Академия Этерии: Паровой барьер

Анна Вердери

Академия стихий: Паровой барьер

Глава 1. Обычный день Евы

Ева Корнилова проснулась за три минуты до будильника и полежала немного с закрытыми глазами, пытаясь понять, зачем природа вообще придумала понедельники.

За окном шёл дождь. Не тот осенний, который хорошо смотрится на фотографиях и годится для чашки кофе у окна, а обычный городской ливень: серое небо, мокрый асфальт, машины, разрезающие лужи, и капли, стучащие по стеклу с упорством человека, который пришёл и не собирается уходить.

Квартира была маленькая — однушка на четвёртом, с кухней в четыре шага и балконом, на который Ева всё собиралась купить стулья и всё не покупала. За стеной у соседей уже бормотал телевизор. Во дворе под фонарём кто-то выгуливал собаку, и та упрямо тянула хозяина к мокрой траве.

Из кухни доносилось тяжёлое дыхание.

Ева открыла глаза.

— Только не говори, что ты уже там.

В ответ раздался короткий вздох. Она повернула голову: в дверях спальни сидел Цезарь — огромный, рыжевато-песочный, с массивной головой и вечным выражением глубокой неудовлетворённости жизнью. Смотрел он на неё так, словно лично пришёл напомнить о нарушении важного пункта договора.

Ева потянулась к телефону. 7:17. Будильник должен был зазвонить через три минуты.

— Ты мог бы хотя бы раз дать мне поспать до него.

Цезарь моргнул.

— Да, конечно. Ты прав. Я сама виновата, что завела собаку, которая считает себя моим начальником.

Пёс отвернулся, и Ева снова закрыла глаза. Через несколько секунд по полу застучали тяжёлые когти. Цезарь подошёл к кровати, ткнулся влажным носом ей в плечо и отступил.

— Нет.

Он ткнулся снова.

— Цезарь.

Ещё раз.

— Я встала.

Пёс отошёл к двери и остановился там, проверяя, исполняется ли договор. Ева села и посмотрела ему вслед.

— Когда-нибудь я заставлю тебя готовить мне кофе.

Цезарь обернулся.

— Не смотри так. Это не просьба.

Он вышел. Так чаще всего и начиналось её утро: с тяжёлых шагов, вздохов и молчаливого осуждения. Кофе был уже потом.

Тепло от него ещё держалось на одеяле — сухое и ровное, будто под шерстью лежал нагретый камень. Ева давно решила, что это порода: большие собаки греют, как батареи.

Она нашла его семь лет назад — точнее, он нашёл её. В тот день Ева возвращалась домой поздно, под таким же дождём, и у круглосуточного магазина на углу увидела щенка. Щенок сидел на асфальте и с таким достоинством игнорировал прохожих, будто ждал исключительно её. Он был уже тогда слишком большим для щенка — и слишком спокойным: не скулил, не жался к стене, только смотрел. Асфальт под ним остался сухим. Ева списала это на ветер и попыталась пройти мимо.

Не получилось.

Через двадцать минут она стояла в круглосуточном зоомагазине с мокрым недовольным комком шерсти на руках, покупала ошейник, миску и корм и понятия не имела, как именно её жизнь только что изменилась.

Имя придумалось само. Цезарь — потому что обычному псу с такой мордой требовалось соответствующее имя.

С тех пор они жили вместе. Ева была уверена, что знает о нём всё. По крайней мере, ей так казалось. Он ни разу не лаял и не скулил — только вздыхал, фыркал и, когда злился, рычал, — и этот звук она не спутала бы ни с чем. Ветеринар в первый год сказал: «Спокойный. Слишком спокойный». Ева тогда решила, что это комплимент.

К восьми двадцати она уже стояла перед зеркалом, застёгивая часы. Двадцать пять лет. Тёмные волосы собраны в небрежный хвост, под глазами — лёгкие следы недосыпа, который она упорно называла профессиональной необходимостью, хотя знала, что это просто привычка работать дольше, чем нужно. Чёрные брюки, светлая рубашка, строгий жакет — форма человека, которому нечего доказывать. Ева не стремилась производить впечатление; она предпочитала, чтобы за неё это делали результаты.

На кухне Цезарь уже ждал завтрака.

— Не смотри на меня так, будто я тебя морю голодом.

Пёс смотрел.

— Ты ел в шесть.

Взгляд стал ещё более осуждающим.

— Это было два часа назад.

Цезарь тяжело вздохнул, и Ева открыла холодильник.

— Ладно. Только потому, что я сегодня добрая.

Кусок мяса исчез на лету.

— Вот. А теперь иди лежать.

Цезарь не ушёл. Он сел напротив, и Ева несколько секунд выдерживала его взгляд, прежде чем поняла, что спорить бессмысленно.

Потом пёс демонстративно лёг прямо в проходе.

— Прекрасно.

Ева взяла чашку.

— Вставай.

Никакой реакции.

— Цезарь.

Одно ухо дёрнулось.

— Если я опоздаю на работу, я скажу начальнику, что это ты меня задержал. И даже свидетелем тебя приведу.

Ева переступила через него и пошла за сумкой. Ключи, пропуск, зонт, который она всё равно не откроет, — всё привычное, всё на своих местах. У двери она проверила замок. Раз. Два. Потом потянула за ручку ещё раз. Цезарь, уже сидевший рядом, наблюдал.

— Что? Я знаю, что ты думаешь. Да, я проверила три раза.

Он не отвёл взгляда.

— Иди на место.

Пёс не двинулся — просто остался стоять у двери, провожая её, как провожают человека, который уходит в дождь и об этом ещё пожалеет.

Работа аудитора редко выглядела так, как её представляли люди. Никаких эффектных расследований, никаких шпионских операций и сейфов с миллионами. В основном — таблицы. Много таблиц. Документы, счета, отчёты, подписи и бесконечное количество людей, которые искренне считали, что ошибка на двадцать третьей странице приложения к договору останется незамеченной.

Ева замечала. Всегда.

Офис занимал третий этаж бывшего институтского корпуса: длинный коридор, линолеум, лампы, которые включались только с третьего щелчка, и кофейный автомат у лестницы, умевший ровно один напиток и не умевший делать его хорошо. Ева пришла первой, разложила папки и за сорок минут до начала проверки уже нашла два расхождения в подготовленных для неё документах. Оба она оставила на виду, не сказав ни слова: пусть человек сам увидит, что его бумаги Ева читала внимательно.

Она сидела в переговорной, листала документы и уже минут десять слушала объяснения финансового директора.

— Здесь, вероятно, произошла техническая ошибка.

Ева подняла глаза.

— Какая именно?

— Ну... цифры.

— Я вижу.

— Видимо, сотрудник допустил опечатку.

Она перевернула страницу.

— Трижды?

— Простите?

— Одна и та же опечатка повторяется в трёх документах. И суммы каждый раз растут.

Мужчина замолчал. Ева посмотрела на него поверх очков.

— Я не обвиняю вас в мошенничестве.

Он заметно расслабился.

— Пока, — добавила она.

Рядом кто-то кашлянул. Ева едва заметно улыбнулась: она никогда не считала себя жёстким человеком, просто не видела смысла кричать, если можно спокойно показать человеку документ, дату и сумму. После этого люди обычно начинали нервничать сами.

Через час проверка закончилась. Ева закрыла папку и посмотрела на часы: 14:36. Телефон завибрировал.

Мама.

— Привет.

— Ты занята?

— Теперь нет.

— Ты сегодня приедешь?

Ева на секунду замолчала.

— Конечно.

— Хорошо.

Что-то в голосе матери заставило её нахмуриться.

— Мам?

— Да?

— Всё нормально?

— Конечно.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Ты врёшь.

На другом конце послышался тихий смешок.

— Ничего от тебя не скроешь.

— Я аудитор. У меня профессиональная деформация.

— Приезжай вечером.

— Хорошо.

— И возьми Цезаря.

Ева улыбнулась.

— Он будет счастлив.

— Я не про него.

— А про кого?

Мама помолчала.

— Ни про кого. Просто приезжай.

Связь оборвалась. Ева ещё несколько секунд держала телефон возле уха, слушая гудки, и смотрела на мокрое окно.

Странно. Мама никогда не говорила с ней таким тоном.

Ева положила папку на край стола и открыла рабочий чат. Через несколько секунд пришло: «Срочно нужен ещё один отчёт».

— Конечно, — сказала она экрану. — Потому что почему бы и нет.

Домой Ева вернулась почти в девять. Дождь к вечеру выдохся, оставив после себя чёрный блеск на асфальте, лужи во дворе и запах мокрого бетона в подъезде. Лампочка на этаже мигала, как всегда.

Цезарь встретил её у двери — без лая и без прыжков. Просто посмотрел, будто проверял, та ли это хозяйка, которая утром вышла из квартиры.

— Я тоже рада тебя видеть.

Он повернулся и ушёл в комнату. Ева бросила сумку в кресло, сняла пальто, прошла следом и остановилась: пёс сидел у окна и смотрел во двор.

— Что ты там делаешь?

Он не ответил — во всяком случае, не так, как отвечают собаки. Ева подошла ближе. За окном был обычный двор: фонари, мокрые дорожки, редкие прохожие под зонтами, машины, оставленные вдоль бордюра, ничего такого, на что стоило бы смотреть четверть часа.

— Там кто-то есть?

Цезарь не двинулся. Ева положила ладонь ему на бок. Бок был тёплый — сухой ровный жар, будто под шерстью лежал нагретый камень.

— Пойдём. Нам ещё к маме.

Он повернул голову, и на несколько секунд их взгляды встретились. Еве показалось, что в глазах у него есть что-то, чего у собак не бывает: слишком внимательное, слишком осмысленное, как у человека, который решил пока не говорить.

Она моргнула, и ощущение исчезло.

— Всё, хватит. Поехали.

Через десять минут они вышли из квартиры. Дорога до родителей занимала около двадцати минут: через два светофора, мимо торгового центра с погасшей вывеской, потом по мосту и налево, в район, где дома ниже, улицы шире, а под окнами столько тополей, что в июне дворы стоят белые от пуха.

Цезарь лежал на заднем сиденье, вытянув лапы, а Ева время от времени поглядывала на него в зеркало.

— Только не начинай храпеть.

Из салона донёсся тяжёлый вздох.

— Я серьёзно.

Пёс закрыл глаза.

— Невыносимый.

Мама открыла дверь почти сразу, будто стояла в коридоре и слушала лестницу.

— Наконец-то.

— Я не опоздала.

— Я знаю.

Она обняла дочь, потом потрепала Цезаря по голове.

— Привет, красавец.

Цезарь позволил себя погладить с достоинством человека, который оказывает услугу.

— А папа где? — спросила Ева, снимая пальто. В квартире пахло луком, нагретым маслом и старым деревом — запах, который она узнала бы с закрытыми глазами.

— На кухне.

— Что готовите?

— Ничего особенного.

— Значит, будет слишком много еды.

— Конечно.

Отец выглянул из кухни, вытирая руки о полотенце, сказал: «О, явилась» — и тут же вернулся к плите, будто у него там что-то убегало.

Вечер получился спокойным. Настолько, что Ева постепенно перестала думать о странном разговоре. Они ужинали и спорили о какой-то новости, отец рассказывал историю с работы, которую она уже слышала дважды, а мама два раза подливала ей чай, хотя Ева говорила, что больше не хочет. Цезарь улёгся под столом. Ева машинально опустила руку и провела пальцами по его шерсти — жёсткой, тёплой, знакомой до последней пряди.

Всё было привычно. Тепло. Спокойно. Дом.

И один раз, когда отец вышел на кухню за чайником, мама посмотрела на неё через стол — не мельком, а долго, будто собиралась сказать что-то, что держала в себе давно и всё не решалась. Ева подняла глаза.

— Что?

Мама улыбнулась и покачала головой.

— Ничего. Ешь.

Она сказала это тем же тоном, каким утром по телефону ответила «конечно» на вопрос, всё ли нормально, — слишком ровно, слишком быстро. Ева отметила это и не стала настаивать. Аудитор не спорит со свидетелем, который ещё не готов говорить.

После ужина Ева пошла в коридор — за второй чашкой для отца, как она сказала, — и остановилась у полки под зеркалом.

Там стояли альбомы. Толстые, в потёртых обложках, с уголками, пожелтевшими от времени. Ева взяла верхний и вернулась на кухню.

— Мам, можно?

Мама подняла глаза, посмотрела на альбом и кивнула.

Ева открыла его на первой странице.

Ей было месяца три. Она лежала на одеяле, вытаращив глаза на объектив, и рядом была видна рука, которая её поддерживала. Дальше — тоже она: первый зуб, первый шаг, двор, зима, мама в пальто, отец с ёлкой, школа, кухня, лето на реке. Снимки были клеены неровно, как клеятся такие снимки — то накриво, то сразу по два, — и Ева перелистала альбом до конца, потом вернулась к началу и просмотрела снова.

Ни одного снимка, где её нет.

Ни свадьбы, ни дома, ни родителей молодыми.

— Мам.

— М?

— А до меня?

— Что до меня? — Мама улыбнулась, но продолжала смотреть на чашку.

— До меня. Совсем нет фотографий.

— Мы тогда не снимали.

Она ответила сразу. Без паузы, без вздоха, ровно — как отвечают на вопрос, который задавали себе заранее.

— Совсем? За несколько лет — ни одного снимка?

— Не до фотографий было.

— Ага, — сказала Ева и перевернула страницу назад, будто просто проверяла, как лёг снимок.

Спорить она не стала. Аудитор не спорит с документом — аудитор ставит пометку там, где не хватает страницы. И пометку она сделала: не в бумагах, а в памяти, коротко, как делала всегда, когда что-то не сходилось, но ещё не имело формы.

Альбом она закрыла и поставила на место. Потом достала второй. Потом третий. Она пролистала их один за другим. Быстро, уже почти не задерживаясь на снимках.

Все три начинались одинаково: с неё.

Ева нахмурилась и подняла голову.

— Мам, ты заснула, что ли?

— Иду, — сказала мама из кухни.

Она надела пальто, поцеловала маму в щёку, отца — в небритую щёку, и уже у двери, когда Ева взялась за ручку, мама сказала:

— Ева.

— Да?

Она обернулась. Мама стояла в коридоре, придерживая дверь, и смотрела на неё так, как смотрела за столом.

— Ничего. Езжай аккуратно.

— Хорошо.

— И не гони.

— Не буду.

Дверь закрылась. Ева постояла секунду на площадке, слушая, как щёлкнул замок, и пошла вниз.

Цезарь уже сидел у машины.

Домой она вернулась около одиннадцати. Спать не хотелось, и она открыла ноутбук — закончить письмо, которое вполне могло подождать до утра. Оно не подождало: сорок минут Ева правила формулировки, дописала, отправила и только после этого легла.

В комнате было тихо. Цезарь устроился на полу у двери, положив морду на лапы, и, когда Ева погасила свет, он не двинулся, а только вздохнул.

Через час она уже спала.

Она не знала, что около половины второго Цезарь поднял голову. Посмотрел на дверь, потом на неё, потом снова на дверь, и слушал очень долго — так, как слушают, когда ждут.

Ничего не произошло.

Пока.

Глава 2. Цезарь, который явно что-то знает

На следующий день Ева проснулась с ощущением, будто ночью ей приснилось что-то важное.

Не страшное. Не приятное. Просто важное — и вспомнить его она не могла.

Она полежала несколько минут, глядя в потолок, по которому расплывалось серое утреннее пятно из щели в шторах, и пыталась поймать ускользающий образ. В памяти осталось только чувство: будто кто-то звал её по имени из очень далёкого места и ждал ответа. Не голос даже — тянущая пустота там, откуда голос должен был прийти.

За дверью что-то тяжело упало.

Ева вздрогнула, и пружина под матрасом скрипнула, будто тоже испугалась.

— Цезарь!

В ответ раздался глухой звук, будто по полу протащили мешок с картошкой.

— Что ты опять уронил?

Она вылезла из-под одеяла, накинула халат и вышла в коридор. На полу возле кухни лежала её сумка. Пустая. Рядом валялись кошелёк, ключи, косметичка, упаковка жевательной резинки и чей-то старый чек. Цезарь сидел посреди этого безобразия и смотрел на неё с видом человека, который сделал всё, что мог.

Ева посмотрела на него. Потом на сумку. Потом снова на него.

— Ты серьёзно?

Пёс невозмутимо смотрел в ответ.

— Зачем?

Цезарь поднялся, подошёл к сумке и ткнулся носом в боковой карман.

— Там ничего нет.

Он ткнулся ещё раз и не отошёл.

Ева присела, расстегнула молнию и сунула руку в карман. Пусто. Тогда она просунула пальцы глубже, до самого угла, куда обычно не достают, и нащупала металл.

Круглая пластинка на потёртой цепочке.

Ева достала её и повертела в руках. Пластинка была старая, в мелких царапинах, с давно стёршейся позолотой по краю. На поверхности — знак: круг, а внутри две пересекающиеся линии, похожие одновременно на языки пламени и на волну.

Ева замерла не из-за знака. Из-за того, что карман был застёгнут.

Всё остальное из сумки вывалилось, потому что пёс её перевернул. Молнию бокового кармана кто-то расстегнул отдельно — спокойно, на два сантиметра, и оставил открытой ровно настолько, чтобы она нащупала пластинку.

— Откуда ты его взял?

Цезарь молчал.

— Нет, серьёзно.

Пёс посмотрел на неё, и Ева вдруг почувствовала себя нелепо. Она разговаривала с собакой. С огромной собакой, которая, судя по выражению морды, прекрасно понимала вопрос и отвечать не собиралась.

— Ладно.

Она положила брелок на стол — не бросила, а именно положила, как кладут чужую вещь. И попыталась вспомнить, откуда эта вещь у неё.

Получалось плохо. Брелок был из тех предметов, которые помнишь не событием, а фоном: кажется, он лежал в коробке из-под печенья, где хранились пуговицы и старые ключи; кажется, какое-то время висел у неё на связке вместе с ключом от домофона; кажется, потом пропал. Ни даты, ни привязки. Аудитор внутри неё отметил это отдельно: предмет есть, происхождения нет.

Цезарь подошёл к столу, понюхал воздух над брелоком и тихо зарычал.

Ева замерла.

— Что?

Рычание было совсем низкое, на границе слышимости, и в нём не было привычного предупреждения. Так он вёл себя только в грозу: подходил к окну, смотрел на небо и стоял там, будто пытался понять, что происходит, и решить, что делать.

— Ты его боишься?

Пёс посмотрел на металлический круг, потом на неё — и неожиданно положил лапу ей на руку.

Ева застыла. Цезарь никогда так не делал. Он вообще не любил, когда его трогали без предупреждения, и уж точно не трогал первым.

— Ты сейчас...

Она медленно убрала руку. Пёс не отводил взгляда.

Ей стало не по себе.

На работу она уехала, забрав брелок с собой — просто на всякий случай, сама не зная зачем. Музыку в машине не включила: в голове и без неё всё время стоял знак — круг, пламя, вода. Ерунда, разумеется. Старый символ, может быть, от украшения или от чьей-то печати.

Документы шли мимо. К обеду Ева сдалась и открыла поисковик: набрала описание, потом другое, потом совсем уж стыдное — «круг с двумя линиями значение».

Ничего.

Результаты становились только хуже: гербы, логотипы, символы из игр, форумы с длинными текстами про древние стихии и людей с особенными способностями. Ева закрыла вкладку, потом открыла заново, потом закрыла окончательно.

— Великолепно, — сказала она вслух. — Взрослая женщина, работа, ипотека — ищет в интернете значение загадочного знака на брелке.

Коллега за соседним столом подняла голову.

— Ты что-то сказала?

— Нет.

— Точно?

— Я разговариваю с собой.

— Тогда всё нормально.

Ева усмехнулась.

— Спасибо за поддержку.

Она вернулась к документам, но через несколько минут снова взяла телефон — только не для поиска. Ей почему-то очень хотелось позвонить матери. Вместо этого она открыла папку со снимками, которые мать годами скидывала ей «на память».

Папка называлась «Ева-разное», и в ней лежало несколько сотен файлов: детский сад, дача, школа, выпускной, чужие дни рождения, на которых она не помнила никого из гостей. Ева листала быстро, почти не глядя, пока не остановилась на одной.

Она сама, маленькая, между родителями, щурится от солнца. Отец держит её за плечо, мама улыбается. У их ног лежит Цезарь.

Ева приблизила снимок.

Пёс выглядел на нём точно так же, как выглядел сейчас: та же тяжёлая голова, та же песочная шерсть, тот же взгляд человека, которого оторвали от важных дел.

Странно.

Ей было на снимке не больше десяти лет, и она твёрдо помнила, что собаки у них тогда не было.

Ева открыла следующий снимок, потом ещё один. Разные квартиры, разные годы, разные причёски у неё самой. Цезарь оставался одинаковым.

Тогда она вернулась назад и посмотрела на даты в свойствах файлов. Детский сад — один год. Дача — другой, на пять лет позже. Выпускной — ещё через три. Снимки были из разных лет, а пёс — из одного.

Ева отложила телефон и минуту смотрела в окно.

Она не первый раз это замечала. Просто раньше не думала.

Цезарь появился у неё, когда ей было восемнадцать. Вот это она помнила твёрдо: ливень, круглосуточный магазин, щенок, слишком большой для щенка, и двадцать минут у кассы с мокрым комком шерсти на руках. Дальше память вела себя странно. Щенка на руках она видела ясно, как вчера. Взрослого пса у окна — тоже. А между ними было пусто: она не могла вспомнить, как он рос, когда лапы перестали помещаться на подоконнике, в каком месяце он перестал спать на её кровати.

Ева провела пальцем по экрану.

— Так не бывает, — сказала она тихо.

На работе никто не удивился: она и раньше разговаривала с таблицами.

Вечером она поехала к родителям, не позвонив. В понедельник они расстались словами «до выходных», и обычно Ева такие слова держала; но брелок лежал в кармане, а Цезарь всю дорогу смотрел в окно и не спал.

Мама открыла дверь и на секунду замерла.

— Ты же собиралась в выходные.

— Собиралась.

— Что-то случилось?

— Ничего, — сказала Ева. — Соскучилась.

Мама посмотрела на неё — и, кажется, не поверила ни одному слову, — но отступила в сторону.

Цезарь, который обычно входил первым и сразу шёл на кухню, встал на пороге и дальше не пошёл.

Ева чуть не налетела на него.

— Ты чего?

Пёс смотрел на мать.

Она стояла в двух шагах, с полотенцем в руках, и Ева увидела, как у неё изменилось лицо — на одно короткое мгновение, но изменилось: сначала удивление, потом что-то очень похожее на страх.

— Что с ним? — спросила мама, и голос у неё был ровный. Слишком ровный.

— Не знаю. — Ева потянула его за ошейник. — Цезарь, заходи.

Пёс не двинулся. Он стоял и смотрел на мать, а мать смотрела на него, и обоим, кажется, было совершенно ясно, о чём они молчат.

Ева это заметила. Такие вещи она замечала — профессиональная привычка.

— Мам?

— Что?

— Ты чего испугалась?

— Я не испугалась.

— Испугалась.

— Ева...

— Хорошо. Не хочешь говорить — не говори.

Она отпустила ошейник. Цезарь медленно вошёл в квартиру и прошёл мимо матери, не глядя на неё.

За ужином разговор шёл о работе, о погоде и о соседях, у которых опять что-то случилось с машиной. Темы были обычные — слишком обычные, как будто их выбрали по списку. Ева почти не слушала: она смотрела на мать. Мать то и дело поглядывала на Цезаря. Цезарь сидел возле стола и смотрел на мать.

— Ладно, — сказала наконец Ева. — Что происходит?

Мама положила вилку.

— Ничего.

— Ты сегодня уже второй раз это говоришь.

— Потому что ничего не происходит.

— Тогда почему ты смотришь на Цезаря так, будто он только что сообщил тебе плохие новости?

Мама промолчала. Внутри у Евы начало подниматься раздражение — знакомое, неприятное, как изжога.

— Мам, я не ребёнок.

— Я знаю.

— Тогда скажи мне правду.

Несколько секунд мать молчала. Потом тихо спросила:

— Тот брелок при тебе?

Ева застыла.

— Какой?

— Металлический.

— Откуда ты знаешь?

Мама побледнела сильнее. Цезарь поднял голову и впервые за весь вечер посмотрел не на мать, а на Еву.

— Ты его видела? — спросила мать.

— Я тебя спрашиваю.

— Где ты его нашла?

— В своей сумке. Утром. Он лежал в боковом кармане, который до этого был застёгнут. — Ева помолчала. — Он сейчас со мной, если ты об этом.

Мать закрыла глаза. Ева успела заметить, как пальцы у неё на секунду сжались в кулак — так сжимают руку, когда очень хочется что-то сделать и нельзя.

— Он не должен был там оказаться.

— Что значит «не должен»?

— Ничего.

— Опять ничего.

— Ева, просто отдай его мне. — Голос у матери сорвался на полуслове. — Пожалуйста.

— Почему?

— Так будет лучше.

— Лучше для кого?

Мама не ответила. Ева откинулась на спинку стула.

— Вот теперь точно не отдам.

Мать посмотрела на неё долгим взглядом, и Еве стало неуютно: это был не взгляд матери, которой перечат за столом. Так смотрит человек, который уже видел, чем такое заканчивается.

— Он был тёплый? — спросила она вдруг.