Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том II

Кроме того, я должен был поверить, что она не знала, что будет снят её портрет, но что, как я ей объяснил, с помощью камеры-люциды её зрение должно было улучшиться.

Когда всё было устроено и представилась удобная возможность, джукинка ввела меня к этой даме; и я нашёл женщину весьма почтенной наружности, если не столь красивую, как её ласкательные донесения заставляли меня ожидать.

Она была весьма мужественна и достойна, но, подобно мне самому, сохранила своё лицо без белил.

Она говорила быстро по-персидски, и для такой страны была женщиной высшего сорта.

Я сумел заниматься делом терпимо хорошо и сделал рисунок, который довёл до совершенства у себя дома и который, как мне сказали, джукинка отвечала цели — доставить ей удовольствие.

Мне пришлось исправить некоторую выступающую часть носа, которая, однако, была обязана не ошибке меня или моей люциды, ибо она существовала в натуре.

Сезон года был не самым благоприятным, однако я не находил жару неудобной в Суммани; тем не менее здоровье моё несколько страдало, и я постепенно слабел, хотя и не имел явного или определённого недуга.

Поэтому я думал покинуть Суммани и собирался нанять вооружённую партию лумри, за плату в сто рупий, чтобы сопроводить меня в Шикарпур.

Эти люди, хотя и желавшие предпринять это дело, откровенно признались, что в силу вражды некоторых племён, через которые мы должны пройти, и того, что существует возможность столкновения, уверили меня, что в таком случае я должен буду пострадать последним, чему я мог поверить, и уже собирался утвердить сделку с ними и предаться случаю, когда несколько патанских купцов из Калата прибыли в Суммани из Карачи.

Это было счастливое обстоятельство, так как оно дало мне возможность посетить Калат, и я питал надежду остаться своим здоровьем и силами в его прекрасном климате, когда смогу отправиться в Кандагар, Кабул или куда ещё случай или склонность могут побудить.

ГЛАВА II.

Лёгкость приобретения знакомств. — Удивление купца. — Моё превращение. — Обмен приветствиями. — Беседа. — Решимость. — Уверение в покровительстве. — Каликдад. — Вежливость индуса. — Состав партии. — Оставляем Суммани. — Лиари. — Страна. — Патти. — Умман-ди-Гот. — Окрестности Белы. — Появление Белы. — Резиденция Джама. — Могилы. — Выдвижение партии. — Хорошая воля Каликдада. — Его беспокойство. — Отправление из Белы. — Несчастье в пути. — Возвращение Каликдада. — Прибытие в Валипат. — Каликдад вновь присоединяется. — Уммаин. — Пурали. — Примечательный могильник. — Холмы Шехер-Кохран Ват. — Пинг. — Остановка в холмах. — Деревья. — Самшир-хан. — Балочи. — Каликдад приветствует. — Встреча с нашей партией. — Неприятности ночью. — Орнатч. — Орнатчская река. — Торкебур. — Холмы. — Вода. — Посетители. — Буря. — Баран-Лак. — Места погребения. — Караит. — Население Вада. — Сирдары. — Равнина Вад. — Налл. — Его предполагаемая древность.

Способ, которым началось моё знакомство с патанскими купцами, может показать ту лёгкость, с которой в большинстве случаев можно завести знакомства, если не друзей, среди торговых классов афганцев.

Я сидел один в нанятом помещении на базаре Суммани, когда один из купцов, крепкий пожилой человек, вошёл, подошёл ко мне в передней части моего жилища, очевидно намереваясь обратиться ко мне, но после короткого взгляда развернулся и пошёл прочь.

Дело было так: я сидел, скрестив ноги на моей чарпаи, или койке, и, согласно местной моде, без рубашки; и, будучи не в лучшем расположении духа ни к себе, ни к миру, мой вид был не слишком располагающим.

Я догадался о причине резкого ухода купца и, чтобы быть готовым на случай другого посещения, оделся в чистую белую одежду, более соответствовавшую обстоятельствам.

Я выпил немного напитка из сверкающего стакана, по умолчанию называвшегося чилим, а передо мной лежали две или три книги.

Через короткое время патан появился снова, вероятно без всякого намерения обратиться ко мне, кого он отверг как находящегося ниже его внимания, но случайно направив взгляд на меня, он казался совершенно поражённым моим превращением; и прежде чем успел оправиться от удивления, я обратился к нему с учтивым и звучным «Салам алейкум».

Он, разумеется, ответил соответствующим приветствием «Алейкум салам» и приблизился ко мне.

Я пригласил его сесть, и последовал короткий разговор, в котором я выразил желание покинуть Суммани, а он сказал: «Почему бы тебе не сопровождать меня в Калат?»

Я спросил, когда он намеревался отправиться, — «Сегодня вечером», — и «уехал».

Моё решение было принято мгновенно, и я принялся укладывать свои вещи.

Вскоре после этого меня посетили ещё четверо афганцев из партии, и они засвидетельствовали удовольствие оттого, что я собираюсь быть их спутником.

Затем я пошёл на базар, устроил денежные дела и нанял верблюда за две рупии, чтобы доставить меня до Белы.

Я вновь сидел в своей комнате, когда купец, которого впервые видел, снова прошёл мимо и, заметив мои вещи уложенными для движения, спросил меня: «Ты идёшь со мной?»

Я ответил: «Во имя Бога, иду», после чего он схватил меня за руки и, приложив их к своим глазам, уверил меня, что он будет мне «как кисмат», и дорога, и от Калата предоставит мне возможности найти спутников в Кандагар, Кабул или куда угодно, как я сочту нужным.

Имя моего нового друга было Абдул Калик, и он оказался главным человеком партии.

Другой уроженец Калата по имени Иддадулла также посетил меня; и у меня никогда не было оснований менять благоприятное мнение о его характере, которое я тогда составил.

К вечеру, уже прежде ужинав вместе с моим достойным индусским другом Тах Малом, который во время моего пребывания был неизменно внимателен, я оседлал своего верблюда и присоединился к калатской партии, занимавшей старую дхармсалу близ колодцев за городом.

Мой другой индусский друг Кимджи сопровождал меня туда и по дороге спросил, не следует ли ему поговорить в мою пользу с патанами.

Я сказал, что удовлетворён ими и что это не нужно.

По прибытии почтенный человек не мог удержаться и устроил несколько замечаний, которые вызвали новый протест услуг и внимания со стороны Абдул Калика и Калифа Иддадуллы, причём последний заявил, что никогда не видел балати, но сердце его радовалось.

Партия, к которой я теперь присоединился, состояла из жителей Калата, за исключением одного Юсуфа, уроженца Кандагара.

Первым был Каликдад.

Он был плохо сложен и добродушен и был временно устроен верхом на верблюде, кобыле, принадлежавшей ему и находившейся под откормом ради пастбища.

Впоследствии я узнал, что он был одним из четырёх братьев, которые в товариществе владели богатым домом.

Фаиз Ахмед, как они занимались торговлей; и что у них были сараи в Карачи и Кандагаре.

Следующим был Калифа Иддадулла, весьма почтенный молодой человек; он ехал на превосходной мари, или бегущей верблюдице, которая также несла его спутника, Пир Бакша, возвращавшегося с паломничества в Мекку.

Он видел Бомбей и был полон чудес тамошних диковин.

Под покровительством Калифы Иддадуллы находился молодой человек из Калата Насир-хан, у которого до этого времени не было дел ни дома, ни за границей.

С нами также был Махомед Рафик, который ехал один на хорошей мари и был добрым молодым человеком; в пути он был одет довольно грубо, но я обнаружил в Калате, что он имел красивую внешность; и, выражая удивление благоприятной перемене в его костюме, мне сказали, что он недавно женился.

Все вышеупомянутые были афганцами племени Баби, и с ними находился один человек, как я полагаю, Юсуф, афганец из Кандагара.

Этот последний человек был тучен и добродушен и, казалось, выполнял обязанности повара для партии.

Мы ели сообща и считали себя особенно товарищами.

Кроме того, был один Фаиз Махомед, почтенный купец из Калата, ехавший на хорошей лошади, с которым были два или три слуги, также верхом, и столько же верблюдов.

За ним следовал один наваб, который ехал или гнал перед собой осла.

Фаиз Махомед был одиноких привычек или принадлежал к другой заи и не смешивался с Баби.

Он лишь держался возле нас во время дневного пути, так как это было необходимо для его безопасности.

Мы покинули Суммани и, миновав низкие песчаные холмы, окружающие его, вышли на ровную равнину Ласа.

Вскоре мы вошли в более зелёные рощи, и великолепный дедар, большой куст тёмно-зелёного цвета, называемый ирани, и газ, или тамариск, — здесь кустарник.

Через три или четыре косса дедар сменился хейтом, или каперсовым деревом, и ещё немного дальше растительность стала более пышной, когда мы приблизились к Лиари, где остановились в рощице мимоз, к востоку от деревни.

Мы прошли десять косов, или пятнадцать миль.

На этом расстоянии воду нашли только в одном месте, в слоу, а там неприятную.

Лиари — небольшая деревня, содержащая около двадцати глинобитных домов, населённых индусами, и восемьдесят хижин — обителей махометан.

У неё имеется мануфактура соли.

За Лиари джангал образован газовыми кустами, смешанными с высокой травой.

Через три или четыре косса она уменьшается, и равнина становится усеянной каперсовыми деревьями.

Видны попугаи, голуби, майны и другие птицы.

В двух или трёх местах мы проходили земли, которые когда-то обрабатывались, но теперь не было урожая или признаков его.

Иногда встречалось несколько хижин лумри и, кроме нескольких бабулов, или мимоз, и куч земли в некоторых местах, нам бросалось в глаза то, что здесь, как и на местах прежних деревень, не было более положительного доказательства того, что страна когда-либо была лучше заселена.

Наконец мы достигли реки Пурали и пересекли её скудный поток, текший широким руслом, ограниченным высокими берегами, и остановились под тенью нескольких больших газовых деревьев.

Это место называлось Патти и считалось находящимся в десяти косах от Лиари.

Примерно в двух милях справа от нас был небольшой город Утал.

Проходя по джангалу на берегу реки, Утал стал ясно различим.

Короткий переход вновь привёл нас к реке слева, но мы не пересекали её.

Страна сохраняла те же черты — ровная поверхность и джангал; последний, возможно, немного более лесистый.

Наконец мы остановились в Умман-ди-Гот, пройдя четырнадцать косов.

Здесь находилось около шестидесяти хижин махометан.

Дорога до Белы шла через равнину, образованную либо жирной почвой, либо естественно или искусственно заросшей колючим кустарником.

Возделывание по обе стороны дороги было довольно общим, но земля теперь большей частью залежная.

Несколько полей джавари и хлопка лишь показывали продуктивную растительность.

Деревья джангала становились более редкими с приближением к Беле, и среди них преобладал перу, бросавшийся в глаза тёмной и плотной зеленью.

На дороге встречаются несколько хижин, построенных из соломы и циновок, конусообразной формы.

Примерно в миле от Белы джангал впервые позволяет увидеть её, что довольно привлекательно: резиденция Джама возвышается заметно над прочими домами города.

Большой купол Джамовой мечети также имеет красивый вид.

Джангал снова закрывает её из вида, пока мы не достигнем древнего русла Пурали, на противоположном берегу которого она стоит.

С ближнего берега открывается ещё интересный вид.

Мы пересекли глубокое и широкое русло старого потока, которое теперь является местом обширного земледелия, и разместились в квартале на его берегу, к западу от города, который он возвышенно обозревал, будучи построен на холме.

Резиденция Джама из сырцового кирпича и окружена высокими зубчатыми стенами, по углам которых возвышаются круглые башни.

Дома города также из сырцового кирпича и имеют лишь земляной пол.

Все они снабжены дымоходами для отвода дыма от огня, как это обычно бывает в пакка-деревнях Ласа, а также в Карачи в Синде.

Эти удобные придатки обращены к югу и представляют собой либо грубые оригиналы, либо неуклюжие подражания более изящным сооружениям, называемым бадгир, или ловцами ветра, в Бандар-Аббасе, Бушире, Ширазе и других городах Персии.

БЕЛА, СТОЛИЦА ЛАСА.

Бела содержит около трёхсот домов, одна треть которых занята индусами.

Предметы обычной необходимости здесь имеются в изобилии, но предметов роскоши мало, а следовательно, они дороги.

Есть в городе двадцать семь или двадцать восемь махометанских гробниц.

К западу от города, над развалинами Меса Налани, и примерно в двух милях на восток, тянутся старые руины.

Город получает воду из колодцев, некоторые из которых горькие, а другие из старого русла Пурали, где поля овощей и табака, с рощами из финиковых деревьев.

К западу от города есть несколько финиковых деревьев, дающих иной плод, но производящих превосходный результат при близости пчёл.

Городские сады снабжены Джамом, наполнены главным образом кхехтом, манго, подорожником, апельсином, цитроном и оливковыми деревьями.

Из Белы партия отправилась вперёд примерно на один кос, ради удобства кормёжки; Каликдад, Махомед Рафик и я, задержавшись позади, должны были присоединиться к ним на следующий день.

Именно из-за моего пребывания произошла эта разлука, поскольку верблюд, нанятый для доставки меня до Хоздара, не выступил, как обещали.

Каликдад, который проявлял к нам интерес, особенно часто говорил из-за своей живой и без колебаний манеры, в которой я поставил себя под его покровительство, не стал слушать, чтобы я остался разочарован в пути в Калат, хотя я протестовал против того, чтобы он терпел какие-либо неудобства.

Прошло три дня, и парень, нанявший своего верблюда и получивший часть платы, не появился.

Так случилось, что другого нанять мы не могли.

Молодой человек из Белы, слишком опасный и без связей или личного знакомства с горными племенами, вознамерился предпринять это.

Каликдад сильно беспокоился, как бы его спутники из-за ограниченного запаса провизии не были вынуждены продолжить путь; всё же он не мог и подумать покинуть меня, утверждая, что переход через них одним человеком мог быть трудным для меня, если только не в хорошей и ответственной компании.

Наконец человек привёл своего верблюда.

Мы закрепили животное, и его хозяин под каким-то предлогом вернулся в свою деревню, обещая быть готовым выступить с нами вечером.

Он не был пунктуален.

Обладая верблюдом, мы покинули Белу; я сидел на нём, а Каликдад и его кобыла шли пешком, и Махомед Рафик, pro tempore, также был пешим.

Я был лишь безразлично приспособлен на своём новом животном: его седло было неудобным, и, не проехав очень далеко, поворачиваясь кругом, я опрокинулся и вместе с багажом свалился на землю.

Каликдад, перестав смеяться над моей комической ситуацией, сказал, что действительно будет лучше, если он вернётся в город и купит верблюда, для чего он прежде уже вёл переговоры.

Случайно в этой поездке мне ежедневно подавали в одном и том же порядке, пока, будучи бардаром, или погонщиком верблюдов, я не начал сомневаться, будет ли разумно держать темп с остальной партией, поскольку намеревался скорее попасть в Калат длинными и быстрыми переходами.

Я согласился, и добродушный купец отправился назад пешком, дав мне свою кобылу, а Махомед Рафик устроился на верблюде.

Мы вдвоём пошли дальше к Валипату, примерно в трёх косах, где надеялись найти наших спутников.

Каликдад, с его покупкой, должен был присоединиться к нам как можно скорее.

Примерно в миле от Белы мы миновали небольшую деревню из нескольких глинобитных хижин справа от нас и затем, будучи довольно ночью, пересекли сухое русло горного потока и остановились на противоположном берегу.

Махомед Рафик взял повод кобылы, и, привязав верёвку верблюда к моей руке, я завернулся в свою арабскую накидку и пошёл спать.

Ночью нас разбудили крики, оказавшиеся от Каликдада, который приветствовал нас.

Мы вернули их, и вскоре он прибыл на превосходной мари в сопровождении продавца, молодого саияда из Белы.

Последний получил цену своего верблюда — шестьдесят рупий — и покинул нас.

На рассвете мы отправились к нескольким домам рядом, где Каликдад был соответственно принят и узнал с сожалением, что наша партия продолжила свой путь.

Валипат, где прибыло наше животное и вокруг него, был собственностью Джами Динара, прежде упомянутого как родственник Джама Ласа.

Он отсутствовал, но, будучи другом Каликдада, распорядился заранее до нашего прибытия, и нас гостеприимно приняли.

Здесь был большой сад деревьев нариндж и два или три пипала, называемых здесь догхари.

К тому же здесь было хорошее земледелие риса, земля достаточно орошалась каналом, выведенным из Пурали, который был достаточно полноводен и силён, чтобы вращать мукомольную мельницу.

После полудня мы покинули Валипат, Каликдад на своей мари, а я и Махомед Рафик на моей недавней покупке; нанятый верблюд был оставлен людям Джама Динара до востребования владельцем.

Вскоре мы подошли к низким холмам впереди, под которыми было несколько хижин и небольшое возделывание.

Отсюда мы некоторое расстояние следовали по руслу Пурали, заросшему стволами и ветвями деревьев, то зелёных с листвой, когда текло немного воды, то мёртвых пней живых тамарисков и кустов, образующих острова, когда поток полон.

В это время он был ничтожен, не превышая двенадцати-пятнадцати ярдов в ширину и не более чем по колено.

Покинув реку, дорога некоторое время шла через место погребения, замечательное своей протяжённостью и множеством надгробий, которые были построены во всевозможных формах — квадратных, круглых и продолговатых.

Их пределы определялись обломками серого известняка, а внутренние поверхности были выложены разнообразными узорами, составленными из мелких блоков белых камней, которые не были раствором.

Это не недавние памятники, но из частого их смешения с местами, описанными более крупными камнями и явно предназначенными для масджитов, они могли быть махометанского происхождения; и, чтобы судить по большой их численности, можно предположить, что здесь происходил какой-то серьёзный конфликт.

За этим тихим городом мёртвых мы вошли в беспорядочное нагромождение низких земляных холмов, ограничивающих с севера равнину Ласа и через которые Пурали прокладывает разрушительное русло.

Возвышаясь над ними с обеих сторон, видны более высокие хребты.

Южный представляет собой шесть-семь миль отдалённую границу между Синдом и Балочистаном.

Впереди у нас были два отдельно стоящих возвышения сходного вида, одно имеющее на вершине перпендикулярную фигуру, напоминающую совершенно квадратную вершину, а другое прямо напоминающее башню.

Подойдя к ним, оказалось, что это массы земли в русле потока.

Это были причудливые следствия, произведённые на мягкой почве разрушительными течениями, которые мы впоследствии часто наблюдали среди холмов, образованных из осадочных пород.

Из-за наших задержек мы присоединились к партии поздно, а поскольку всё это время был лишён обуви, так как мои сандалии разорвались, я испытал от каменистой дороги некоторое неудобство.

Мы остановились в небольшой дара, или просторном водотоке, называемом Бохер.

Возобновив путь при дневном свете, мы прошли несколько миль по тому же водотоку.

Мы миновали место, называемое Пинг, где было несколько бер-деревьев и изобилие родниковой воды; здесь мы увидели попугаев, и разнообразие птиц называлось мита.

Дара закрылась, и мы пересекли низкий холм в другой, по которой шли, пока солнце не поднялось очень высоко; затем, наполнив наши массáки, или бурдюки, водой, которой было много и хорошего качества, мы сошли с дороги и отдыхали в укромном месте во время дневной жары и готовили пищу.

Наше уединение было среди больших количеств рыбного растения, разнообразных алоэ, и впервые я увидел цветки растения сангли — одиночные, белые или скрытые, некоторые с соломенными и, как нам напоминали соседи, названиями.

Деревья преобладали среди холмов, это тамариск, перу, дедар, ним, чёрно-белый бабур и другие мимозы, вместе с полезным рыбным.

Кенатти, или пальма-христи, также иногда окаймляет ручьи.

Иногда мы поднимали дикого кабана и куропаток или татар, которых было много.

Во время движения в этот день мы встретили человека, шедшего без обуви, который, как мне сказали, был Самшир-ханом, сыном Алим-хана, вождя горных племён, и который мог собрать большие силы.

Он был знаком с Каликдадом и присоединился к нему, встретив нас в столь удобном месте.

Позднее мы повсюду по холмам видели партии балочей, вооружённых и верхом на мари.

Ничего не произошло кроме обычной рутины приветствий и расспросов.

Каликдад всегда начинал разговор с этими людьми, складывая руки и повторяя фатиху.

В этих встречах мы могли узнать кое-что о наших друзьях.

После полудня мы снова выступили; и, покинув дара, прошли через примечательно узкий проход — не то чтобы окружающие холмы были высоки, но дорога была очень сжата.

Перейдя его, к нашему великому удовлетворению, мы присоединились к нашей партии, которая из-за нас продвигалась несколько медленнее.

Мы остановились на некоторое время, готовясь для себя.

Меня вежливо встретили все, хотя задержка в пути могла быть им вменена; и моя покупка верблюда была встречена аплодисментами.

Мы покинули это место, называемое Кханадж, и шли всю ночь.

Это была самая беспокойная часть нашего пути до этого.

Мы прошли последовательность подъёмов и спусков, и в одном случае были вынуждены спешиться.

Ночью, однако, наш путь не был настолько извилистым, и временами мы могли отклоняться от него.

Значительную часть пути мы не встречали на дороге воды: первой, которой достигли, была река Орнатч, текущая у подножия холмов некоторой высоты, которые отделяют племена Мингал и Бизанджу.

Орнатч, при небольшой ширине, имеет довольно значительный объём воды и быстрое течение.

Мы не прошли ничего в виде жилища; но однажды лай собаки заставил нашу партию хранить тишину.

На рассвете мы остановились в месте, называемом Туркабур.

Здесь был небольшой поток, протекавший в глубоком и просторном русле справа от нас, на расстоянии вытянутой руки, который тек перед нами.

Слева от нас была разорванная равнина, но мы находились со всех сторон окружены холмами, некоторые из которых были значительными.

Эти холмы и вообще холмы между Ласом и территорией Калата имеют известняковую формацию.

Деревьев было немного, однако время от времени наш путь к северу отмечали то тамариск, то бабур, бер и рыб.

К тамариску присоединялись шигварг — растение, ценимое балочами за медицинские свойства, — и гиштар, любимый корм верблюдов.

В руслах потоков и водотоков, если вода фактически не видна, её можно легко добыть, сделав небольшие полости или ямы, когда скрытая жидкость просачивается и наполняет их, в то же время проходя через песок фильтрацию, благодаря которой становится прекрасно прозрачной.

В Туркабур нас в разное время посетили несколько людей, все мингалы.

Они были недостаточно многочисленны, чтобы требовать поборов под предлогом пошлины, или санг, как они называют это, и потому довольствовались небольшими подарками табака и других мелочей, которые Каликдад и другие сочли уместным сделать.

Взамен они развлекали нас мелодиями своих тростниковых свирелей, которыми все были снабжены.

Мимо нас прошла партия, тащившая за собой овцу, которая, казалось, предназначалась для каирата, или подношения у какой-то святыни, к которой они её везли.

К вечеру выпало много дождя, и, будучи незащищёнными от такой случайности, мы были ужасно промочены; гром и молния сопровождали его.

Потоки под нами быстро увеличились; их воды катились с неистовой стремительностью.

После прекращения бури объём воды также уменьшился, но, заполняя впадины в русле, наше продвижение на следующем переходе стало несколько затруднённым, поскольку на некотором расстоянии мы шли вверх по нему.

Мы разжигали костры и сушили одежду и прочее, насколько могли, когда, приблизившись ночью, снова двинулись.

Следуя по руслу потока, мы наконец покинули его и приступили к подъёму на большую возвышенность.

Преодолев её, мы вышли на прекрасную дорогу в ровной долине шириной четыре или пять миль, окружённой низкими холмами; длина её была больше.

Мы не заметили жилищ; но почва была усеяна мелкими деревьями — оливой, бабуром и перпуком, последний богат прекрасными оранжевыми цветами.

Иногда мы проходили большие могильники с масджитами среди них, обозначенными камнями, как мы видели прежде; это наводило на мысль, что эти уединённые места временами были нарушены шумом войны и осквернены резнёй враждующих воинов.