Повествование о различных путешествиях по Белуджистану, Афганистану и Пенджабу. Том II

Трапеза, по моему вкусу, была достойна восхищения, и я понял, насколько справедливо балочей пословично прославляют за их кабабы, или жареное мясо; кроме того, усталость дневного пути дала мне аппетит, которого у меня давно не было.

В сумерках некоторые из нашей партии удалились к вершине перед нами, где они зажгли огромный огонь, чтобы дать своим друзьям в Ханаке знать, что они благополучно прошли паломничество.

На рассвете следующего дня мы двинулись, чтобы достичь вершины главной вершины, на которой стоит зиарат; и козу вели с нами как жертву на месте.

Наш путь был очень труден, главным образом по гладким поверхностям скал.

Я мог бы заметить, что из-за неловкости пути, как мне сообщили, в прошлом году мать Ассад-хана поднялась по нему.

По прибытии на определённое место наша партия сняла верхнюю одежду и обувь, которые вместе с оружием положили кучей.

Я, конечно, предчувствовал ужасный переход впереди.

В действительности немного дальше начался подъём на вершину: он был почти перпендикулярен и проходил по известняковой скале, часто гладкой, как будто поверхность была искусственно отполирована; но на ней нависал другой камень более неровной природы, пользуясь которым, мы могли устраивать ноги, осторожно проползая под ним.

Достигнув вершины, мы обнаружили небольшое столообразное пространство, в углу которого находился зиарат, отмеченный двумя грубыми ограждениями и несколькими тонкими шестами, с лоскутами, свободно висевшими на них.

На одном из них, выше деревьев, была прикреплена маленькая табличка, звеневшая на ветру.

Вынув компас, я обнаружил, что мои спутники не желали дать информацию; даже Гул Махомед, который в остальном был готов, был сдержан, видя недовольство остальных.

День не был счастливым для съёмки, небо было несколько мутным, особенно к востоку.

Я не мог разглядеть равнину Качи, если её вообще можно увидеть из этого пункта, и лишь смутно видел вершины Ниггоу и Бохара, заметные гребни в холмах к западу от Качи.

Кох Тоба с его огромной округлой вершиной выдавался впереди, но закрывал перспективу на север.

К югу от него находились два хребта, идущих с востока на запад, а между ними и долиной Шалл, лежащей в миниатюре под нами.

На востоке мы имели прекрасный вид на Дашт-и-Доулат, тянувшийся от основания Чехел-Тана, а за ним — нагромождение холмов, простиравшихся до Дадара.

В линию с нами находился хребет, лежащий с востока на запад, обозначавший, как я полагал, течение реки Болан, и замечательный, поскольку все прочие хребты на этой восточной стороне идут с севера на юг.

Действительно, я наблюдал, что масса холмов, отделяющая Качи от Калата, состояла из трёх различимых параллельных хребтов.

Более высокий и отдалённый хребет к северу от русла Болана, как мне сказали, назывался Кох Дохджи, а тот, что находился в стране Кхака, к югу от нас, где находились районы Мастунга; но состояние атмосферы не позволило мне распознать Калат.

К западу перспектива была обширнее, и горизонт яснее.

Мы видели равнины Ханака, Долаи и Шер-Руд, с холмами хребта Кхводжа Амран, разделяющего просторную долину Пешинга от Шоравака и Битдака.

На юго-западе и Битдаке находилась высокая вершина, которую предполагали как принадлежащую холму Кхаран, который возвышается, подобно Чехел-Тану, своим зиаратом; и мои спутники сказали, что, если день был благоприятен, я мог бы увидеть сбившуюся тёмную массу в северо-западе, которую они считали обозначающей Кандагар.

Мне понадобилось несколько пеленгов, когда мои друзья предложили вернуться; я также не мог склонить их остаться: опасение кхакаров приводилось как причина; но я вполне мог быть в панике при виде моих инструментов.

Они считали, что должны были обвинить перед ханом, будто мой осмотр его страны равносилен заключению его в мой карман.

Гул Махомед, замечая их ропот, сказал, что это был «Хукам нест», или против приказа, оставаться долго на вершине холма.

Козу занесли под понятие устроения трапезы здесь; её действительно убили, но брали решительно на плечо и приготовили у места остановки ниже.

Мужчины при спуске, я не имел альтернативы кроме как следовать за ними.

Кроме того, Гул Махомед стал очень неосторожен в ответах на мои вопросы, и я перестал делать дальнейшие.

Каждый человек поднял небольшой пирамидальный каменный холмик в память о своём посещении; а я, будучи иначе занят, Гул Махомед воздвиг один за меня.

Это были хрупкие памятники, поскольку их было необходимо присваивать кучам, образованным прежними посетителями, а последующие брали ту же вольность с нашими.

На самой вершине холма не было дикой розы.

При спуске мы были вынуждены быть столь же осторожными, как при подъёме; и я обнаружил, что лучшим планом было лечь на спину и, как было, скользить вниз.

Вернувшись на место остановки, была поспешно приготовлена трапеза; и было решено, против желания Гул Махомеда и моего, вечером достигнуть Ханака.

Первый, однако, упорствовал следовать по тому, что можно было назвать верхней дорогой, к недовольству молодых брагуев, которые хотели вернуться по дороге, которой пришли.

Наш курс лежал на север, над неровной столовой землёй с постоянным, но постепенным спуском.

Скала была вообще голой, и мы дошли до места, где я нашёл раковины и кораллы, вкраплённые в неё.

Скала была серым известняком с полированной поверхностью и настолько прозрачной, что почти приближалась к мрамору.

Раковины были морскими, четырёх разновидностей, и сразу узнаваемы как идентичные тем, что теперь собирают на морском побережье Мекрана.

Коралл был явно белым кораллом, фрагменты которого рассеяны по тому же берегу и который встречается в изобилии в слоях на противоположном, или аравийском, берегу.

Очертания окаменелостей были прекрасно определены мельчайшими кристаллизациями.

После прохождения большого расстояния мы резко свернули на дороге.

Здесь наши пять друзей покинули нас, решив идти более короткой дорогой, а также, чтобы оказаться с фиговыми деревьями, как говорили, в количестве.

Теперь со мной был Гул Махомед и трое его сыновей.

От подножия перевала мы должны были двигаться по другому неровному пространству, более изрезанному оврагами и водотоками в скале.

В одном горном ущелье находились огромные обломки скалы; в нём мы обнаружили два или три фиговых дерева и собрали плоды, которые были весьма вкусны.

Вода в полостях представлялась в двух или трёх местах, но была недоступна из-за массы гнилой растительной субстанции, упавшей в неё.

Путь, который мы следовали, вывел нас к широкому галечному водотоку, на противоположной стороне которого находился крутой земляной холм.

Мы почти достигли водотока, когда Гул Махомед услышал, как с высокого холма скатился камень, и поскольку его воображение было полно кхакаров, он понял, что это может быть нишан, или сигнал.

Он соответственно, вместе с сыновьями, поправил оружие и быстро двинулся.

Мне для моего времени показалась беспокойной мысль, что добрый старик и его трое сыновей должны быть отсечены в содействии моему удовлетворению.

Однако я не сделал замечания, поскольку это было бесполезно; и мы достигли края водотока, который был очень глубок и широк под нами.

Мои спутники увидели нечто на противоположном холме, и один из сыновей Гул Махомеда, преклонив колени, выровнял ружьё.

Он ответил утвердительно, и они разрядили свои ружья.

Сразу после они все бросились на землю, ожидая, как я полагаю, ответного огня, ибо, как я предполагал, стреляли в какого-то несчастного кхакара.

Они затем прошли немного с согнутыми телами и опущенными руками, когда, заметив, что они не перезаряжают, я спросил, почему они не делают этого, и обнаружил, что объектом их внимания был горный козёл.

Теперь мы спустились в русло водотока, по которому шли, пока он не сузился и не углубился, перпендикулярные стены скалы большой высоты.

Их было много, поросших зелёной скользью, из которой, казалось, сочилась вода, хотя на нас ни капли не падало.

Этот мрачный дефиле имел некоторую длину, и из него мы вышли, к нашей радости, на равнину Долаи.

Теперь стало темно, и наша дорога вела к Ханаку на юг.

Равнина, по которой мы слегка ступали, была покрыта терком, который издавал свой запах ночью.

Мы прошли палиес, или melon-ground.

Плодов не было спелых, но мы нашли множество собранных и сложенных в кучи, поскольку они впоследствии усердно варятся.

Наши друзья, которые нас опередили, прибыли сюда при дневном свете.

Это они сделали ради нашей выгоды, заключив, что мы не достигнем его до ночи и что должны быть жаждущими.

Наконец мы прибыли в Ханак в состоянии, сделавшем отдых желательным.

Чехел-Тан богат предметами, интересными натуралисту.

Среди животных, обитающих на его склонах, — дикие овцы и пешкоза.

Среди растений имеются три или четыре разновидности ферулы; самая большая, называемая сашлак, даёт камедь-смолу, возможно опопонакс, или, как её называют в Персии, джошир.

Машмук — большой комковатый куст с мелкими листьями и даёт очень чистую камедь, которую можно собирать в количестве, но которой пренебрегают.

Дерево гаш также представляет собой довольно крупный куст и на холмах к северу от Кабула даёт ширхишт, или манну.

Гхвен является разновидностью мастикового дерева; оно даёт воскообразную смолистую камедь и имеет ягоды, которые, помимо употребления в пищу, дают при отжиме мягкое масло.

Апурс, или можжевельник, в изобилии, а ценный, используемый как древесина и топливо.

Его ягоды также почитаются за лекарство и посылаются в Хиндустан.

Градации высоты и температуры этой горы хорошо отмечены зонами её различных растений.

В нижней области мы наблюдаем пинк, тхаллп, несколько разновидностей тхиста, — одна из них, которую мы в Англии называем американским шаровидным чертополохом, — и несколько разновидностей ферулы.

Выше ферулы и чертополохи продолжаются, но мы находим гхвен и фиговое дерево.

На ещё большей высоте гхвен исчезает, и мы встречаем машмук, сиах-чоб и апурс.

Когда машмук и сиах-чоб исчезают, апурс и дикая роза продолжаются до самой вершины горы.

Ферула сашлак также преобладает до большой высоты.

Мы не измеряли холм, в лучшем сезоне, чтобы видеть его естественные красоты.

Они, несомненно, лучше проявлялись бы в весенние месяцы.

Брагуи, восхищённые Чехел-Таном и его ботаническими сокровищами, воображают, что клеверное дерево и таинственное растение кимия являются местными его склонов, в то время как они рассказывают тысячу сказаний, которым их доверчивость побуждает верить.

Самый высокий холм в этой местности, Чехел-Тан, имеет очень значительное возвышение над равниной, возможно четыре или пять тысяч футов над уровнем моря.

Однако я не осмеливаюсь делать предположение о его высоте.

Для подъёма на него требуется длинный июльский день.

Снег не остаётся на его вершине после июня или начала июля, но всегда находится в уединённых полостях оврагов, которые разрывают его восточную сторону.

Напротив главной вершины находится другая, несколько меньшей высоты, южный склон которой показывает все разновидности окрашенной почвы или камня.

Вид с Чехел-Тана обширен и великолепен; и он превосходно расположен как станция для установления положения страны вокруг на расстоянии около ста миль.

Эта часть мира предлагает много возможностей для съёмки в крупном масштабе, благодаря удобным местам на главных холмах и прочих вершинах.

Северный Кох Тоба должен командовать большей частью страны между ним и долиной Тарнак.

С любой из заметных вершин хребта, ограничивающего Качи с запада, как Ниггхор, Бохар или другие, вероятно, были бы видны обширные страны.

В провинции Харан, немного к западу от Калата, находится очень высокий холм, заканчивающийся вершиной, которая ясно описана с Чехел-Тана; откуда можно было бы получить обширный вид на страны между Джхалаваном и Панджгуром.

С высоких холмов Сохраба к югу от Калата можно было бы получить хорошие представления о провинции Джхалаван.

К западу от вершины Чехел-Тана находится заметный гребень в хребте Кхводжа Амран, который давал бы замечательный вид на равнину Шоравака, Нушки и великую пустыню, простирающуюся к Систану.

С вершины Котал Кожак, той же гряды, можно было бы правильно установить особенности страны вокруг Кандагара.

Я любил с Чехел-Тана поймать взгляд на гребень Тахт Сулейман, горы к западу от Инда, параллельно Дера Исмаил-хану, но, кроме того, что вид в этом направлении был скрыт облаками, вероятно, Кох Дохджи пересекал бы его.

Зиарат на вершине Чехел-Тана является объектом большого почитания среди брагуйских племён, и я могу быть извинён, возможно, за сохранение того, что они относят к его истории.

Поступая так, мне нужно лишь предупредить читателя, что излишне придавать такое же неявное доверие легенде, как эти простые люди.

«Пожилая пара, прожившая много лет соединённо в браке, сожалела, что их союз не был благословлён потомством.

Страдальческая жена обратилась к соседнему святому человеку и просила его даровать ей своё благословение, чтобы она могла стать плодовитой.

Мудрец упрекнул её, утверждая, что у неё было достаточно власти, чтобы дать то, чего небеса отказали.

Его сын, позднее знаменитый Хазрат Гхоус, воскликнул, что он убеждён в возможности удовлетворить жену; и, бросив сорок камешков ей на колени, пробормотал над ней молитву и отпустил её.

Со временем она разрешилась от бремени сорока младенцев — скорее больше, чем желала или знала, как обеспечить.

В отчаянии от переполняющего дара сверхъестественных сил муж выставил всех младенцев, кроме одного, на вершинах Чехел-Тана.

После этого, охваченный угрызениями, он ускорил путь к холму с мыслью собрать их кости и похоронить.

К его удивлению, он увидел их всех живыми и играющими среди деревьев и скал.

Он вернулся и рассказал жене эту чудесную историю, которая, теперь стремясь вернуть их, предложила утром вынести ребёнка, которого они сохранили с собой, и, показывая его, вызвать возвращение его братьев.

Он так и сделал и положил ребёнка на землю, чтобы заманить их.

Они пришли, но унесли его в недоступные убежища холма.

Брагуи считают, что эти сорок младенцев, всё ещё в своём детском состоянии, бродят по этому месту».

Хазрат Гхоус приобрёл от этого большую славу и особо почитается как покровитель детей.

Многие праздники соблюдаются ими в его честь как в Балочистане, так и в Синде.

В последней стране одиннадцатый день каждого месяца особенно посвящён как юношеский праздник в память о Хазрат Гхоусе.

Есть много зиаратов, называемых Чехел-Тан, в различных местах.

Один есть близ Кабула у Арганда.

Я остался ещё много дней в Ханаке, уступая пожеланиям Гул Махомеда, который принял меры, чтобы сделать меня членом своей семьи и собирался отправиться в Качи.

Моё пребывание было неприятно из-за жары, и я с удовольствием услышал объявление моего друга о том, что он готов вернуться со мной в Калат.

ГЛАВА V.

Отправление из Ханака. — Спин Боленди. — Кенитти. — Брагуйский обычай. — Мангарчар. — Карез. — Томан. — Доверчивость. — Древняя дамба. — Чаппар. — Зиарат. — Прибытие в Калат. — Дин Махомед-хан. — Его занятия. — Его удивительная злость. — Его просьба. — Шахзада Хаджи Фироздин — его хвастовство. — Приём в Кандагаре. — Его судьба. — Хан калатский разговаривает. — Его суждение обо мне. — О силе ферингиев. — Абдул Рахманова история. — Смертность в Калате. — Дхаи Бибу. — Развлечения. — Посещение Дхаи Бибу. — Её желания. — Пристрастие к опиуму. — Лауданум. — Приближение зимы. — Мехраб-хан. — Приближение зимы. — Подготовка покинуть Калат. — Калат. — Мири. — Базар. — Пригороды. — Соседство. — Королевские гробницы. — Жители. — Восточный Балочистан. — Параллель. — Насир-хан. — Его процветающее правление. — Таймур-шах. — Махмуд-хан. — Земан-шах. — Мехраб-хан. — Дауд Махомед. — Отвращение к племенам. — Смятение в стране. — Мехрабова дань. — Соблюдение договоров. — Воздержанность калатского хана. — Их деликатная политика. — Вражда с кандагарскими сирдарами. — Неприязнь Мехраба к ним. — Их поход в Балочистан. — Осада Кветты. — Осада Мастунга. — Переговоры. — Условия. — Харанд и Даджил. — Сайяд Махомед Шериф. — Заменён Ходададом. — Летит в Бахавалпур. — Ходадад призывает сикхов. — Они занимают Харанд и Даджил. — Размер правления Мехраб-хана. — Его доход. — Военная сила. — Ханзадасы. — Поборы. — Подданные. — Артиллерия. — Брагуйские племена. — Продукты страны. — Качи. — Торговля и купцы. — Основная монета. — Мехраб-хан — его характер. — Мир Азем-хан. — Шах Наваз и Фати-хан. — Их обращение. — Снисходительность Мехраб-хана.

На рассвете мы отправились, неся с собой молитвы и добрые пожелания семьи Гул Махомеда.

Нас, как и прежде, сопровождал Аттиф, и мы получили верблюда.

Наш путь лежал в южном направлении, оставив Тири слева и имея Дингхар, небольшую деревню, справа.

Мы миновали холм Спин Боленди, форма которого приписывается совместным усилиям армии Надира.

За ним мы достигли нескольких разбросанных домов с небольшим возделыванием и хорошим каналом воды.

Дальше мы пересекли высокую дорогу, ведущую между Мастунгом и Нушки.

Она была хорошо обозначена; и в этом месте была разрушенная древняя гробница, построенная из обожжённого кирпича.

На некотором расстоянии от неё мы пришли к прекрасному чишма, или ручью, пересекавшему дорогу, и теперь вошли в участок Кенитти; холм Чотох находился слева от нас.

Справа от нас была низкая гряда, ограничивавшая Кенитти и Зард и тянувшаяся до Мангарчара.

Наш переход до дня был долгим и утомительным.

К закату мы достигли Кенитти, где провели ночь.

Провизии достать не удалось.

Гул Махомед, будучи сильно утомлён, я счёл нужным умастить его усталые конечности, что приятно брагуйскому обычаю.

На следующий день, достигнув Зарда, мы свернули к дому индуса, у которого останавливались во время нашего первого посещения.

Его не было дома.

Мы затем направились к холму дальше, у подножия которого, как нам сказали, жили два или три индуса.

Они не имели припасов, чтобы дать или продать; поэтому, пройдя сад Дхаи Бибу, мы вошли в равнину Мангарчара.

Здесь мы нашли старшего сына Гул Махомеда, который пас кобылу, привезённую им кормиться на аспусте, выращиваемом здесь в количестве.

Был также карез превосходной воды.

Карез — подземный акведук, способ доставки воды, распространённый по Персии, Хорасану и Афганистану до Кандагара.

В Кабуле он встречается в меньшей степени и прекращается у холмов в Хайбаре.

В этом направлении он не ведётся за Калатом, и там лишь частично.

У нас не было убежища, но день мы провели на равнине, затеняясь разложенными одеждами над длинными палками.

Нам приготовили хлеб и творог.

К вечеру мы двинулись к томану, где гостили ранее.

Нас снова радушно принял добрый Фати Махомед, и для нас приготовили ужин из лепёшек и чаммари.

Когда утром мы собирались выступить, из другого томана привели лошадь, чтобы я мог написать тавиз, или амулет, который следовало повесить ей на шею, чтобы она могла исцелиться от болезни и внезапной смерти.

Её владелец сказал, что потерял двух животных за последние несколько месяцев.

Когда я прибыл из Калата, мы прошли восточную часть Мангарчара, поэтому теперь пересекли западную.

Минуя более северное из этих мест, называемое Кур, которое имеет хороший чишма, мы вошли в местность Баретчи Нав.

Справа и слева иногда встречались дамбы, или искусственные насыпи, которые, если представляют древнее место древних деревень, указывают, что равнина когда-то, в какой-то бывший период, была занята более существенными селениями, чем бунгхи нынешних и мигрирующих племён, которые ныне её населяют.

Покинув Мангарчар, наш унылый путь привёл нас на обширную равнину Чаппар.

На дороге не встретилось жилья, поскольку едва ли можно считать одно-единственное пустынное глинобитное жилище.

Гул Махомед, однако, желал провести ночь в нём, так как уже наступили сумерки, но я возразил.

Поэтому мы двинулись к небольшой деревне Зиарат, которую достигли, когда было уже довольно поздно.

Среди нас не было индуса, и он отказался продавать в неподходящие часы.

Поэтому мы были вынуждены без ужина, но нашли уютное место для отдыха под ветвями большого дерева, с каналом хорошей воды, бегущим рядом с нами.

Небольшие возвышения отделяют Зиарат от Малари, и по дороге, огибающей низкие холмы справа от нас, образованные разнообразно окрашенной землёй, мы увидели город, у которого прибыли раньше полудня.

Не желая, чтобы Мир Азем-хан расценил моё возвращение как событие, один из моих друзей, Салех Махомед, встретил нас и спросил Гул Махомеда, почему он вернул меня таким лугхаром, или худым.

Я был сердечно принят моим старым спутником Абдул Вахадом и узнал, что мои друзья Фаиз Ахмед и Каликдад отправились в Сохраб, чтобы возразить хану против предложенных дополнительных налогов.

Пока я ещё находился в Калате, наше общество пополнилось прибытием Дин Махомед-хана, алекхо-заи Дурани.

Он прежде состоял на службе у Шахзады Камрана, но разногласие с вазиром Яр Махомедом вынудило его удалиться в Систан, где он некоторое время проживал; оттуда он достиг Калата.

Он уделял мне много времени и был прекрасным образчиком дуранийского джентльмена, соединяя несколько утончённую манеру с добродушием, большой простотой и доверчивостью.

Он был отчаянным кимиягаром, или алхимиком; и я забавлялся наблюдением того, насколько учтиво он обращался к каждому факиру, или джоги, которого встречал.

Чем непригляднее была одежда и внешний вид нищего, тем сильнее его уважение, полагая, что тот мог обладать великим секретом.

Он имел особое почтение к индусским джоги.

Полагаю, его внимание ко мне происходило отчасти из идеи, что, как ферингий, я также был сведущ в тайных науках.

Мне было досадно, зная, что это лишь напрасно, видеть, как он растрачивает свои скудные средства на глупые и бессмысленные опыты.

При его прибытии в Калат посланник был отправлен в Котри, в Качи, чтобы привезти все лаймы, какие можно было достать; какой-то блестящий замысел пронёсся в его уме, что решительный результат можно получить из известкового сока.

В другое время он искал соки молочая из семилетнего виноградника.

Едкие млечные соки растений в окрестностях были подвергнуты испытанию.

Мехраб-хан назначил ежедневное довольствие бедному Дурани, но не мог позволить себе дать достаточную сумму, чтобы удержать хана в Калате.

Однажды утром я встретил его при возвращении с аудиенции у Мири.

Заметив, что он взволнован, я спросил, в чём дело.

Он ответил с криками, в не слишком деликатных выражениях, как он хотел бы обращаться с Мехраб-ханом, его жёнами, его сыновьями и его дочерьми, и надеялся, что дьявол возьмёт Калат, мужчин, женщин и всех.

Через день или два он отправился к Хайдарабаду, в Синде, где встретил старого друга в Самандар-хане, Попал Заи.

Дин Махомед предъявил мне два умеренных требования: снабдить его сыном и обучить его искусству изготовления золота.

Более важным посетителем в этом году в Калате был Шахзада Хаджи Фироздин, брат Шах Махмуда, который управлял Гератом до тех пор, пока его не сместил его внук и не отдалялся офисом вазира Фати-хана.

Теперь он прибыл из Синда, и его сопровождали лишь немногие домочадцы; около двадцати мулов несли его багаж.

Он не утратил надменного тона, отличавшего слишком многих членов его семьи, и долго говорил хану Калата, ожидавшему, что он предоставит ему деньги, хотя, когда оказался здесь, ему пришлось продать несколько своих мулов.

Он оставался всего несколько дней и отправился по дороге в Кандагар, вожди которого испытывали к нему некоторое сочувствие, поскольку он считался одним из братьев хорошего [человека].

При хане калатском вазир Фати-хан был схвачен Камраном.

Они встретили его у города, учтиво приняли его во время пребывания и при его отправлении на запад подарили ему богато украшенную лошадь.

Впоследствии мы услышали, что несчастный шахзада подвергся болезни в окрестностях Мешеда; говорили, что она возникла по ошибке.

Со временем Фаиз Ахмед и Каликдад прибыли из Сохраба, где им удалось убедить хана отказаться от предлагаемого дополнительного налога на кафилы.

Вождь много разговаривал с Фаизом Ахмедом об обедневшем состоянии страны, который приписывал зло росту порока; приводя, например, что масджиты редко посещаются, тогда как винопитие и непристойные пороки, прежде неизвестные в Калате, были введены.

Вождь спросил, как зло можно исправить; Фаиз Ахмед ответил, указав муллам на масджиты и поставив бдительного сторожа за нравами общины.