Академия Этерии: Паровой барьер

Вейн протянул кристалл.

— Возьмите.

Ева взяла. Камень оказался тёплым — приятно тёплым, как галька с пляжа, — и это раздражало сильнее, чем если бы он был ледяным.

Ничего не произошло. Кристалл остался прозрачным.

Вейн нахмурился.

— Сожмите его.

Она послушалась. Ладонь ощутила гладкие грани, вошли в кожу углами.

Сначала ничего.

Потом внутри кристалла вспыхнул огонь.

Ева вздрогнула: свет ударил по глазам и отбросил на стол золотые пятна. Огонь быстро разгорелся, прошёл по внутренним граням золотыми линиями, а затем внезапно погас.

Вейн забрал кристалл. Его пальцы на секунду коснулись её пальцев — горячие, слишком горячие, — и Ева отдёрнула руку раньше, чем успела это осознать.

— Ещё раз.

— Зачем?

— Потому что я хочу убедиться.

— Вы сейчас очень напоминаете человека, который надеется, что прибор покажет другой результат.

— Возможно.

Ева снова взяла кристалл.

На этот раз он вспыхнул почти мгновенно.

Но огонь был странным.

Он не просто светился. Он двигался — сначала тонкой нитью прошёл по пальцам Евы, живой и тёплой, потом разгорелся внутри кристалла и неожиданно сменился холодным голубым светом.

Вейн замер.

Ева почувствовала, как кристалл становится ледяным — уже по-настоящему, до ломоты в костяшках. Цепочка на запястье потеплела, будто ей ответили.

— Что происходит?

Внутри прозрачного камня одновременно вспыхнули два цвета.

Золотой.

И синий.

Они столкнулись, как две струи, которые не смешиваются, а бьются друг о друга, и в тишине кабинета что-то щёлкнуло.

Кристалл треснул.

Ева отдёрнула руку. Осколки посыпались на стол и зазвенели по столешнице; один прокатился до края и остановился.

Тишина стала почти звенящей.

Вейн смотрел на разбитый кристалл. Потом на её ладонь — ни следа, ни пятна, только влажный блеск от ледяного камня.

— Что? — спросила Ева.

Он поднял глаза.

И впервые за всё время она увидела на его лице настоящий шок.

Не страх.

Не удивление.

Именно шок — так, как его видно, когда человеку нечем себя прикрыть.

— Это невозможно.

— Что именно?

Вейн не ответил.

Он подошёл к ней — слишком близко, так что сухой жар от него перебил холод окна, — и сказал:

— Дайте руку.

— Зачем?

— Ева.

Это был первый раз, когда он произнёс её имя без фамилии, без холодной официальности.

И от этого простого слова у неё сильнее забилось сердце — глухо, в ушах.

Она протянула ладонь.

Вейн осторожно взял её за запястье. Его пальцы были горячими. Слишком горячими. Ева вздрогнула: кожу под его пальцами сначала обожгло, потом тепло пошло глубже и поднялось вверх, к локтю, оставляя за собой лёгкую дрожь.

Он тоже это почувствовал. Его рука на секунду напряглась.

И на мгновение их взгляды встретились.

Серо-голубые глаза Вейна смотрели прямо на неё, и Ева вдруг забыла, что собиралась сказать.

Между ними было всего несколько сантиметров.

Его рука всё ещё лежала на её запястье.

Тепло от его пальцев распространялось выше, а под кожей будто отзывалось что-то странное — едва уловимое, почти похожее на вибрацию.

Цезарь тихо зарычал.

Звук пошёл не от пасти, а как будто из-под пола — низкий, ровный, и в металлической чаше на столе дрогнула поверхность чёрного песка.

Вейн тут же отпустил её.

Ева сделала шаг назад.

— Что это было?

— Ничего.

— Вы опять врёте.

— Я пытаюсь понять.

Он посмотрел на её руку.

На коже не осталось никаких следов.

Но в его взгляде появилась настороженность — та, которую он уже не пытался спрятать.

Вейн подошёл к столу и поднял осколок кристалла. Внутри осколка что-то ещё тлело.

— Огонь и вода.

Ева нахмурилась.

— Что?

— В вас одновременно откликаются две стихии.

Ева несколько секунд молчала.

Потом рассмеялась.

Нервно, почти недоверчиво.

— Нет.

— Да.

— Вы только что сказали, что это невозможно.

— Именно.

— Тогда как это может быть?

Вейн посмотрел ей прямо в глаза.

— Не может.

Ева перестала улыбаться.

— Но вы сами это увидели.

— Увидел.

— Тогда объясните.

Он молчал.

И в этом молчании Ева впервые почувствовала не раздражение, а что-то гораздо хуже.

Страх.

Не за себя. За то, что правда действительно существует. И что она может оказаться совсем не такой, какой Ева представляла свою жизнь.

Вейн медленно положил осколок на стол; стекло щёлкнуло о дерево.

— В Этерии существует четыре основные носимые стихии: Огонь, Вода, Воздух и Земля. Обычно человек рождается с одной. Иногда встречаются носители двух совместимых стихий.

— А несовместимых?

Он посмотрел на неё.

— Таких не бывает.

— Но я сижу здесь.

— Именно поэтому у меня проблема.

Ева подняла подбородок.

— Я не проблема.

Вейн задержал на ней взгляд.

— Пока я не знаю, кто вы.

— Я уже сказала.

— Вы говорите о девушке, которая выросла в другом мире и никогда не знала о магии. Но кристалл показывает сразу две стихии. Переход открылся именно при вашем появлении. Защитная система Академии отреагировала на вас. А рядом с вами находится существо, которое я не видел много лет.

Ева почувствовала, как внутри закипает злость — горячая, поднимающаяся откуда-то из-под рёбер.

— И поэтому вы решили объявить меня опасной?

— Я ничего не объявлял.

— Вы смотрите на меня именно так.

Вейн промолчал.

Ева поднялась.

— Я не просила сюда попадать.

— Знаю.

— Я не знаю, почему здесь оказалась.

— Знаю.

— Я хочу вернуться домой.

Вейн посмотрел на неё. За его спиной в окне гасли светящиеся частицы: день в Этерии кончался не постепенно, а разом, сразу за стеклом.

— Я тоже хочу знать, как вас вернуть.

Ева замерла.

Это прозвучало неожиданно искренне.

Но Вейн тут же вернул лицу привычное холодное выражение.

— До тех пор вы останетесь в Академии.

— В качестве кого?

— Адепта.

— Что?

— Студента Академии.

— Я в двадцать пять лет должна пойти учиться магии?

— Судя по всему, да.

Ева закрыла глаза и медленно выдохнула.

— Это худший день в моей жизни.

Цезарь тихо фыркнул — шумно, в нос, как фыркают собаки, которым смешно.

— Не соглашайся, — сказала Ева ему. — Ты видел предыдущие.

Вейн едва заметно усмехнулся.

Но затем его лицо снова стало серьёзным. Он посмотрел на неё и произнёс:

— И ещё одно.

— Что?

— До выяснения обстоятельств никому не рассказывайте о двух стихиях.

Ева нахмурилась.

— Почему?

— Потому что здесь есть люди, которые испугаются.

— А вы?

Вейн посмотрел на неё слишком долго.

— Я уже испугался.

Ева не ожидала услышать это.

Он отвернулся к окну. И только тогда добавил:

— Вы дефектная.

Слово прозвучало спокойно. Почти безэмоционально.

Но Ева почувствовала, как внутри всё обожгло — не злостью, а чем-то холодным и быстрым. Она медленно посмотрела на него.

— Что?

Вейн не повернулся.

— Так называют тех, чья магическая структура не соответствует ни одному известному типу.

Ева несколько секунд молчала.

Потом усмехнулась.

— Ну надо же. Всю жизнь думала, что у меня просто сложный характер.

Вейн посмотрел на неё.

— Это я тоже уже заметил.

Ева направилась к двери. Тапочки стучали по камню глухо — слишком легко для всего, что здесь было сказано.

Но она остановилась, когда услышала его голос:

— Ева.

Она обернулась.

Вейн стоял у окна, и свет Этерии падал на его лицо — не золотой, а тусклый, сиреневый.

— Не пытайтесь самостоятельно выяснить, кто вы.

— Почему?

Он ответил не сразу.

— Потому что некоторые люди очень не любят, когда прошлое возвращается.

Ева ничего не сказала. Она вышла из кабинета.

Цезарь последовал за ней — она слышала за спиной его дыхание и тяжёлые шаги.

Дверь закрылась.

В кабинете стало тихо.

Вейн остался один.

Он постоял у окна, слушая, как затихают в коридоре шаги — тяжёлые, собачьи, и лёгкие, шаркающие, в мокрых тапочках. Шаги были слышны дольше, чем он ожидал: женщина шла, не торопясь, и, кажется, ещё раз обернулась на дверь.

Потом он опустил взгляд на разбитый кристалл. Золотой и синий свет всё ещё мерцали внутри осколков — слабо, как остывающие угли.

Вейн взял один осколок и поднёс к свету.

Две стихии. В одном человеке. Не рядом и не по очереди, а одновременно, в одной структуре, там, где по всем известным правилам может быть только одна линия. Он знал, что это значит. И знал, что главного он не знает.

Он медленно сжал пальцы. Осколок впился в ладонь, и Вейн разжал руку.

Двадцать восемь лет. Четвёртый год в этой должности. Он занял её не потому, что был готов, а потому, что после смерти брата её больше некому было занять.

Об этом он не думал. Об этом он запретил себе думать давно, и запрет держался.

Вместо этого он посмотрел на стол.

Кристалл треснул не по её вине. Диагностический камень не выдерживает того, чего не выдерживает мир.

В нижнем ящике стола, под отчётами и старыми ведомостями, лежала тонкая сероватая папка. Вейн открыл ящик, посмотрел на неё и не достал. Он и без папки помнил, что в ней.

Потом взял со стола записку канцелярии и перечитал: «Семьдесят два при семидесяти четырёх местах».

Он давно знал про эти два места. Знал и не трогал — потому что у каждого, кто начинал их считать, немедленно находились дела важнее. Вейн сложил записку вчетверо и убрал в ящик, к папке.

За окном гасли последние светящиеся частицы. Город под защитным куполом зажигал ровные линии огней: сначала вдоль мостов, потом по улицам, потом на шпилях. Академия под ним стояла тихо — как стоят крепости, которые ещё не знают, что их будут осаждать.

Семьдесят два адепта, каждого из которых он знал по имени. Преподаватели. Контур, который держится на честном слове и старом камне. Совет, который спрашивает редко, но метко. И девушка с двумя стихиями — существо, которого не должно быть, — в гостевом крыле, в мокрых тапочках, рядом с псом, которого он не должен был увидеть никогда.

Ева Корнилова пришла сама. Это было хуже всего.

У него не было права ошибиться. Не потому, что он ректор и не потому, что ему не простят: право было бы, если бы ценой ошибки была должность. Цена была другой.

Если он ошибается, погибает Академия. Камни, четыре шпиля, семьдесят два имени и старое дело, которое он столько лет аккуратно не открывал до конца.

Вейн снова посмотрел на портрет на стене — туда, где висело лицо, слишком похожее на его собственное. Привычный ответ на вопрос, откуда он знает, чем заканчиваются благие решения.

Он отвернулся и погасил свет над столом.

И впервые за много лет позволил себе вспомнить имя, которое должен был забыть.

Алина Корнилова — мать Евы.

Глава 7. Первое проявление Огня

Дверь кабинета закрылась за спиной, и Ева осталась в коридоре одна — если считать одиночеством общество пса размером с телёнка.

Свет здесь уже сменился. Днём золотистые линии под камнем горели ровно и ярко, а теперь тлели, как остывающие угли, и от этого стены казались выше, а коридор длиннее. За окнами дымка потемнела до синевы. Далеко, в другом конце здания, прозвенел колокол и оборвался на середине.

Ева постояла, слушая, как стучит в ушах собственная кровь. Потом выдохнула и сказала вслух:

— Дефектная.

Слово прозвучало глупо и тихо. Легче не стало.

Цезарь сел рядом, и от его бока пошло привычное тепло — кухонное, домашнее, к Этерии никакого отношения не имеющее.

— Даже не спрашивай, — сказала ему Ева. — Я сама пока не знаю, что делать.

Пёс вздохнул в нос: мол, знаю, что не знаешь. От этого вздоха ей стало спокойнее, чем от всего, что ей говорили в кабинете за последний час.

Она пошла в ту сторону, откуда её привели. Цезарь двинулся рядом, не оглядываясь: он шёл так, будто дорога была согласована заранее.

За поворотом их ждали.

Магистр Риан стояла у лестницы, держа папку под локтем, и Ева поняла, что та стоит здесь уже давно, — по тому, как ровно лежали руки и как неестественно прямо была развёрнута к ним фигура. Увидев Цезаря, Риан чуть сместилась в сторону, освобождая им половину прохода. Движение было маленькое, почти вежливое. Ева его заметила.

— Госпожа Корнилова?

— Можно просто Ева. За сегодня «госпожа» я услышала больше, чем за всю жизнь.

— Магистр Риан, — представилась женщина. — Ректор распорядился разместить вас в гостевом крыле. Сегодня вы можете отдохнуть. Завтра начнутся занятия.

— Уже завтра?

— Академия не любит терять время.

— Я тоже раньше не любила. — Ева вздохнула. — Теперь начинаю сомневаться в своих приоритетах.

Риан улыбнулась — коротко, краем рта, — и пошла вперёд, указывая дорогу. Папка под её локтем пахла холодной бумагой.

— Где Цезарь будет жить? — спросила Ева.

— С вами.

— Спасибо.

— Но я должна предупредить: в большинстве учебных помещений животным находиться запрещено.

Цезарь остановился. Риан бросила на него взгляд и, помолчав, добавила:

— Впрочем, я подозреваю, что именно с ним спорить будет сложнее всего.

— Очень правильное подозрение.

Они прошли два пролёта и ещё один коридор — уже жилой, с дверями по обе стороны. Здесь пахло пылью, воском и чем-то вроде нагретого дерева. Ева считала повороты и двери, как считала всегда: один поворот, второй, лестница наверх, потом налево. Дорога отсюда ей понадобится, в этом она не сомневалась.

— Магистр Риан, — сказала она на ходу.

— Да?

— Вы его знаете?

Риан не сбилась с шага. Ответила ровно, глядя перед собой:

— Кого?

— Пса.

Женщина молчала до самой двери. У двери она остановилась, повернула ключ в замке и сказала:

— В Академии не любят больших собак. Это всё, что вам нужно знать.

— Я не спрашивала, что мне нужно знать.

Риан посмотрела на неё. У неё были усталые глаза и очень аккуратно собранные волосы, и на секунду в её лице мелькнуло что-то, что Ева приняла бы за страх, если бы не знала, что бояться здесь нечего.

— В кабинете, — сказала Ева, — вы побледнели. Я это видела.

— Вам показалось.

— Мне редко кажется. Это профессиональное.

— Тогда отдохните, — сказала Риан и открыла дверь. — Профессии здесь тоже отдыхают.

Комната оказалась маленькой, но настоящей: узкая кровать, стол, шкаф, зеркало в тёмной раме, окно с дымкой вместо стекла. На кровати лежала сложенная одежда.

Ева подошла и развернула её.

Тёмные брюки. Белая рубашка. Короткая куртка глубокого синего цвета с золотой эмблемой на груди — и длинная тёмная мантия, тяжёлая на подкладке.

— Это форма?

— Да.

— А если я не хочу?

— Тогда Вейн пришлёт вам официальное распоряжение, — сказала Риан. — И вы его наденете.

Ева взяла куртку и приложила к себе. Ткань была плотная, новая, с запахом краски.

— Ладно. Убедили.

— И ещё. — Риан положила папку на стол, у самой кровати, и уже от двери добавила: — Сегодня не выходите за пределы Академии.

— Почему?

— После перехода ваша магическая структура нестабильна.

— Но я вроде ничего не умею.

— Именно поэтому.

Ева посмотрела на неё внимательнее.

— Скажите честно. Насколько всё плохо?

Риан помолчала. За окном гасли светящиеся частицы; в коридоре кто-то прошёл, и линия под камнем вспыхнула и снова погасла.

— Пока мы не знаем.

— Прекрасный ответ.

— Я серьёзно. У вас действительно две стихии. — Она выдержала паузу. — Но вашего огня мы ещё не видели.

— Что это значит?

— Это значит, что он нас ещё не видел, — сказала Риан и закрыла дверь.

Ева осталась одна. Почти.

Цезарь обошёл комнату по кругу, обнюхал угол, стол, подоконник, после чего улёгся у кровати и вытянул лапы.

— Значит, завтра занятия, — сказала ему Ева.

Пёс закрыл глаза.

— Ты мог бы хотя бы сделать вид, что переживаешь.

Цезарь не шевельнулся.

Она стянула свитер — сырой, холодный, с запахом чужого леса и чужого дождя, — умылась над тазом и натянула рубашку с брюками. Форма села неожиданно хорошо, будто её шили по мерке, а не выдавали наугад.

У зеркала Ева задержалась. С цепочкой пришлось повозиться: та ещё с перехода была намотана на запястье, врезалась в кожу, и металл под пальцами никак не хотел остывать. Она расстегнула звено, перекинула цепочку через голову и заправила пластинку под воротник. Пластинка легла на грудь, под рубашку, — неожиданно привычно, как вещь, которую носишь годами.

От зеркала смотрела совершенно обычная женщина: тёмные волосы, усталое лицо, тени под глазами, тёплая точка металла под воротником. Ни знаков, ни огня, ни воды. Ничего, что объяснило бы, почему она здесь стоит.

Ева коснулась ладонью стекла.

— Я не дефектная, — сказала она тихо.

Цезарь поднял голову.

— Правда ведь?

Пёс смотрел на её руку.

И тогда Ева увидела это. На кончиках её пальцев — на самом краю ногтя — вспыхнула крошечная золотистая искра. Она держалась меньше секунды, сорвалась и погасла в воздухе, не оставив ни дыма, ни запаха.

Ева моргнула.

— Ты видел?

Цезарь поднялся, подошёл, ткнулся носом ей в ладонь. Нос у него был горячий.

Ева снова посмотрела на руку. Кожа как кожа, ни следа.

— Ладно, — сказала она. — Наверное, показалось.

Спокойно это не прозвучало.

Ночь вышла скверной. Ева просыпалась трижды, и каждый раз от одного и того же: от жара.

Сначала она решила, что виновато одеяло. Сбросила его, повернулась к стене — и через несколько минут поняла, что жар не снаружи. Он шёл изнутри, из-под кожи, ровной волной от груди к рукам, и от него ломило в костяшках, как от температуры.

Она села.

В комнате было душно так, что на спине выступила испарина. А за окном шёл снег.

Ева смотрела на него и не сразу поняла, что здесь не так. Только днём она стояла в этом городе без куртки, и улицы дышали тёплой пылью. Снег в Этерии не шёл.

Он падал медленно, крупными хлопьями, и таял на дымке окна, не долетая до стены.

Цезарь стоял у подоконника.

Ева подошла и увидела изнутри, на дымке, тонкий узор инея: он разрастался от углов, тянул ветви к середине, будто по стеклу шла трещина наоборот.

— Это я? — спросила она.

Пёс посмотрел на неё.

Ева протянула руку и коснулась того места, где иней был гуще. Ледяная корка исчезла.

Не растаяла. Не стекла вниз мокрыми дорожками. Просто перестала быть — как будто её никогда и не было, и только палец Евы остался влажным от холода.

Она отдёрнула руку.

— Хорошо, — сказала она вслух. — Теперь я официально боюсь собственных рук.

Цезарь фыркнул — тихо, сочувственно. Остаток ночи Ева спала на краю кровати, подальше от собственного тепла, и просыпалась от каждого шороха.

Утром её разбудил колокол — гулкий, длинный, он шёл снизу, из-под пола, и от него дрожала вода в тазу.

Цезарь уже сидел у двери.

Ева надела форму, заплела волосы перед зеркалом и сама удивилась, как мало она похожа на человека, который вчера проверял чужие отчёты. На столе лежала папка, оставленная Риан. Ева открыла её на первой странице.

«Ева Корнилова.

Временный статус — адепт Академии Этерии.

Стихии — не определены».

— Ну хоть здесь честно, — сказала она и вышла в коридор.

И почти сразу снесла девушку.

Та шла, прижимая к груди стопку книг, и на повороте они столкнулись так, что верхние две поехали вниз. Ева успела поймать обе — одну локтем, одну на лету, — и только потом поняла, что за текущие сутки это первое, что она сделала правильно.

— Ой. — Девушка выдохнула. — Спасибо.

— Держите.

— Спасибо, — повторила та и посмотрела на Еву. Потом на Цезаря. Потом снова на Еву. — Ты новенькая.

— Видимо.

— Та самая?

Ева вздохнула.

— Если под «та самая» имеется в виду женщина, которая вчера свалилась в Академию из ниоткуда, то да. Та самая.

Девушка широко улыбнулась. Волосы у неё были тёмно-рыжие, длинные, с заплетённой набок прядью, глаза — зелёные, и смотрела она прямо, без той осторожности, с которой на Еву смотрели вчера все.

— Я Мира Сорен.

— Ева.

— Знаю.

— Конечно.

Мира засмеялась и перехватила книги удобнее.

— Не пугайся, тут уже все знают. К обеду знали даже те, кто вообще ничем не интересуется, а таких у нас мало.

— Замечательно.

— Это правда, что ты пришла через переход?

— Да.

— А правда, что вместе с тобой пришёл… — Мира посмотрела на пса. — …он?

— Он.

Цезарь подошёл к девушке и обнюхал её ладонь. Мира замерла, но руки не убрала.

— Он огромный, — сказала она.

— Зато воспитанный.

Цезарь сел. Мира посмотрела на Еву с искренним восторгом.

— Он только что меня одобрил?

— Не знаю. Обычно одобрение выглядит примерно так же.

— Тогда мы друзья.

Цезарь медленно отвёл взгляд. Ева усмехнулась.

— Он ещё не согласился.

Они пошли по коридору вместе, и Мира сразу взяла такой шаг, будто они идут не на первое занятие в чужой жизни, а в столовую третьекурсников.

— Тебе на первый курс? Тогда нам по пути. Сегодня основы стихий, у Таррена.

— А кто это?

— Мастер Таррен. — Мира придержала перед ней дверь. — Суровый, как каменная стена, и примерно так же разговорчив. Он за двадцать лет ни разу не повысил голос, и от этого его все боятся больше, чем крикунов.

— А что делают на основах?

— Вызывают. — Мира повела плечом. — У кого что есть. У тебя что есть?

Ева помолчала.

— Официально — ничего.

— Ни одной стихии?

— Ни одной.

Мира остановилась и посмотрела на неё уже без улыбки, внимательно, как смотрят на задачу, у которой не сходится ответ.

— Тогда тебе будет весело.

— Я начинаю это подозревать.

Учебный зал был огромный. В центре — круглая каменная площадка, вытертая до блеска в середине и обожжённая по краям; вокруг, амфитеатром, каменные ряды. Десятки адептов в синей форме уже сидели внутри, и когда Ева вошла, разговоры не стихли, а сделались тише — так бывает, когда обсуждают как раз того, кто вошёл.

Цезарь шёл за ней, и там, где он проходил, разговоры стихали совсем.

— Не обращай внимания, — сказала Мира, усаживаясь на третьем ряду. — Половина из них тебя в глаза не видела, а вторая половина уже всё про тебя знает.

— И что именно?

— Что ты открыла переход, что ректор держал тебя в кабинете два часа и что с тобой пёс, которого не пускают в учебные помещения. — Мира вздохнула. — Про третье, кстати, уже три раза напомнили.

Ева оглядела зал. Взглядов было много, и они не прятались. А один — с шестого ряда у окна — держался дольше остальных.

Там сидела высокая светловолосая девушка с очень прямой спиной. Волосы у неё были заплетены в тугую косу, а на груди формы темнел серебряный знак — язык пламени.

— Это Лиара Вельт, — сказала Мира, не поворачивая головы.

— И?

— Сильнейшая на курсе. И, кажется, ей это известно лучше, чем всем остальным.

— И она меня ненавидит?

— Пока нет.

— Почему «пока»?

— Потому что ты ещё ничего не сделала, — сказала Мира. — Пока ты просто новость. Новости она любит.

Прозвучал звон: короткий, резкий, под потолком вспыхнули светящиеся сферы. Разговоры стихли полностью.

В зал вошёл мастер Таррен — высокий, тёмноволосый, с лицом человека, который давно не находил ничего удивительного. Он прошёл по проходу, не глядя по сторонам, и остановился в центре площадки.

— Сегодня у нас новая адептка, — сказал он. Голос у него был негромкий, но его услышали все. — Ева Корнилова.

Ева подняла руку.

— Здесь.

По залу прошёл смешок — не злой, просто нервный.

Таррен даже не улыбнулся.

— Подойдите.

Мира шепнула ей в спину:

— Удачи.

— Спасибо. Почему мне кажется, что она мне понадобится?

Ева вышла на площадку. Камень под ногами был тёплый, в трещинах, и от этих трещин шёл слабый запах гари.

Таррен достал из ящика каменный шар размером с два кулака и поставил его на низкую подставку.

— Положите руку.

— Что это?

— Определитель стихии.

Ева посмотрела на шар. Камень был серый, гладкий, с едва заметной сеткой прожилок внутри, и в глубине его что-то тускло светилось.

Внутри у неё всё сжалось.

Она облизнула губы и положила ладонь.

Ничего не произошло. Камень был тёплым, чуть теплее воздуха.

Таррен нахмурился.

— Сосредоточьтесь.

— На чём?

— На себе.

Ева закрыла глаза. Вспомнила дом: кухню, чайник, который щёлкает, когда закипает; мать, которая набрасывает шарф и выходит на лестницу; отца, который никогда не закрывает дверь в свой кабинет. Вспомнила лес, туман и существа, из-за которых Цезарь встал между ней и дорогой.