Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том II

Чарльз Массон

Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том II

ЧАРЛЬЗ МАССОН

ПУТЕШЕСТВИЯ

ПО БЕЛУДЖИСТАНУ, АФГАНИСТАНУ

И ПАНДЖАБУ

ТОМ II

1842

ГЛАВА I.

Морские путешествия. — Майор Дэвид Уилсон. — Подготовка бумаг. — Использование их. — Замечания. — Табриз. — Сэр Джон Кэмпбелл. — Общество Табриза. — Багдад. — Карак. — Маскат. — Путешествие с капитаном Уиллоком. — Подход к Карачи. — Лок-джо. — Искусство накуды. — Опасность, встреченная у Карачи. — Поведение амиров. — Отказ в разрешении высадиться. — Стража. — Как они распорядились мною. — Высадка запрещена. — Приказы амиров. — Их политическая ревность. — Прибытие в Ормару. — Подарок от губернатора. — Представление ему. — Его приглашение. — Жилище. — Состояние губернатора. — Болезнь друга. — Упадок. — Балочский хан предлагает мне профессию врача. — Балочский хан предлагает мне службу. — Друзья. — Экскурсии. — Направление к Беле. — Проект. — Караван приходит. — Состав партии. — Хорошие новости. — Портрет снят. — Плохое состояние здоровья. — Проект. — Калатские купцы.

Из Карачи я переправился морем на донги в Маскат, а оттуда, на арабской багле, направлявшейся в Кишм в Персидском заливе, затем, перейдя остров, достиг Бассадора, тогда английской станции, где был радушно принят немногими проживавшими там моими соотечественниками.

Крейсер Почтенной Компании некоторое время спустя дал мне возможность отправиться в Бушир, где я оставался два или три месяца под гостеприимным кровом покойного майора Дэвида Уилсона, в то время резидента; и джентльмена столь высокого ума, что обладать его дружбой и уважением — обстоятельство, которым я всегда буду гордиться.

Там я составил из материалов, находившихся у меня, и по воспоминаниям ряд записок, относящихся к моим путешествиям и странам, через которые я прошёл, и они были пересланы правительству Бомбея или сэру Джону Малкольму, тогда губернатору.

Мне было известно, что ими воспользуются, но я не вполне уверен, что хотел бы, чтобы это было сделано, и сомневаюсь, что они принесли мне больше пользы, чем вреда.

Я могу лишь сожалеть, что эти документы, возможно, были искусно выставлены в поддержку необоснованных взглядов и честолюбивых проектов.

В некоторой степени я могу быть недоволен тем, что содержащиеся в них сведения послужили целям людей, которым недоставало великодушия признать это.

Из Бушира два месяца пути привели меня затем в Табриз, и там я встретил сэра Джона Макдональда, который незадолго до смерти посланника выехал в Бушир, и обнаружил майора, ныне сэра Джона Кэмпбелла, во главе миссии.

Мои обязательства перед этим джентльменом имеют более общий и более обширный характер, чем уместно было бы излагать на этих страницах; однако мне дозволено отметить, что если мои последующие труды оказались полезны науке, то именно благодаря его щедрости я был помещён в положение, позволившее мне их продолжать.

При сэре Джоне Кэмпбелле находились мистер, ныне сэр Джон Макнейл, и капитан Макдональд, племянник недавно умершего посланника, о котором я очень сожалел.

Почти, или даже более, двух месяцев я наслаждался обществом дружеского круга в Табризе, ценой чего стало приобретение нелюбви к грубым удовольствиям бродячей и странствующей жизни.

Затем я сопровождал капитана Макдональда в Багдад, где в течение нескольких дней нас щедро принимал полковник Тейлор, резидент, а затем мы спустились по Тигру до Басры, где к нам присоединился покойный капитан Фрэнк Гор Уиллок.

Из Басры мы приобрели карак, который с тех пор стал примечателен тем, что был силой захвачен в Бомбее, и затем перешли в Бушир, где я вновь имел удовольствие встретить майора Дэвида Уилсона, готовившегося отправиться по суше в Англию.

Капитан Макдональд договорился вернуться с ним, а капитан Уиллок и я сами заняли места на торговом судне из Бомбея, направлявшемся в Маскат, и приятный переход в одиннадцать дней привёл нас к якорной стоянке этого порта.

У дома Реубена бен Аслана, агента Бомбейского правительства, мы несколько дней приятно провели в посещениях имама и в беседах с местными жителями.

Капитан Уиллок нанял судно, чтобы доставить его в Мандви, а я занял место на арабской багле, направлявшейся в Карачи.

Я отплыл в день, назначенный для отъезда капитана Уиллока, в апреле 1831 года, и этот превосходный и добросердечный джентльмен сопровождал меня до моего судна и оставался со мной, пока оно не вышло из гавани.

Мы расстались, чтобы больше никогда не встретиться.

Шамаль, или северо-западный ветер, яростно дул с тех пор, как мы вышли из Маската, — и на седьмой день после отплытия мы подошли к замку Манора, стоящему на высоте у входа в гавань Карачи.

Была ночь, когда мы приблизились к нему, и мы бросили якорь у суши.

Во время этого плавания я страдал от лок-джо и должен был признаться, что не мог без труда ввести между зубами небольшие порции халвы, сладкого блюда Маската, как её называют, несколько корзинок которой я, к счастью, получил в подарок от имама капитану Уиллоку; и она в течение четырёх или пяти дней была моим единственным пропитанием.

Когда тризм возник от холода, его симптомы постепенно ослабли без помощи лекарств, и при приближении к Карачи скованность моих челюстей несколько уменьшилась, хотя она была ещё далеко не полной и естественной; и с тех пор я обнаружил, что склонен к повторению этого недуга.

В остальном переход был бодрым и приятным.

Арабский накýда, или командир донги, был умным и вежливым молодым человеком.

Желая поразить меня высоким мнением о своём мореходном искусстве, он ежедневно поднимался на скелет квадранта без стёкол и делал вид, что пристально смотрит на солнце; затем, сидя на коврике со своей парой циркулей, он измерял расстояния по своей карте.

Однажды один из команды, пытаясь поправить руль, который был в весьма плохом состоянии, оказался опрокинут за борт.

Пользуясь услугами своих спутников и после немалых хлопот, они сумели поставить его на место.

Можно заметить, что обычным торговым судном портов Аравии, Персидского залива, Мекрана, Синда и Малабара является донги.

Правильное арабское название, однако, — багла, или, как пишется у нас, bagal, то есть «бок» или «берег».

Она имеет небольшую осадку и приводится в движение тяжёлым латинским парусом; при изменении положения которого также необходимо переносить часть груза с одного борта на другой, чтобы обеспечить противовес, иначе судну грозит опрокинуться.

Команда донги составляет от шести до двенадцати человек, и это, вероятно, тот тип судов, который использовался в этих морях с отдалённой древности.

На следующее утро мы снялись с якоря и встали перед гаванью.

Когда гарнизон высоты Манора оказался непосредственно слева от нас, нас приветствовали крики гарнизона, находившегося в замке на её вершине.

Накýда, не понимая смысла этих криков и продолжая свой путь, люди отошли, или вооружились, или, как это называется, спустились со скал и дали несколько выстрелов из мушкетов поверх нас in terrorem.

Находясь достаточно близко, чтобы быть совершенно слышимыми, они повелительно потребовали, чтобы мы бросили якорь и спустили нашу лодку.

Накýда так и сделал и послал свою лодку к берегу.

Она вернулась с отрядом солдат.

Оказалось, что я был причиной этих действий; но каким образом эти люди могли знать, что я находился на борту, можно было объяснить лишь предположением, что какое-нибудь судно, отплывшее из Маската в течение тех немногих дней моего пребывания там и доставившее сведения о моих намерениях, направлявшееся или возвращавшееся в Европу, находилось в порту и собиралось отплыть в Карачи.

Стражу, повод для тревоги я впоследствии выяснил, охватило подозрение, когда им сообщили, что два европейских джентльмена находятся у устья Инда и хотят по реке пройти в Лахор, но амиры Синда до тех пор не решили позволить им пройти.

Этими джентльменами, как я впоследствии узнал, были капитан Бёрнс и его партия.

Главный из солдат, который меня узнал, обнял мои ноги и сказал мне, что будет хорошо со мной обращаться.

Он отвёл накýду к городу и велел ему сообщить, что прибыл старый гость.

Он добавил, что сомневается, позволят ли мне высадиться.

Тот ушёл и вскоре вернулся, принеся от губернатора сообщение, что приказы амиров были определённо не допускать высадки ни одного европейца в Карачи и даже не впускать его в гавань, но что я буду должным образом снабжён деревом, водой и другими необходимыми вещами.

Я объяснил, что приказы амиров относятся к военным кораблям, а не к отдельным лицам; но этот взгляд не был принят.

Тогда я попросил, чтобы сообщение о моём прибытии с письмом от меня было послано амиру Насир-хану в Хайдарабад.

Этому также воспротивились.

Наконец солдаты удалились, трое из них остались на борту в качестве стражи надо мной, так что я не должен был терпеть возможности покинуть судно.

Накýда отремонтировал его судно и, по возвращении в полдень, с разрешения губернатора ввёл донги в гавань и так близко к берегу справа, что при отливе оно осталось на песке.

Двое из трёх солдат при мне были столь мало склонны к вежливости и были настолько впечатлены чувством собственной значительности, что я приказал команде не давать им ничего есть; поэтому, проведя два дня голодными, они были вынуждены позвать рыбацкую лодку, в которую пересели, и вернулись к гарнизону в Маноре, оставив лишь одного солдата.

Поскольку он был довольно почтителен, его нужды были должным образом удовлетворены.

Однако в течение двух или трёх дней, наблюдая за моими аптечками, он не был удовлетворён, пока я не дал ему лекарства, хотя оно ему вовсе не было нужно.

Сомневаясь, представилась ли бы хорошая возможность избавиться от него, я дал ему сильную дозу джалаппы, на которую его весьма чувствительные внутренности были столь же рады, как и я, что он позвал рыбацкую лодку и присоединился к своим спутникам.

Мы оставались ещё два или три дня в гавани, но больше нас не удостаивали стражей.

Это приключение в Карачи, неожиданное с моей стороны, несколько озадачило меня.

Я не видел иной возможности, кроме как вернуться в Маскат, а оттуда, если возможно, достигнуть Бандар-Аббаса и с этого пункта через Керман и Йезд попасть в Систан, Кандагар и афганские страны.

Шамальные ветры, однако, были прямо встречными, и нам пришлось рассчитывать на утомительное и даже опасное обратное плавание в Маскат.

Я заключил соглашение с сумманийцем, несколько месяцев спустя после моего отъезда от которого губернатор Карачи при моей просьбе о приезде его хозяев из Хайдарабада, пославших ему приказы, полученные после моего отбытия, чтобы оказать мне все почести в Хайдарабаде и позволить мне без расходов следовать по дороге.

Они также сурово упрекнули его за то, что он не позволил, в первом случае, высадиться беззащитному и безоружному чужестранцу, у которого, по его собственным словам, не было ни слуг, ни оружия, ни ящиков.

Справедливости ради амиров Синда следует заметить, что, как бы ни были политически ревнивы к европейцам, они не столь лишены здравого смысла или человечности, чтобы при любой возможности мешать защищённому ими чужестранцу, которого случай или необходимость могли привести на их территории.

Об этом я имел опыт.

Я свободно прошёл через их страну и прожил в полной свободе и безопасности в их столице.

Их политическая ревность к европейцу обусловлена их страхами перед его властью; и эти страхи искусно поддерживаются немногими заинтересованными лицами среди них.

Надо признать, что невежество и легковерие амиров делают их лёгкой добычей.

Меня удивило узнать, что эти правители царства верят, будто полк солдат можно запереть в обычном ящике: если у европейца нет такого предмета в его владении, они смотрят на него с гораздо меньшим недоверием.

Такие праздные представления, очевидно, были бы рассеяны более тесным общением и лучшим знакомством.

Наш накýда не стал ждать груза, и мы снялись с якоря и вышли в море при довольно благоприятном ветре.

Мы, однако, прошли немного и, ещё при дневном свете, миновали небольшой скалистый остров, который синдцы называют Чарна, а на закате, оглянувшись, едва могли различить снежно-белые стены замка Манора.

К вечеру земля почти скрылась за кормой.

Шамаль непрерывно дул; так что после многих дней пути, продвигаясь понемногу и прижимаясь к берегу и становясь на якорь ночью, мы прибыли к порту Ормара, куда вошли за водой.

Накýда отправился на берег, и, когда я собирался пересказать рассказ о моём отпоре в Карачи, который теперь произвёл бы весьма необычное впечатление, он принёс от губернатора, Фати-хана, приславшего меня в подарок ящик яиц, приглашение высадиться.

Страна, как мне сказали, была независима от Синда, и мне следовало ожидать безопасности в Калате или в любом другом месте, которое я мог бы предпочесть.

Я, сопровождаемый Чули, был представлен губернатору, которого обнаружил сидящим под старой стеной вместе с кругом жителей вокруг него.

Среди них был накýда.

Губернатору было около сорока лет; худой и смуглолицый, с любым иным, кроме располагающего выражения, и нисколько не улучшенный длинными чёрными волосами.

Он возобновил предложение услужить мне, сделанное Чули, и пожелал, чтобы меня считали его гостем в моём собственном лице и его рабом — моим рабом, — человеком обыкновенным, но, как я впоследствии обнаружил, с располагающими манерами и умеющим внушать доверие.

Я решил тотчас остаться в Ормаре, надеясь оттуда суметь добраться до Калата; и хотя предвидел вероятность приключения, всё же, уверенный в своей удаче, пошёл на него.

Увидев жалкое состояние хижин, составлявших город, я осведомился о жилье; мне указали старую башню полуразрушенного форта; другая башня, их было две, была занята Фати-ханом лично, тогда как внутри ограды находилась хижина, резиденция Балоч-хана, которого я впоследствии обнаружил вторым губернатором наряду с Фати-ханом.

Моя квартира была очень безумной и достигалась по лестнице, однако, как бы то ни было, она казалась наиболее пригодной из имевшихся; кроме того, она имела преимущество составлять часть правительственного дома и потому пользовалась его защитой.

Мои вещи были присланы с донги; и молодой арабский накýда простился со мной, настойчиво поручая меня попечению Фати-хана и говоря ему, что я был особым другом имама Маската и что тот прибудет в следующую муссонную пору, чтобы узнать, как со мной обошлись.

Я обнаружил, что в Ормаре есть один европеец, среди моих знакомых.

Вскоре я обнаружил, что главной целью Фати-хана, приглашая меня стать его гостем, было избавиться от недуга, который иногда мучил его, — опухоли мошонки, случавшейся всякий раз, когда он предавался финикам, халве или иной неподходящей пище.

Я желал ему воздержаться от такой пищи, но, по его словам, это было невозможно.

Поэтому я назначил ему лекарства; но он находил их неприятными и прекратил принимать.

Моё присутствие, следовательно, мало ему помогло, поскольку он упорствовал в снисходительности к своим азиатским аппетитам и удерживал их последствия в своём животе-горшке.

Будучи считанным табибом, или врачом, я имел множество пациентов, некоторых из которых мне удалось вылечить.

Наконец моя репутация стала падать, поскольку я посоветовал одному человеку, обратившемуся за джулабом, или слабительным, — мои лекарства были исчерпаны, — выпить стакан морской воды.

Ночью, когда я сидел в своей башне и Балоч-хан со свитой сидел внизу на площадке, я услышал, как они обсуждают этот случай.

«Ап дерья бор», — сказал один, — «пей морскую воду».

«Ап дерья бор», — сказал другой, и все разразились смехом, в котором я не мог удержаться от участия, хотя и рисковал быть подслушанным ими.

Балоч-хан предложил, и все согласились с ним, что я никакой не табиб, а моим назначением было осматривать страну.

Я оставался более месяца в Ормаре, живя в башне, как и мог, чтобы обмануть скуку.

У Балоч-хана было два сына, младший из которых, юноша около семнадцати лет, был моим спутником в башне и в моих прогулках.

Он имел хороший нрав и мог читать и писать по-персидски; с его помощью я составил небольшой словарь балочского диалекта.

С жителями города я обычно не забывал ни одного случая проявить вежливость и внимание.

Кроме того, я подружился с двумя или тремя балочскими семьями, жившими в палатках возле колодцев за городом.

Они держали коз; и всякий раз, когда я навещал их, мог рассчитывать на то, что меня угостят чашей молока или пахты.

Случайные посетители приезжали из джангала, и я расспрашивал их о местностях, их племенах и соседях.

Дважды я поднимался на высокий холм Араба, который завершает полуостров, на котором расположена Ормара; но в другое время был вынужден ограничивать свои прогулки песчаными пляжами по обе стороны полуострова.

Когда бушевал шамаль, а обычно это происходило с чрезвычайной силой, мне не оставалось ничего, кроме как оставаться в своей башне и развлекаться, насколько мог, своими бумагами и беседой друзей.

Я тщательно воздерживался, находясь в Ормаре, от демонстрации денег, утверждая, что в своих медицинских занятиях зависел от снабжения меня необходимым, хотя старался давать более чем равноценную отдачу за всякую оказанную мне любезность и не позволять ни одной услуги оставаться неоплаченной.

Я мог приобретать себе всё это, имея при себе несколько ножей и разнообразные безделушки, которые также ценились выше денег.

Двое губернаторов происходили из племени мирвари у балочей, наиболее почтенного в этой общине, к которому принадлежали и калатские ханы.

Они были оба уроженцами Колвы, в провинции Джоу, к западу от Белы; и хотя Фати-хан состоял с Балоч-ханом в отношениях зятя, между ними существовала неприязнь, возможно из-за ревности и соперничества за власть.

Семья Балоч-хана жила вместе с ним в Ормаре и состояла из жены, уважаемой женщины, двух сыновей и дочери; последняя, статная молодая девушка по имени Габи, была обручена с молодым человеком в Пассани, соседнем небольшом порту к западу.

Семья Фати-хана проживала в его родном месте Колве.

Однажды случилось так, что ко мне прибыл его сын, которого он привёл перед собой; перед воротами форта лежали два или три старых корабельных орудия, на которых, как выяснилось, был заряд.

При первом выстреле обрушилась большая часть ворот, и моя старая башня так зашаталась над моей головой, что я спрыгнул на площадку, не пользуясь лестницей.

Увидев разрушение ворот, остальные орудия оттащили на значительное расстояние, а затем выстрелили.

Я размышлял, каким образом мне покинуть Ормару, когда Балоч-хан сообщил мне, что собирается отправиться в Джоу и, если я решу сопровождать его, он доставит меня оттуда в Белу, в Ласе.

Я хотел посетить Джоу, услышав от моего молодого друга, его сына, что там существуют развалины древнего города, среди которых находились монеты и прочее, и, как было сказано, сохранились необычайные остатки.

Я выразил Балоч-хану удовлетворение тем, что буду сопровождать его в Джоу, и попросил его нанять для меня верблюда.

Когда стало известно о моём предполагаемом отъезде, многие жители города заклинали меня не доверяться власти Балоч-хана.

Чули также заявил мне, что я собираюсь сделать роковой шаг; что он убеждён в злых намерениях Балоч-хана, особенно поскольку верблюд, который якобы был нанят для меня, на самом деле принадлежал ему самому, а погонщиком был его раб.

Наконец Фати-хан послал за мной и настаивал, что, поскольку я был особенно его гостем, он считает себя ответственным за мою безопасность и что ему не нравится мысль о моём отправлении с Балоч-ханом.

Он добавил, что если я подожду ещё месяц или два, он сам отправится в Джоу.

Я уступил таким представлениям, и старый грешник Балоч-хан, — ибо его волосы были посеребрены возрастом, — уехал в путь.

Когда стало известно, что я остался, все поздравляли меня и, казалось, единодушно соглашались, что я избежал гибели.

Сыновья Балоч-хана, как я заметил, были недовольны мыслью о моём сопровождении их партии, поскольку из дружеских чувств, существовавших между нами, я, вероятно, мог ожидать, что они сдержат молодых людей от неприязни ко мне, если бы меня постигло какое-либо зло, тогда как их долг и уважение к отцу мешали им сообщить мне, что у меня есть основания не доверять ему.

Несколько дней спустя из Маската прибыла сумманийская донги, и я решил отплыть на ней к месту её назначения.

Соответственно я простился с Фати-ханом и моими друзьями из Ормары; первый попросил меня обязать его копьём, которое я с удовольствием ему отдал.

Мы снялись с якоря около девяти утра, при сильном шамале, но в нашу пользу, и имели быстрый переход вдоль берега.

К десяти или одиннадцати часам следующего дня мы подошли к гавани Суммани, вход в которую затруднён песчаными банками, над которыми проходит постоянный прибой.

Наш накýда совершил небольшую ошибку в своём курсе и вывел свою донги прямо на песчаные банки; он увидел свою опасность, но, крикнув «Такова Кхода» («По милости Божьей»), храбро направил судно среди прибоя.

Затем последовала краткая борьба, и в следующее мгновение мы оказались на плаву в спокойных водах гавани; накýда, ликуя и поздравляя себя с удачным экспериментом, поскольку, по его словам, на банке не было даже одного газа воды.

Переход был столь же приятным, сколь быстрым, и для нас, людей, не слишком щедрым, поскольку, будучи известен как табиб, меня занимал привилегированный человек и от меня не слишком много требовали как от обычного гостя, в доме Джамала, спутника на донги, и поскольку вскоре распространились сведения о прибытии ферингийского табиба, я довольно энергично приступил к врачебной практике.

Я совершил несколько неожиданных и необычайных исцелений, ибо, если сам чувствовал себя в безопасности и знал заболевание, которое мне предстояло лечить, я не упускал случая сделать добро, и моя известность настолько возросла, что ко мне приезжали пациенты из дальних холмов.

У меня был необычный случай из холмов — представительная женщина, жена богатого лумри, часть лица которой стала белой.

Муж предложил двух верблюдов, если мне удастся своим искусством вернуть первоначальный цвет.

Я заметил, что дама выглядела бы лучше, если бы стала совершенно белой.

Они оба улыбнулись, но не поддались убеждению, что чёрный цвет не предпочтительнее.

Этот случай, разумеется, превосходил мои способности.

Я переехал из дома Джамала в нанятое помещение на базаре.

Дверь имела решётку, так что я жил скорее в клетке, чем в доме.

Я приобрёл множество знакомых, и многие индусы были весьма услужливы, особенно двое — Тах Мал и Кимджи.

Я жил в полной безопасности и свободе.

Во время моего пребывания правивший джам, или глава Ласа, провинции которого Суммани является портом, прибыл сюда, ведая делами своей матери из столицы, Белы.

Я посетил его и нашёл умного ребёнка, который приветствовал меня словами «Кхуш Амадид», или «Вы желанны», и я послал ему несколько картинок, которые очень его порадовали.

Этот случай двора помог расширить круг моих знакомств, и среди чиновников правительства я нашёл много простых и грубых, но всё же хороших и достойных людей.

Араб Вакил, один из главных людей маленького государства, был такого рода; и Джам Динар, родственник джама, соединял со своими другими хорошими качествами значительную обходительность манер.

Однажды, с помощью фотоаппарата-люциды сняв портрет молодого индуса, сына моего друга Тах Мала, я, как выяснилось, был донесён одной даме, дхаи, или кормилице молодого джама; и она не успокоилась, пока не получила своего изображения.

Каким образом это следовало осуществить, было затруднением.

Для дамы положения этой почтенной дхаи не было обычаем допускать к себе постороннего мужчину; кроме того, она пользовалась особой репутацией приличия и деликатности поведения, чем очень гордилась.

Более того, когда я обнаружил необходимость, чтобы я был полностью убеждён в чистоте её ума и возвышенности чувств и никоим образом не подозревал, что столь распространённая слабость, как тщеславие, могла породить желание увидеть свои прекрасные черты на бумаге, я охотно обещал всё и изобретательность джукинки, служившей даме и выступавшей в этом деле в роли посредницы, привела к желаемому концу.

Она должна была поверить, что у неё слабые глаза и что их можно вылечить лишь если я помещу камеру-люциду на определённом расстоянии от них, а я должен был поверить, что, принимая во внимание только то, что я являюсь табибом, дама слишком благовоспитанна, чтобы нарушить этикет и признаться в моём присутствии.