдать. Но Рейна уже опустилась на покосившуюся скамейку, и он сел рядом — неловко, будто забыл, как это делается.

Тишина. Ветер шевелил листву. Солнце пробивалось сквозь ветви, рисуя на каменных плитах дрожащие узоры. Корзина с едой стояла у ног Рейны — она пахла хлебом, сыром и копчёным мясом.

— Ты смотришь на неё, — сказала Рейна.

Кай не ответил. Его пальцы сжались на луке, лежащем на коленях.

— На Лираэль, — продолжала Рейна. — Ты смотришь на неё так же, как Гнарл. Только он не скрывает. А ты скрываешь.

— Я не...

— Кай. — Рейна повернулась к нему. Её зелёные глаза — усталые, но тёплые — смотрели прямо в его тёмные. — Я твоя сестра. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо. Ты не умеешь скрывать то, что для тебя важно.

Молчание. Птица в кроне дуба допела свою песню и замолчала. Ветер стих.

— Она двигается, как я, — сказал Кай. — Я видел её в деле. Ни одного лишнего движения. Ни одного звука. Она смотрит на мир так же, как я: ищет цель, ищет угрозу, ищет выход. Таких, как мы, мало.

— Хищников? — спросила Рейна.

— Выживших. — Кай помолчал. — И ещё... она смотрит на меня не как на жертву. Не как на чудовище. Не как на того, кого надо спасать или бояться.

— А как?

— Как на равного. — Он перевёл взгляд на сестру. — Ты смотришь по-другому. Ты видишь брата. Того, с кем вместе росла, кого ты лечила, за кого боялась. Это... это важно. Но это не то же самое.

Рейна не ответила. Она просто смотрела на него — тёплыми, усталыми глазами, в которых он видел всё: и детство, и боль, и любовь.

— А Лираэль? — спросила она.

— А Лираэль смотрит так, будто я — тот, кто стоит рядом с ней в бою, а не тот, кого надо тащить за собой. — Кай замолчал. — Я не знаю, почему это важно. Но это важно.

Рейна молчала. Она видела, как изменилось лицо брата, когда он говорил о Лираэль. Не слова были важны — а то, как он их произносил. Слишком тихо. Слишком осторожно. Так Кай не говорил ни о ком

— Я не знаю, что у тебя на душе, — сказала она. — Ты никогда не говоришь. Но я вижу: ты другой. Не такой, как вчера.

— Я такой же.

— Нет. — Она покачала головой. — Ты смотришь на неё иначе.

Кай отвернулся. Его пальцы, лежавшие на луке, сжались — едва заметно, но Рейна заметила.

— Я не прошу объяснений, — продолжила она. — Просто... не молчи о том, что болит. Ты же сам говорил мне: «Не держи всё в себе».

— Я не болею.

— Кай.

— Рейна. — Он наконец повернулся к ней. — Я в порядке. Правда.

Она смотрела на него долго. Потом вздохнула.

— Ладно. Но если будет не в порядке — скажи. Не обязательно словами. Просто... дай знать.

Кай кивнул. Не потому что согласился, а потому что знал: спорить с Рейной бесполезно. Рейна положила голову ему на плечо — жест, который она не позволяла себе с детства. Кай замер. Потом медленно, очень медленно расслабился. Его плечо было твёрдым и тёплым.

Они просидели так несколько минут. Птица снова запела. Солнце медленно ползло по небу.

Перед уходом Рейна заметила заросли диких цветов у подножия дуба — мелкие, белые и жёлтые, похожие на ромашки, но с острыми лепестками. Она наклонилась и собрала небольшой букет. Стебли были влажными от росы, хотя роса давно должна была высохнуть — наверное, в тени дуба она держалась дольше.

— Для Лираэль, — объяснила она, заметив вопросительный взгляд Кая. — Ей нужно пополнять силы. Цветы — это живое. Лучше, чем ничего.

Кай посмотрел на цветы. Потом наклонился и сорвал ещё один — маленький, белый, похожий на звезду. Его лепестки были тонкими, почти прозрачными. Рейна заметила, но промолчала. Она знала: если Кай хочет что-то сказать, он скажет. Если не хочет — никакие слова не помогут.

Они вышли из парка и направились к подвалу. Солнце уже клонилось к закату, и тени домов становились длиннее. Город готовился к вечеру — торговцы закрывали лавки, стражники зажигали фонари, шлюхи выходили на улицу Фонарей. Пахло дымом, жареным мясом и близкой ночью

Когда они вернулись, Гнарл и Таэлион уже были в подвале. Гнарл сидел на своём ящике, закутавшись в одеяло — его куртка сушилась на бочке, распространяя запах мокрой шерсти и тины. Таэлион сидел рядом, тоже без плаща, и что-то тихо наигрывал на расстроенной лютне, которую где-то раздобыл. Мелодия была грустной и красивой.

— Вы поздно, — сказал Гнарл, увидев их. — Мы уже начали волноваться. Ну, я начал. Таэлион сказал, что вы просто заблудились в парке.

— Откуда у тебя лютня? — спросила Рейна у эльфа, присаживаясь у стены.

— Да нашел её тут за бочками. — Таэлион указал на другой конец подвала. — Вы лучше ответьте на вопрос Гнарла, а то он тут чуть с ума не сошел.

— Мы не заблудились, — ответила Рейна. — Мы собирали цветы.

— Цветы? — Гнарл оживился. — Какие цветы?

— Для Лираэль. Ей нужно пополнять силы.

Гнарл кивнул с пониманием. Он сам купил для неё кое-что — но об этом он промолчит. По крайней мере, пока.

Рейна поставила цветы в кружку с водой и поместила на перевёрнутый ящик, поближе к вещам Лираэль. Кай положил свой белый цветок рядом. Гнарл заметил это и нахмурился, но ничего не сказал. Таэлион, не прекращая играть, чуть заметно усмехнулся.

Лираэль всё ещё не вернулась. В подвале было тихо, только звенела лютня. Они ждали её.

Глава 9. Глаза и уши

Лираэль вышла тогда из подвала последней.

Гнарл и Таэлион уже скрылись за углом — она слышала, как Гнарл что-то возбуждённо рассказывает про список покупок, а Таэлион стонет в ответ. Рейна и Кай собирались у двери: Рейна проверяла саквояж, Кай стоял рядом и молча ждал. Лираэль встретилась с ним взглядом — коротко, на секунду, — и кивнула. Он ответил тем же. Этого было достаточно.

Улицы Нексуса уже проснулись. Солнце висело над крышами мутным жёлтым пятном, и от этого город казался почти красивым — если не смотреть на грязь под ногами и не вдыхать слишком глубоко. Торговцы открывали ставни, грузчики таскали тюки, матросы выползали из портовых таверн и щурились на свет. Пахло солью, рыбой и жареным луком. Где-то кричали чайки.

Лираэль шла сквозь толпу, и люди расступались перед ней, сами того не замечая. Она не была невидимой — она была неправильной. Человеческий глаз скользил по её фигуре и отказывался узнавать в ней что-то знакомое. Белые перья, огромные фиолетовые глаза, лицо полярной совы — это не укладывалось в привычную картину мира, и разум предпочитал не замечать её, как не замечают тень в углу или скрип половицы в пустом доме.

Она думала об отряде.

Это было странно. Семь лет она не думала ни о ком, кроме себя. Семь лет она жила от заказа до заказа, от полнолуния до полнолуния, и единственным, что имело значение, было выживание. А теперь в её голове звучали чужие голоса. Гнарл, который укрыл её плащом и прошептал: «Теперь ты похожа на обычную сову». Таэлион, который смотрел на неё с восхищением — не как на женщину, а как на бойца. Кай, чей взгляд она чувствовала даже на расстоянии. Рейна, которая дала ей свои травы для подпитки, не прося ничего взамен.

Они заботились о ней. Они ждали её. Они шли за ней, даже не зная, куда она их ведёт. Это пугало. И одновременно — грело.

Она свернула в переулок и начала спускаться. Теневые кварталы Нексуса были не просто районом — это был другой город, спрятанный под первым, как изнанка плаща. Здесь не было солнца. Узкие переулки смыкались над головой, образуя туннели из гнилого дерева и осыпающегося камня. Стены были покрыты плесенью и копотью, воздух — тяжёлый, влажный, пахнущий гнилью и дымом. Где-то капала вода. Где-то плакал ребёнок. Где-то двое дрались — звук ударов, хруст кости, тишина. Лираэль прошла мимо.

Она была здесь своей. Её знали. Торговец краденым оружием кивнул ей из тени. Старая проститутка с лицом, изуродованным шрамами, убрала ногу с дороги, освобождая проход. Двое гоблинов, торгующихся из-за ржавого кинжала, замолчали и прижались к стене, когда она проходила мимо. Никто не окликал её. Никто не задавал вопросов.

Она шла к Свисту. Склад, в котором он жил, был заброшен ещё до её рождения. Огромное здание с провалившейся крышей и стенами, изъеденными грибком. Внутри громоздились ящики и бочки — одни пустые, другие набитые контрабандой. Воняло дешёвым табаком, плесенью и чем-то кислым. Свист сидел на перевёрнутом ящике в центре зала, курил трубку и смотрел на дверь. Он знал, что она придёт.

— Белая Тень, — сказал он. Голос у него был скрипучий, как несмазанная петля. — Давно не заходила. Я думал, тебя поймали.

Я была занята.

— Слышал. — Он выпустил облако дыма и вдруг осклабился, обнажив дёсны. — «Госпожа! Любимая! Ты пришла за мной!» — процитировал он противным фальцетом, явно передразнивая. — Знаешь, сколько человек мне уже рассказали эту историю? Пять. За одно утро. Эльф в одной рубашке и рваных штанах, дварф с бомбой, двое людей с луком и травами, и Белая Тень, которая тащит этого эльфа за шкирку, как котёнка. — Он хрипло рассмеялся. — Я думал, ты работаешь одна. А ты, оказывается, обзавелась свитой.

Лираэль молча смотрела на него. Её перья не дрогнули.

— Не смотри так, — продолжал Свист, всё ещё ухмыляясь. — Я не осуждаю. Просто завидую. Мне бы такую свиту — я бы тоже устроил переполох в таверне. — Он затянулся трубкой. — Но раз ты пришла ко мне, значит, это не светский визит. Что тебе нужно?

Информация о Башне Равновесия.

Свист перестал улыбаться. Он выбил трубку о ящик — искры посыпались на пол.

— Башня, — сказал он. — Серьёзно. Ты хочешь знать о Башне.

Да.

Он долго смотрел на неё. Потом пожал плечами:

— Ладно. Слышал я кое-что. Вчера ночью туда пришёл имперский инквизитор. Маркус Тал. Говорил с Верховным Хранителем. Сказал, что кто-то готовит проникновение. Не знаю, откуда он это узнал, но после его визита охрану усилили. Вместо шести стражников — четырнадцать. Магические ловушки на всех входах. Кого-то ждут. Или чего-то.

Лираэль молчала. Маркус Тал. Тот самый, кто убил родителей Кая и Рейны. Тот, кому человек в маске передал Ключ в таверне. Он уже был в Башне — и предупредил Орден. Но откуда он узнал о готовящемся проникновении? От человека в маске? Или у него свои источники?

Как туда добраться?

— Башня не в городе. Она на отшибе, в дне пути отсюда. Старая имперская дорога ведёт туда через поля. Но главные ворота города наверняка под наблюдением. Если вы выйдете через них — вас заметят.

Есть другой путь?

— Есть. — Свист полез за пазуху и достал мятый клочок бумаги. — Катакомбы под городом. Старые туннели, ещё со времён Первого Завета. Они тянутся под всем Нексусом и выходят к заброшенному колодцу в часе ходьбы от города. Выберетесь там — и вас никто не увидит. А от колодца уже можно двигаться к Башне.

Он развернул бумагу. Это была карта — грубая, нарисованная от руки, с пометками на полях. Линии туннелей расходились, как трещины на стекле.

— Это не точная карта, — предупредил он. — Там развилки, тупики, старые ловушки. Но лучше, чем ничего. Иди по главному туннелю, не сворачивай в боковые ответвления — они обрушились. И не задерживайся у Старого Алтаря. Там... что-то живёт.

Что?

— Никто не знает. Те, кто видел, не вернулись. — Он усмехнулся беззубым ртом. — Но ты же у нас Белая Тень. Может, ты и вернёшься.

Лираэль взяла карту. Бумага была ветхой, с обтрёпанными краями, но чернила ещё держались. Она аккуратно сложила её и убрала в карман плаща.

Спасибо.

— Не благодари. Ты всё ещё должна мне за прошлый раз.

Я помню.

— Вот и хорошо. Удачи, Белая Тень. Она тебе понадобится. Что бы ты ни задумала.

Она покинула склад и пошла обратно через теневые кварталы. Мысли крутились в голове, как стая вспугнутых птиц.

Башня далеко. Сутки пешком. Дорога опасна — старая имперская дорога наверняка патрулируется. Маркус Тал был в Башне. Он предупредил Орден. Охрану усилили. Но Ключ всё ещё там. И она должна добраться до него.

Она думала об отряде. Гнарл будет бояться, но пойдёт за ней. Таэлион будет ворчать, но сделает свою работу. Кай будет искать Маркуса Тала. Рейна будет ждать снаружи с бинтами и надеждой. Они все пойдут за ней. В катакомбы. К Башне. В ловушку, которая, возможно, уже расставлена. Она должна предупредить их. Но она не могла приказать им отступить. Это был их выбор. Единственное, что она могла сделать — дать им всю информацию и позволить решать самим.