Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том II

Здесь находится хороший источник воды и праздничное место для жителей города, часто посещающих его, особенно индусами.

По прямой линии, справа от Баба Вали, была деревня Кбинг, состоящая из разбросанных групп сельскохозяйственных домов, с тремя или четырьмя соседними садами.

Наша дорога приближалась к северной оконечности холма Баба Вали, под которым находится водоток, который мы пересекли, пока не вышли на деревни Малгозар и Малари, дорога шла между ними.

Они состояли соответственно из многочисленных разбросанных домов, большая часть которых находилась в руинах, и здесь были небольшие сады с обширным выращиванием гали, галларчи, аспуста и табака.

Равнина была открытой и хорошо орошаемой.

Миновав последнее жилище Малгозара, красиво расположенное в саду вокруг огромной массы скалы, справа от нас непосредственно тянулась гряда низких холмов.

Равнина поднималась и была покрыта обычными дикими и душистыми растениями страны.

Примерно в трёх косах от Калата мы поравнялись с деревней Зиарат, расположенной под низкими холмами слева от нас, примерно в миле.

Косом дальше мы вышли на линию с Гарук, также слева и на противоположной стороне холмов, но видимую через проход в них.

Ручей Гхиддаран исходил из холмов справа от нас; этот поток, повернув на пять или шесть миль, течёт на запад через равнину к Зиарату, откуда извивается через холмы на равнину Чаппара.

Он имеет хороший объём воды и является собственностью короны.

На месте, где мы его пересекли, стояла мельница, и мы посидели минуту-другую под прекрасными плакучими ивами.

Берега ручья были обильно окаймлены ароматной пудиной, или мятой, в большом изобилии.

Примерно в полумиле от этого места мы вышли к скоплению разбросанных домов, называемому Карез Гарани.

Здесь было немного возделывания и множество групп тутовых и абрикосовых деревьев, но ничто из того, что можно было бы назвать садом; нельзя было назвать дома и деревней, так как они обычно стояли в руинах и без обитателей.

Здесь было много отдельно стоящих бунгхи, или чёрных палаток, а к северу от возделываемой земли — довольно большой томан, термин, применяемый к собранию бунгхи.

Воды было много.

Мы нашли балочскую семью близ нескольких разрушенных домов, где женщины были довольно и цивилизованно готовы приготовить нам хлеб, поскольку Гул Махомед предусмотрительно привёз муку из Калата.

Возник вопрос, что есть вместе с хлебом, и Гул Махомед постарался показать, что я слишком важная персона, чтобы ограничиваться одним хлебом.

Мужчины семьи отрицали наличие какой-либо галлы, или дынь; но женщины знаками дали нам понять, что принесут немного, когда хмурые мужчины уйдут.

Хлеб, превосходно приготовленный, был принесён нам вместе с роганом, или топлёным маслом; но мужчины, сидя вместе с нами во время трапезы, наши прекрасные хозяйки не имели возможности доказать правоту, которое завершилось тем, что после того как мы закончили еду, мужчины оставили нас отдыхать и тоже отправились по делам.

Мы простились и продолжили путь по унылой восходящей равнине, пока не вступили в долину среди холмов, где должна была вести наша дорога, пока мы не достигнем равнины Мангарчара.

На нашем пути мы не нашли воды, но в одном месте тропа слева от нас вела, как сообщил Гул Махомед, к источнику воды.

Однако мы не остались страдать от жажды.

Пастух, пересекавший нашу тропу со своим стадом, щедро снабдил нас пахтой.

Гул Махомед, который был старше меня, не всегда мог двигаться столь быстро, как я, и часто находился на некотором расстоянии позади.

Это произошло, когда в течение этого дня я достиг вершины небольшого возвышения, откуда, заметив балоча, идущего ко мне, остановился.

Добрый человек подошёл и сразу увидел, что я чужестранец.

Он грубо задал два или три вопроса, один из которых состоял в том, являетесь ли вы одиноким; мои ответы были непонятны ему, и он настороженно всматривался, рассматривая возможность взять меня на свободу, то есть то, что каждый варвар в этих странах считает своим неотъемлемым правом по отношению к незащищённому чужеземцу, — присвоить его собственность.

У него была только крепкая палка, а у меня был похожий предмет — подарок капитана Уиллока — и ветка с дерева в Ватерлоо.

Поэтому я был спокоен в случае нападения, ибо, если бы мне даже пришлось потерять худшее из этого, мне оставалось лишь направить внимание парня к Гул Махомеду, медленно подкрадывавшемуся по тылу, и он должен был отказаться или быть одураченным.

Полагаю, он понял, что я находился под особой заботой моего спутника; он мгновенно сел на землю, не зная, был ли у меня друг или соратник поблизости.

Вскоре я также сел сам.

Гул Махомед присоединился; и, оставив его отвечать на расспросы земляка, я снова пошёл своим путём.

Эти холмы были обычно низкими и покрыты почвой.

Несколько чахлых деревьев иногда видны на более высоких, которые, вероятно, были джхувенами, разновидностью мастикового дерева, обычного на холмах Балочистана, также на персидских холмах между Персеполем и Йездикхастом, где оно называется бани.

Мелкая фарфоровая глина была в изобилии в одном месте.

На закате мы покинули их и вошли в равнину Мангарчара.

Здесь мы спустились к ручью, стекающему справа от нас со стороны Калата к Мастунгу и Шаллу, который в течение всего года имел много воды, отделённый от нас холмами.

Гул Махомед представил её совершенно ровной.

Направляясь вверх по долине, отмеченной параллельными хребтами холмов, но бедной водой, мы направились к ближайшему томану; прежде чем достигнуть его, мы пришли к лужице дождевой воды.

Как только балочи увидели приближающихся чужеземцев, они расстелили ковры перед своими палатками.

Нас учтиво приняли, и к ночи снабдили ужином из хорошего хлеба и рогана.

Я был очень утомлён, покинув Калат нарочно пешком, чтобы в полной мере получить пользу от упражнения.

Наши хозяева были из племени Лангхоу и были бедны, существуя главным образом на прибыли, получаемой от аренды их верблюдов, которых они сдавали купцам.

Равнина Мангарчара имела очень унылый вид.

Немного домов и деревьев действительно встречалось в одиночных местах, но везде она была пересечена полосами, или насыпями, предназначенными для задержания дождевой воды с целью орошения.

Томаны балочских племён, населявших её, были повсюду рассеяны по ней.

Многие из них находились на окраинах и высотах окружающих холмов, и чёрные неприглядные обиталища скорее усиливали, чем рассеивали мрак бесплодного пейзажа.

Мы затем нашли томан Амбар, где два или три глинобитных дома и несколько тутовых деревьев.

Здесь также было изобилие воды в каналах и большое выращивание аспуста.

Это была решительно самая плодородная часть Мангарчара.

Отсюда мы направились поперёк равнины на север, к заметной таппе, или холму, минуя в пути разделение, называемое Манде Хаджи, имея слева, или на западе, то, что называется Кур.

От Кура дорога ведёт в Нушки.

Огибая Мангарчар с востока, стоял высокий холм Кох Миран.

Достигнув таппы, мы нашли её, как и окрестности, усеянной обломками керамики.

Затем мы сделали для себя томан немного к востоку от неё, где жили некоторые родственники Гул Махомеда.

Как только мы подошли достаточно близко, чтобы заметить действия обитателей бунгхи, мы увидели, что они были заняты подметанием и приведением в порядок ковров, заметив приближающихся чужаков и, вероятно, узнав моего спутника.

Нас приготовили самым гражданским образом, и для нашей трапезы был приготовлен пирог.

При прощании к вечеру наш хозяин, Фати Махомед, почтенный пожилой человек, поцеловал мне руки и испросил моего благословения, заметив, что важные гости редки.

Он также просил меня посетить томан на нашей дороге, где лежал молодой человек, раненный пулей из мушкета и находившийся в опасности от кровотечения.

Соответственно мы пошли к томану; и мне столь повезло остановить кровотечение приложением холодной воды, паутины и давлением.

Я не знал, к кому принадлежали эти палатки, но впоследствии обнаружил это в такое время и таким образом, что оно достойно упоминания, хотя бы ради справедливости к брагуйской благодарности.

После сдачи Калата повстанцам, в 1840 году, когда лейтенант Лавдей и я были взяты в плен и доставлены к мири, при прохождении квартир Дерахи-хана, примерно сорок или пятьдесят мечей были обнажены против нас, человек бросился между мной и нападавшими и, если бы всё не было доведено до предела, вероятно, сохранил бы меня.

Я обнаружил, что это был Маха Сингх, вождь Лангхоу, и что именно в его палатке мне удалось, как здесь отмечено, однажды остановить кровотечение, которым он напомнил мне о себе и сказал, что узнал меня; — «Я не забыл его».

Между этими двумя томанами мы прошли хороший сад — единственный на равнине, принадлежавший Дхаи Бибу, дхаи, или кормилице, хана Калата в его младенчестве, древней женщине, теперь знаменитой богатством и щедростью и прежде столько же личной красотой и политическим влиянием.

Этот сад стоит в участке, называемом Зард, самой северной части равнины Мангарчара.

На некотором расстоянии за ним мы миновали другую древнюю таппу, и вокруг неё было много возделывания.

Наконец мы достигли жилища индуса, знакомого моего спутника, где остановились на ночь.

К востоку от нас находились руины деревни, называемой Зард, которая представлялась процветавшей лишь два года назад, когда Мехраб-хан с армией стоял там лагерем.

Присутствие защитной или вторгающейся силы одинаково вредно для несчастных жителей этих стран.

Индус, наш хозяин, был единственным оставшимся свидетельством населения Зарда.

Этот бедняга снабдил нас одеждой на ночь и ужином из хлеба и молока.

Гул Махомед узнал здесь, что двое его сыновей привели своих верблюдов в Мангарчар в этот день для выпаса, и послал за ними, желая, чтобы один из них присоединился к нему с верблюдом.

Старший пришёл и, приветствовав отца, вернулся, так как было решено, что младший будет сопровождать нас утром с верблюдом.

Собираясь проститься с нашим индусом, я велел Гул Махомеду сделать ему небольшое признание за ночное гостеприимство, когда выяснилось, что он намеревался оказать свои гостеприимные услуги безвозмездно.

Теперь, как будто решив не быть превзойдённым в щедрости, он тотчас приказал жене растопить печь и не позволил нам уйти, пока мы не позавтракали, поставив перед нами лепёшки, хлеб, пахту, яблоки и сушёные шелковицы.

Младший сын Гул Махомеда прибыл с верблюдом и козой на спине животного, устроенной для меня.

Мы прошли равнину на север около шести миль, когда достигли Кенитти, деревни теперь из всего лишь пятнадцати обитаемых домов, но с гораздо большим количеством необитаемых.

Её разорение, как и Зарда, приписывалось присутствию армии хана.

Между нею и Зардом нет жилья; вода находится в двух или трёх местах, а в центре долины есть водоток, снабжённый дождевыми стоками, но солоноватой водой, почва насыщена селитрой и покрыта кустами карликового тамариска в некоторых местах.

В Кенитти были несколько шелковичных и абрикосовых деревьев; и она находится в южной части этого направления района Мастунга.

Немного после прохождения Зарда Гул Махомед внезапно свернул с дороги.

Я спросил, куда он идёт, и он ответил: «к могилам его предков».

Достигнув места погребения, он остановился у изголовья многих могил и с руками, поднятыми к небу, повторил короткие молитвы, после чего очень осторожно заменил камни, которые, возможно, были смещены с их первоначального положения.

Мы не остановились в Кенитти, но продолжили путь по равнине, имея слева только что упомянутый водоток, русло которого расширилось и заросло тамарисковыми кустами.

Наконец мы вошли в холмы справа, по отверстию, образованному сухим и каменистым руслом горного потока, вверх по которому двигались на большое расстояние, пока не достигли узких пластов искажённого напластования, состоящих из тонких слоёв, соединённых промежуточными линиями цемента.

Открытая равнина впереди, или к северу, привела бы нас к Ханаку, но нашей целью было сперва снова приобрести Мастунг, поскольку путь, которым мы теперь следовали, был более прямым.

В дара обычных ароматных растений страны было много, и контраст их красных и синих цветков давал приятный эффект, поскольку они встречались массами или грядами.

Единственными деревьями были джхувены.

По мере продвижения вверх по дара мы постоянно поднимались по постепенному уклону, наша дорога к гребню холма была быстрой и не без большого труда пройденной; действительно, меня не заставляли спешиваться с верблюда, хотя на виде очень длинного и крутого спуска передо мной я некоторое время сидел наслаждаться перспективой вокруг.

Вид был очень хорош на окружающие холмы; за ними почти ничего другого не было видно.

На полпути вниз по перевалу мы пришли к источнику воды, где было место для стола, достаточное для большого лагеря.

Он называется Аб-Чотох, поскольку сами холмы называются Кох Чотох.

При достижении дна перевала нижние холмы были сформированы из превосходной жёлтой охры, а небольшие квадратные гладкие клинкеры её были рассыпаны повсюду; а на некотором расстоянии над набухающими равнинами у их подножия, словно на возвышении, холмы над поверхностью свои превосходные цвета сделали особенно красивыми, в северной оконечности равнины Ханда, которая тянется от Мангарчара до Мастунга и лежит по большой дороге из Калата.

Это длинная узкая долина без деревень и домов, и маленькие холмы к востоку замечательны гладкой и покатой поверхностью, простирающейся в равнину.

Впереди мы увидели два или три дерева, свидетельствовавшие о нашем приближении к Мастунгу, но ни он, ни его сады не были видны.

Мы размышляли, не провести ли вечер в городе, но к Мастунгу направились в шесть и, поскольку выпал сильный дождь, мои спутники искали убежища в овраге, что в действительности принесло больше вреда, чем пользы.

Я побудил их идти дальше.

Дождь продолжался всю ночь, подвергая нас дождю, который порой падал почти перпендикулярно.

Гул Махомед и его сын развели костёр, который занял всё их внимание, чтобы поддерживать его.

Время выдохнулось прибытие двух мужчин, уроженцев Килара, и они также оставались со мной всю ночь.

Я сидел под навесом, образованным моей арабской накидкой, концы которой вздувались, когда я был полностью промокшим, замечательно выдерживали дождь; однако было мало утешения.

Утром я обнаружил, что Мастунг находится не более чем в двух милях; также в десяти ярдах от оврага, в котором мы заняли место, был дом.

Я не мог не сожалеть о дурном вкусе моих спутников.

Вскоре мы прибыли в ручей, медленно текущий между и называемый Сир-и-аб, который дважды пересекли на коротком расстоянии.

Отсюда мы имели неясный вид на Мастунг, в нашем движении к которому миновали деревню Кхводжа Кхел и большой могильник.

Мои друзья в Калате поручили Гул Махомеду провести меня к дому Шади-хана Мирвари, одного из наиболее уважаемых людей этого места.

Нас случайно встретил его сын, Иллайяр-хан, который взял повод верблюда и выступил проводником к дому отца.

Нас приняли и разместили в небольшом садовом домике; превосходный мускус и арбузы были мгновенно поставлены перед нами, а вскоре после этого более существенная трапеза из хлеба и крута.

Наш хозяин, Шади-хан, простой пожилой человек, появился.

Он страдал лихорадкой, но доброжелательно принял нас.

Здесь был родственник Шади-хана, раненый ударом мушкетной пули по нижней части ноги; такая же схватка произошла из-за мелкого происшествия у Мангарчара.

Губернатор, как я с удивлением узнал, не вмешался, чтобы предотвратить её.

Мне сказали, что это был балочский способ разрешения спора, и что губернатор руководил одной из партий воюющих сторон, обе принадлежали городу.

Бедный человек из Мангарчара был чужим, из другого племени, и никоим образом не был связан с исходом спора.

Случай сделал его гостем, или миманом, в Мастунге во время спора; и тот же варварский обычай, который повелевал ему призвать оружие, императивно заставил его защищать своего хозяина, участвовавшего в нём.

После полудня я посетил сады города, многие из которых опущены на два или три фута под поверхность, вынутая почва, вероятно, использовалась при строительстве городских зданий.

МАСТУНГ.

Я также осмотрел две древние махометанские гробницы к востоку от города.

Они были построены из обожжённого кирпича; и хотя пострадали от времени, всё ещё имели живописный вид.

Большая и более совершенная, как говорят, была гробницей Кхводжа Ибрахима, а внутренняя часть её стен покрыта каракулями на персидском и хиндуском письме, памятниками тех, чьё любопытство или благочестие, возможно, привело их в священные пределы.

На следующее утро я отправился на огромную вершину к югу от города, сделал с неё набросок и отметил горы Чехел-Тана.

Затем я двинулся к старой башне на другом возвышении, с которой взял пеленги и делал наблюдения на равнине и на видимых предметах.

Возвращаясь в наши квартиры, мы завтракали хлебом и чаммари — блюдом из рубленого или порубленного рогана, приправленного специями; это сразу и благодарно, и разумно.

После этого мы приготовились отправиться в Ханак, где жила семья Гул Махомеда, поскольку он тревожился присоединиться к ним, а я также ускорить посещение Чехел-Тана.

Когда я спросил Шади-хана, какая плата могла бы быть взята с него, он сказал мне, что никто не сидит у городских ворот.

Это было на нашей дороге; и, достигнув их, старик бросился к нам словно удивлённый.

Он взял у меня палку, говоря: «Куда вы идёте? Я предполагал, что вы останетесь со мной несколько дней; вы не стали бы так беспокоиться.

Я собирался убить овцу на вечер», — Гул Махомед, чьё желание увидеть семью преобладало, ответил отрицательно на все просьбы Шади-хана, и нам неохотно позволили идти.

Из Мастунга равнина мягко спускается, и мы прошли деревню Миргар, в нескольких сотнях ярдов к востоку от которой находится окружённый стеной глиняный дом с прилегающим садом, где живёт Махомед-хан, вождь ширвани-племени брагуев.

Этот человек, благодаря убийству лейтенанта Лавдей, мунши и партии из двадцати пяти или тридцати сипаев, нанёс первый удар в брагуйском восстании 1840 года, и близ этого самого места.

Политический агент в Кветте сказал мне, что считает, что существовали смягчающие обстоятельства в поведении Махомед-хана, поскольку, назначив Наиба Его Величества Шаха Суджа-уль-Мулька, мунши следовало обращаться с ним с большим уважением.

За ним пересекается глубокий овраг с проточной, но солоноватой водой, откуда равнина вновь поднимается к Тири.

Почва теперь становится песчаной.

За Тири, к северу и востоку, находится много чистого песка, поскольку в нескольких милях к северу от Мастунга, также на склонах холмов к востоку от Мастунга, Тири является окружённым стеной городом с двумя воротами и, хотя ниже по значению, чем Мастунг, занимает почти такую же площадь.

Его сады многочисленны, и плоды его обильны.

Из Тири мы прошли к Шейх Лангхоу, небольшой деревне, так называемой от зиарата с таким названием поблизости; она приятно расположена в овраге, с многочисленными садами и тополями.

Рядом с этой деревней находился небольшой томан, где жила дочь Гул Махомеда, жена одного Сахиб-хана, брат которого мы вылечили, и стала родить перед нашим отъездом.

Мы должны были начать утром к Ханаку, примерно в трёх милях, но Сахиб-хан настойчиво просил нас остаться до вечера, когда мы отправились; и равнина, спускаясь, мы прибыли примерно на полпути к небольшой огороженной деревушке Шама Заи, у входа в равнину Ханака.

Отсюда мы направились к томану, где жил мой спутник.

Нас очень учтиво встретила его жена, Махи Биби.

Примерно в двух милях к югу находилась деревня Ханак, стоящая на большой таппе.

Примерно в полумиле к северу от нас была уединённая резиденция Ассад-хана, сирдара Сахаравана, в то время отсутствовавшего, присоединившегося к хану Калата в его лагере в Сохрабе.

Я купил овцу в качестве хайрата, или подношения, по случаю нашего благополучного прибытия; и мы угощались между собой, кроме того сделав раздачу соседям.

Теперь я находился у подножия Чехел-Тана, куда давно хотел подняться, ожидая великолепного вида на окружающие области.

Однако в некоторые дни жара была сильной, а атмосфера часто закрывалась облаками пыли и дымкой, что ни один день не обещал благоприятных условий.

Я чрезвычайно страдал от жары.

Путь из Калата благоприятно сказался на моём здоровье, которое снова подвело, когда я был вынужден бездействовать.

Томан, в котором я жил, был большим — около пятидесяти бунгхи, или чёрных палаток, и люди обычно считались непринуждёнными обстоятельствами.

Было пять бунгхи, перед которыми держали одного, двух или трёх лошадей.

Стада, принадлежащие томану, были отогнаны примерно месяц назад в Качи, куда они должны были последовать через другой месяц; зиму проводили в этой провинции.

Вскоре я познакомился с большинством здешних хороших людей и обнаружил их тёплыми и доброжелательными.

Свадьба недавно состоялась, и я был приглашён на брачный пир.

Мужчины, как и вообще брагуи, не отличались красивой внешностью, но многие женщины были очень хорошенькими.

Погода, наконец, прояснилась, и я решился подняться на холм.

Опасность путешествия была изложена, если позволите сказать, нелепо преувеличенно.

Мы, следовательно, купили овцу, и с целью найти товарищей распространили сведения о намерении совершить паломничество к зиарату на вершине Чехел-Тана.

Гул Махомед имел трёх своих сыновей, которые вместе с нами присутствовали.

Опасение, как говорили, исходило от кхакаров, которые часто посещают холм в качестве охотничьих отрядов и вымещают свою мстительность на брагуях, с которыми состоят в смертельной вражде.

В назначенное утро мы присоединились примерно двадцатью мужчинами, ведущими козу в качестве подношения святым Чехел-Тана.

Миновав жилище Махомед-хана, мы направились к холму и пришли к небольшому ручью чистой воды, текущему через наш путь, с небольшим чаманом, или лугом, по его краям.

Это обычное место остановки паломнических партий из Шалла в Мастунг, а сам поток отделяет район Ханака от Долаи.

Обычная дорога, которой партии следуют на Чехел-Тан, ведёт некоторое расстояние по склонам холма и далее по открытой долине Долаи.

Мы не шли от ручья, когда один из людей предложил подняться на холм сразу по очень прямой и лёгкой тропе, с которой он был знаком.

Последовал некоторый спор, который закончился тем, что предложивший настоял на своём, и мы последовали его следам в качестве нашего проводника.

Вскоре мы обнаружили путь труднее, чем он представлял, и Гул Махомед, пожилой человек, выражал много неудовлетворения.

Мы были вынуждены ползти, тогда как подъём почти перпендикулярен и лишь благодаря тому, что каждый шаг мы часто останавливались и восстанавливали дыхание.

В этом мы провели большую часть дня, среди ряда проклятий, наш проводник лишь по настроению; и уверяя нас на каждом шагу, что худшая часть пути позади, когда совершенно противоположное наблюдение представлялось самим собой.

Неоднократно камень представлял непреодолимую трудность; разрешалось взобраться на него, и мы оказывались на большой площадке.

Проводник теперь взял на себя заботу о себе; и, радуясь преодолённым трудностям, мы забыли их и не спорили с его утверждениями.

Некоторое расстояние привело нас к месту, где росло большое дерево апруз, или можжевельник, и к источнику дурно окрашенной, но приятной воды.

Это было обычное место остановки для партий, следовавших к вершине, и вокруг дерева и над ним висели лоскуты и клочья, обозначавшие масджит.

Колодец был отверстием, или углублением, на краю покатого обрыва, его края были покрыты дикими белыми розовыми кустами; некоторые из них цвели, но большая часть была усыпана алыми плодами.

Здесь также было изобилие душистой мяты.

Костры быстро разожгли; козу, несмотря на наш великий труд, зарезали на верхних холмах, что доставило превосходное топливо.

Две огромные массы были поставлены вертикально; овца была подвешена, и целые суставы, через которые были продеты шомпола, помещались и поджаривались на вертелах между двумя массами живых углей.

Было восхитительно наблюдать, как быстро и насколько совершенно прожаривалось мясо.

Каждый человек получил свою долю, определённую, согласно брагуйской моде, жребием.

Хлеб выпекался, вбирая старый камень; затем масло было подогрето в куске теста, который бросали по горячим углям, пока оно не стало готово.