Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том II

Хан обещал по возвращении в Калат заняться этими делами.

Он также много расспрашивал обо мне, и сказал, что я джасус, или шпион.

Фаиз Ахмед уверил его, что я им не являюсь, и сказал ему, что ранее я был в Кандагаре и Кабуле, где меня принимали с вниманием.

Хан заметил, что каждый будет уделять внимание ферингиям, поскольку они были зурабар, или всесильны, но что, тем не менее, я был кимиягаром; и на отрицательный ответ Фаиза Ахмеда сказал, что его Ахунд Абдул Рахман имел маленький ларчик с лекарствами, содержащий аксир.

Хан добавил, что всякий ферингий был кимиягаром.

Я спросил Фаиза Ахмеда, намеревался ли хан обратить на меня какое-либо внимание, полагая, что я джасус; он сказал: «О нет».

Я почувствовал, что это было несущественно, что он мог думать, если он меня не прерывал.

Калат в этот год был очень нездоров, и перемежающаяся лихорадка, ежедневно унося семь или восемь человек в городе, наконец достигла пригорода Баби, и мы теряли по два или три человека ежедневно.

Болезнь была столь жестокой, что оказывалась смертельной на второй или третий день или, не делая этого, влекла долгое и тягостное расстройство.

У меня был небольшой запас хинина, который я назначал тем, кто обращался за ним, и всегда с успехом.

Однако я не избежал болезни, хотя мне удалось её преодолеть.

Поскольку я поставил себе правило никого не обманывать или не пытаться сделать то, что, как я знал, невозможно, я постоянно воздерживался от посещения Дхаи Бибу, древней дамы высшего положения в Калате, которая желала вернуть зрение.

Однако однажды утром её сын, называемый Наваб, имея когда-то пребывавшего с ним своего слугу-инвалида, которого я лечил и облегчал, ожидал меня, сопровождаемый многими рабами, и принёс составляющие роскошного развлечения, состоявшего из каждой деликатной вещи, которую можно было достать в Калате; мне сообщили, что Дхаи Бибу сделала меня своим гостем.

Я послал за Фаизом Ахмедом и просил его объяснить навабу, что внимание его матери причиняло мне боль, поскольку я считал, что не могу взамен сделать то, чего от меня ожидали, — то, что превосходило мои способности.

Фаиз Ахмед рассуждал с навабом и настаивал на долге сына.

Я был обязан посетить старую даму, чей дом был близ Мири.

Некогда она должна была быть очень красивой женщиной, а теперь была почти семидесяти лет.

Она пожелала мне совершить одну из двух вещей: вернуть ей зрение или освободить её от привычки употреблять опиум.

Она предложила все виды вознаграждения — лошадей, золото, землю и прочее, — и весьма желала, чтобы я пришёл и поселился с ней.

Чтобы меня собирали для её приёма, она воздерживалась от утренней дозы опиума и была очень беспокойна.

Она прислала меня домой, чтобы рабыня позвала, и проглотила самый крупный шарик опиума.

Её разговор вскоре показал последствия этого, и я простился.

Я отправил немного лауданума как замену её глазам, ибо был обязан послать что-то; и через два-три дня услышал, что ей показалось, будто она могла видеть немного.

Я снабдил большим количеством лауданума, попросив её сына продолжать его применение, если из него можно получить хотя бы малейшую пользу.

Глаза этой дамы были поражены тем, что называется гул, или гобар, толстой непрозрачной плёнкой, покрывающей или закрывающей роговицу.

Дхаи Бибу жила, когда британские силы взяли Калат в 1839 году.

Её дочь, вышедшая замуж за Шахгхаси Нур Махомеда, была убита мечом вместе с другими жителями, когда город был взят.

Столь много бедствий, постигших семью Мехраб-хана, расстроили старую даму до такой степени, что она вскоре после этого умерла.

Со временем Мехраб-хан прибыл в Калат из Сохраба, где собрал армию; и, считая себя защищённым от любой попытки в текущем году со стороны Сахаравана афганцев, решил отправить её к Кею, чтобы сократить мятежные вождества в этом квартале, особенно Рустам-хана Мамасани и Мохим-хана, Нуширвани.

Армия ушла под приказанием Дауда Махомеда, вазира, и её сопровождал Мир Азем-хан, младший брат хана.

Я не посещал хана, поскольку болезнь, казалось, стремилась занять моё здоровье, и я чрезвычайно ослабел от дизентерии.

Опадение листьев уже произошло, и зима, со всей своей суровостью, собиралась начаться.

Я не видел возможности добраться до Кандагара в этом году, и моё расстройство стало настолько серьёзным, что я даже начал размышлять о событии.

Я был рад услышать, что Каликдад готов начать свой ежегодный торговый путь в Синд, и я решил сопровождать его и снова достичь Суммани.

Каликдад имел большое количество мюля, продукты Мастунга и изюма Кандагара, для продажи в Синде и Ласе.

Кафила, как он решил, должна была идти через долину реки Муллох к Джеллу, откуда, следуя западной границе Синда, достигла бы Карачи.

Каликдад не начинал с кафилой, путь которой к Джеллу был утомителен и извилист.

Он предложил присоединиться к ней в том месте, что он мог сделать за три дня из Калата, пересекая холмы.

Он пожелал, чтобы я остался и сопровождал его, но я стал тревожиться, чтобы не покинуть место, где мне так не повезло со здоровьем, и я решил отправиться с верблюдами и товарами, ожидая пользы от упражнения и перемены воздуха, а также желая увидеть маршрут Муллох.

Калат, столица Балочистана и резиденция хана, представляет собой небольшой город, расположенный на восточном склоне отрога от холма, называемого Шах Мирдан.

Он имеет продолговатую форму и окружён зубчатой стеной из глины, преимущественно умеренной высоты, укреплённой башнями.

Западная сторона стены идёт по вершине гребня и увенчана мири, или дворцом хана.

Последний представляет собой сооружение некоторой древности, относимое к периоду, когда Калатом управляли индусские князья.

Город имеет три ворот: одни обращены к востоку, а две другие — к северу и югу соответственно.

В нём может быть около восьмисот домов, большая часть которых населена индусами.

Базар равен по размеру городу и довольно хорошо снабжён.

У Калата есть два пригорода: один из афганцев, которые бежали или были изгнаны из мест своих предков близ Кандагара во времена Ахмед-шаха, первого дуранийского царя.

Другой — к северо-западу, населённый также афганскими семьями, но из различных племён и обычно недавними эмигрантами из Кандагара.

МИРИ, ИЛИ ЦИТАДЕЛЬ КАЛАТА.

Вместе эти два пригорода могут содержать триста домов.

К западу от города тянутся низкие бесплодные холмы, на значительное расстояние от востока.

К востоку расположена возделанная равнина шириной не более мили, через которую тянется русло горного потока, без воды, кроме как в некоторые времена, когда оно наполнено дождями.

Она ограничена холмами некоторой высоты, называемыми Харбоф, которые вмешиваются между ней и большой равниной Калата.

Калат почти бесполезен как место обороны, поскольку над ним господствует холм Шах Мирдан, на котором Ахмед-шах, когда осаждал его, разместил артиллерию, и лишь вмешательство его офицеров помешало его захвату.

Под холмами к востоку от Калата находятся королевские места погребения; и там находятся гробницы Насир-хана и Махмуд-хана, с кенотафом Абдулла-хана, их предка.

Близ этого места находится знаменитый источник воды, который главным образом обеспечивает орошение равнины.

Аборигенные жители Калата, по-видимому, — девары, эквивалент таджиков Афганистана и Туркистана; и, как и они, их народный язык — персидский, пастушеские брагуйские племена, к которым принадлежит правящая семья, говорят на диалекте, называемом брагуй, или Кур Гали.

Обширная страна Восточного Балочистана, столицей которой является Калат, теперь подчиняется Мехраб-хану, сыну Махмуд-хана и внуку знаменитого Насир-хана.

Есть наблюдаемая особая история удачи между балочскими королями и дуранийской империей, от которой признавалась лёгкая зависимость.

Современником Ахмед-шаха, создавшего последнюю и доведшего её до процветания, был Насир-хан в Калате, который был ему многим обязан, в большой степени дуранийскому монарху за своё возвышение на ханат, в ущерб своему старшему брату Мохабат-хану, который был низложен.

Насир-хан, вне сравнения, был самым способным вождём, управлявшим Балочистаном; и страна под его энергичным правлением процветала, как никогда прежде и, вероятно, никогда вновь не будет.

Он распространял свои оружия на все части Балочистана и всегда был успешен; и его королевство выросло из очень скромного в чрезвычайно обширное.

Зная о беспокойном расположении своих племён, он держал их постоянно в поле, используя тем самым те качества, которые раздражали бы его дома, для увеличения его власти за границей.

Плодородная провинция Качи недавно была приобретена у Калхора-правителей Синда по договору, который Надир-шах навязал.

Насир-хан не опасался, что её возвращение может быть попытано; и, чтобы дать своим племенам интерес к её занятию, он разделил земли, и все брагуйские племена стали собственниками.

После Ахмед-шаха его сменил сын Таймур-шах, который, как часто бывает в этих странах, жил на славе своего отца и провёл своё правление в удовольствиях или удовлетворении чувственных аппетитов.

Современником его в Калате был Махмуд-хан, сын Насир-хана, точно под теми же обстоятельствами и, подобно ему, погружённый в хеш, или наслаждение.

Он потерял провинцию Кей; и его королевство могло бы быть ещё больше изуродовано, если бы не энергия его единокровных братьев, Мастапха-хана и Махомеда Рахим-хана.

После Таймур-шаха в Кабуле последовал его сын Земан-шах, чьё короткое правление было завершено теми потрясениями, которые разорили дуранийскую империю.

Настоящий Мехраб-хан наследовал своему отцу, Махмуд-хану, и в течение первых трёх лет своего правления проявлял значительную решительность.

Он вернул Кей и, казалось, склонен поддерживать целостность своего королевства; но ряд внутренних заговоров и восстаний вызвали у него отвращение и привели к казни обоих некоторых из его собственных заключённых родственников и главных лиц многих племён.

Наконец он потерял всякое доверие к наследственным офицерам государства и выбрал министром Дауда Махомеда, гильджи самого низкого происхождения, и с того времени его дела пошли совершенно плохо; в то время как, придавая себе противоположный авторитет в управлении и признавая законы своей страны, он не только вызвал непрекращающийся спор с племенами, которые считают себя не обязанными повиноваться диктату выскочки и инородного министра.

Отсюда случается, что некоторые из них вообще вооружены; и история страны с момента вступления гильджийского советника к власти предлагает мало иного, кроме череды восстаний и убийств.

Замечательно, что подобное нарушение законов дурани со стороны Земан-шаха, а именно возвышение неквалифицированного человека до вакалата, было главной причиной несчастий, постигших этого царя.

Мехраб-хан, кажется, отказался от мысли, придавая несогласие между ними, вывести их из возможности выступать против него.

Страна поэтому находится в печальном состоянии смятения.

Несколько лет назад марри, грозное племя в холмах к востоку от Качи, спустившись на равнины и разграбив Митари, хан Калата счёл, что они оказали ему столь грубое возмущение, и соответственно выступил с армией, как говорили, в двенадцать тысяч человек, против мародёров.

Они забавляли его сначала одним предложением, затем другим, пока сезон для действий не прошёл, когда, понимая, что хан не может держать свои отряды вместе, они бросили ему вызов, и он был вынужден удалиться с позором перехитрённого.

Во время правления Махмуд-хана доблестный Мастапха-хан, как правитель Кач Гандавы, держал эти хищные племена в должном порядке, как и их соседей, хаджаков, кхаков и других.

После его смерти они не прекращали своих грабежей.

Пока дуранийская империя сохраняла подобие власти, в соответствии с первоначальным договором, заключённым между Ахмед-шахом и Насир-ханом, балочская сила в одну тысячу человек стояла в Кашмире, и ханы Калата всегда внимательно соблюдали свои обязательства.

После распада империи и после потери Кашмира, разумеется, договор прекратился и фактически стал независимым.

Однако после падения верховного правительства эта сиваи, находившаяся в их власти, всегда уважалась.

Пока в стране существовал номинальный шах, как в случае Шах Аюба, они исповедовали известную верность, но когда окончательным установлением или разделением остатков дуранийской империи она распалась на маленькие и отдельные вождества, они более не чувствовали необходимости признавать верховенство ни одного.

Вожди Кандагара, ближайшие к Калату, были единственными, кто настаивал, и Мехраб-хан после смерти Махомед Азем-хана оказался в деликатном и трудном положении.

Он сделал главным принципом своей политики провоцировать их без необходимости и столь же избегать унизительного подчинения их требованиям или молчаливого признания их притязаний.

Они, со своей стороны, давали ему много хлопот, принимая подчинение его мятежных вождей, как Мохим-хана, Ракшани из Харана, Рустам-хана, Мамасани и других, а также предоставляя убежище предателям и разжигая заговоры внутри его королевства.

Эта линия поведения столь раздражает Мехраб-хана, что он часто приглашал Камрана из Герата вступить в наступление и обещал, что если он пошлёт своего сына Джахангир, то передаст балочские сборы под приказание принца.

Калатский хан, в противоположность кандагарским сирдарам как к своим врагам, и они никоим образом не расположены благоприятствовать его взглядам, что непримиримый и недружественный вождь должен владеть страной между ними и Шикарпуром, столь важным предметом их амбиций.

Я отметил, что сирдары вторглись в балочскую страну после моего посещения Кандагара.

Мотивы похода были, возможно, разнообразны, но главным, несомненно, было установление некоторого взаимопонимания с ханом и подготовка пути к более дальнему походу на юг.

Дуранийская сила по этому случаю достигла Кветты, которой завладела посредством своего рода хитрости, объявив дружбу и введя своих солдат в город.

Затем они пошли к Мастунгу, который как бы осаждали.

Дурани едва ли могли взять это место, а гарнизон, ничтожный по численности, едва ли мог удержать его; отсюда последовало, что договор был легко заключён, и предложения сирдаров о том, что место должно быть эвакуировано на почётных условиях, были приняты.

Сирдары утверждали, что у них нет враждебных намерений против хана или его подданных, а только желали дружбы с ним и ими.

К этому времени Мехраб-хан собрал, как говорят, двенадцать тысяч человек, — как представляется, максимальное вооружение во время его правления, — и стоял лагерем в Кенитти, недалеко от дуранийского лагеря и достаточно близко, чтобы могла состояться битва, если бы обе стороны склонялись к этому.

К переговорам, разумеется, прибегли, и был заключён какой-то договор, по которому дурани удалились, не будучи опозоренными полным поражением.

Мехраб-хан заплатил или согласился заплатить один лакх рупий, калатские базовые деньги; и выразил послушание власти сирдаров и готовность помогать их планам на Синд.

Предполагалось, что сирдары не решились бы столь смело войти в балочскую территорию, если бы у них не было в своём лагере Ассад-хана, сирдара Сахаравана, и других, бежавших от мести Мехраб-хана.

Эти предатели вернулись с ними в Кандагар.

Помимо этих сирдаров Кандагара и его собственных мятежных подданных, несчастный вождь Калата имеет нового и более мощного врага, с которым предстоит бороться, — в махарадже Ранджит Сингхе.

Более восточные провинции хана — Харанд и Даджил, прилегающие к Инду и к западу от него между Дера Гхази-ханом и территорией племён Мазари.

Они образуют правительство, которое носит титул наваба у держателя.

Назначение произвольно и исходит из Калата.

Сайяд Махомед Шериф из Тири близ Мастунга, как говорят, благодаря щедрости к Дауду Махомед-хану, гильджийскому министру, приобрёл правительство с пониманием, что он будет удерживать его некоторое время или пока не возместит себе затраты; едва он принял власть, как Дауд Махомед-хан отправил Ходадада, афганца, чтобы заменить его.

Разгневанный саияд переправился через реку и отправился в Бахавалпур, где убедил хана выступить вперёд и вторгнуться в страну.

Ходадад, в свою очередь, бежал и отправился к субахдару Мултана, который, доложив о деле в Лахор, получил инструкции восстановить на должности хана Калата в Харанде и Даджиле.

Соответственно саияд был вновь изгнан, как и бахавалпурские войска, а Ходададу сказали, что он является губернатором для Мехраб-хана, но сикхские войска удерживают все пункты в провинции.

Хотя Мехраб-хан обладает номинальной властью над страной огромной протяжённости и включающей большие различия климата, он имеет мало реальной власти, кроме столицы и её окрестностей.

Огромная часть страны находится во владении племён, почти независимых от него, и подчиняются лишь собственным своевольным вождям, которые обязаны хану, в лучшем случае, только военной службой.

Как показало большинство провинций, которые он имеет замин сиркари, или коронные земли, доход которых, как я слышал, в его распоряжении, но обычно потребляется агентами, которые его собирают.

Большая часть его ресурсов извлекается из Кач Гандавы, наиболее производительной из его провинций, где он держит главные города.

Я слышал, что его валовой доход оценивается в три лакха рупий в год, сумма действительно небольшая, но следует помнить, что ни одно из брагуйских или балочских племён не вносит в него вклад.

Едва ли можно сказать, что хан содержит военную силу, но имеет большое число ханзадов, домашних рабов.

Это единственные люди, которым можно доверять, они возвышаются на высокие должности и назначаются губернаторами его городов и провинций.

Они, разумеется, уполномочены содержать последователей, и их группы составляют элиту ханских армий, которые в остальном состоят из сборов с племён.

Общее обязательство военной службы ложится одинаково на сельских жителей и на дехваров, или земледельцев, в окрестностях Калата, которые в случае необходимости выставляют свои квоты людей.

Артиллерия хана состоит примерно из полудюжины неисправных орудий малого калибра в Калате и двух или трёх других в Гандаве, Багхе и Кветте, — её можно считать в лучшем состоянии.

Махометанские подданные хана включают брагуйские племена Сахараван и Джалаван, балочские племена западных провинций, ринд и маггхази из Качи, Харанд, Даджил и прочее, племена афганцев Кабил из Бхалвар (эквивалент Джаджхал?) Калата и его деревень; к ним могут быть добавлены племена Лумри, или Джадгхал, морской провинции Лас.

Можно также отметить, что всё ещё есть несколько семей племени Сева в Калате, которые, согласно преданию, правили страной до брагуев.

Брагуйские племена пастушеские: летом пасут свои стада на столовых землях, а зимой спускаются на равнины Качи Гандавы, Сахаравана и Джхалавана.

Страна брагуев производит превосходную пшеницу; но поскольку гораздо большая её часть может обрабатываться лишь при обильных дождях, нет уверенности в поставках.

Орошаемые земли, вероятно, дают столько, сколько достаточно населению, но по высоким ценам.

В сезоны после обильных дождей при благоприятной отдаче имеется большой излишек, и цены чрезвычайно низки.

Известно, что верблюжий груз пшеницы продавался за одну рупию.

Низкая плоская провинция Качи даёт другую пищу: пшеница растёт лишь частично, тогда как джуари и баджара выращиваются наиболее широко.

Хлопок и сахарный тростник выращиваются близ Багха и Дадара; а в последнем месте производится и вырабатывается индиго.

Балочские провинции имеют сравнительно небольшую торговлю с соседними государствами, и общество среди жителей находится не в столь развитом состоянии, чтобы сделать их значительно зависимыми от иностранных рынков в предметах или изделиях роскоши.

Существует большое число афганских купцов, проживающих в Калате, которые ведут значительную транзитную торговлю между Синдом, Бомбеем и Кандагаром.

Финансовые нужды правителей Калата ввели в обращение базовую монету в столице — средство, пагубное для торговли и благосостояния страны.

То же зло существовало в Кандагаре, когда я там был, происходившее, как мне сказали, от покойного Шир Дил-хана, но Фир Дил-хан мудро принимал меры для исправления его.

Мехраб-хану немного за сорок лет.

Хвастаясь происхождением, которое дало двадцать два или двадцать три хана Калата и брагуев, он настолько неграмотен, что не умеет ни читать, ни писать; и, кажется, его отец, Махмуд-хан, был не лучше образован.

Политически суровый, недоверчивый и неспособный, он не пользуется личным уважением, жесток и тираничен; отсюда, хотя его подданные не могут уважать его, он и не испытывает полного презрения со стороны них; и вместо того чтобы осуждать пороки, они скорее сокрушаются, что у него нет более добродетели и энергии.

Он не жесток или требователен к купцу, будь то иностранный или домашний.

У него четыре жены и сын по имени Махомед Хасан, теперь ребёнок.

У него есть только один брат, Азем-хан, обычно называемый Мир Азем-ханом, молодой человек, которому доверена делегированная власть, но чрезвычайно склонный к распущенности.

Хан удерживает в качестве заключённых, или скорее заложников, Шах Наваз-хана и Фати-хана, сыновей покойного Ахмед Яр-хана, которых он счёл необходимым предать смерти в начале своего правления или вскоре после того, но до сих пор помиловал во время четырёх восстаний и трижды простил.

Эти юноши находятся под лёгким ограничением, и хан взял одного из них с собой в поездки, тогда как другой остаётся в Калате, на попечении Дарогах Гул Махомеда.

Хан, кроме того, усаживает их справа и в дарбаре, своего собственного сына Махомеда Хасана помещая слева.

Он также обеспечил их жёнами, по крайней мере старшего, Шах Наваз-хана, который женился на дочери хаджакского вождя.

Эти два молодых человека являются единственными оставшимися потомками Мохабат-хана, старшего брата Насир-хана; по этой причине, хотя с ними обходятся доброжелательно, за ними бдительно наблюдают.

Гильджийский министр, Дауд Махомед-хан, хотел вовлечь их в то же уничтожение, которое постигло их отца Ахмед Яр-хана, и тем самым истребить линию, но Мехраб-хан не согласился.

ГЛАВА VI.

Отъезд из Калата.—Тахт-Бадшах.—Мулла Иззат.—Родинджох.—Гандаргхен.—Грубость погонщиков верблюдов.—Сохраб.—Дядя хана.—Места погребений.—Анджира.—Бопох.—Истоки реки Муллох.—Необычная слоистость.—Горам-Бават.—Шакаргаз, или сладкий тамариск.—Пештар-Хан.—Лишайники.—До-Дандан.—Джангхи-Кашта.—Пир-Лакка.—Газневийский хаджи.—Кил.—Но-Ланг.—Броды через реку.—Древняя крепость.—Река Муллох.—Пир-Чатта.—Проход Муллох.—Безопасность.—Опасность от разлившихся потоков.—Жители.—Продукты.—Рассмотрение с военной точки зрения.—Протяжённость.—Джелл.—Прибытие Каликдада.—Кандагарская кафила.—Пошлины.—Сборщики.—Размер.—Мошенничества купцов.—Угощение.—Вежливая просьба.—Город Джелл.—Рощи.—Гробницы.—Почва и продукты.—Магхасси.—Подразделения.—Вражда с риндами.—Ахмед-хан.—Его характер.—Распутство.—Земледельцы-джеты.—Танья.—Саннатар.—Хобары.—Ках-Шитар.—Сернистый источник.—Качи.—Шадия.—Пат.—Опасения.—Ринды.—Их набеги.—Спокойствие восстановлено.—Обелиски.—Мачулик.—Дера-Гхаиби.—Вали-Магомед.—Племя Чанди.—Услуги Талпурам.—Хаджи Биджар.—Неумеренные ожидания.—Скупость Талпуров.—Бедность Чанди.—Победы Вали-Магомеда.—Ахмед-хан просит его помощи.—Его враждебность к риндам.—Выговор от наваба-вазира.—Канал.—Отсутствие Вали-Магомеда.

Когда кафила была готова выступить, Каликдад проводил меня до неё, немного за городом. Он в общем рекомендовал меня добрым услугам погонщиков верблюдов, а особенно вниманию Якита, доверенного негра-ханагзады, которому было поручено ведать товаром. Товар состоял исключительно из марены и изюма. Для меня было приготовлено место на верблюде, чтобы я мог сидеть или лежать, как мне будет удобнее. Товар принадлежал Каликдаду и его компаньонам; верблюды же были наёмные. Кроме их погонщиков, других спутников у нас не было. В тот вечер мы проследовали в Тахт-Бадшах, небольшое открытое место, амфитеатром окружённое холмами. На многих близлежащих возвышенностях находились конические сооружения из камня, возможно погребальные, поскольку они казались слишком тщательно сложенными, чтобы считать их грудами, возведёнными пастухами для занятия и развлечения в часы досуга. Воду добывали из источника у Кох-Чекара, примерно в трёх фурлонгах отсюда; она нехороша, поскольку насыщена каким-то минеральным веществом. Непосредственно к западу от нас находился Кох-Зоар. Тахт-Бадшах означает «царский трон»: я не смог узнать, почему это место так называется; существует ли какое-нибудь относящееся к нему предание или совершается ли там какая-нибудь церемония при вступлении ханов Калата на престол.