Академия Этерии: Паровой барьер

— Что?

— Брелок. Когда ты его достала — он был тёплый?

Ева хотела ответить «нет». Металл в квартире не бывает тёплым, и у вопроса не было ни одной причины прозвучать за ужином. Но она вспомнила утро: как пластинка легла в ладонь и как ладонь не почувствовала холода.

Она промолчала.

— Я не могу объяснить, — сказала мать. — Я не знаю всего. Я знаю только то, что мне сказали.

— Кто сказал?

— Ева.

— Кто, мам?

Мама перевела взгляд на Цезаря. И на этот раз Ева увидела всё совершенно ясно: страх. Только не за себя.

— Если Цезарь когда-нибудь начнёт вести себя так, будто тебе что-то угрожает, — сказала она медленно, как повторяют заученное, — доверься ему. И если он куда-нибудь тебя поведёт — не сопротивляйся. Не удерживай. Иди за ним.

Ева несколько секунд смотрела на неё. Потом рассмеялась — не потому, что было смешно, а потому, что иначе не знала, как ответить.

— Ты сейчас серьёзно?

Мама не улыбнулась.

— Да.

В квартире стало тихо, слышно было, как капает кран на кухне. Цезарь поднялся, подошёл к Еве и сел рядом, так плотно, что она почувствовала боком сухой жар его шерсти.

— Ладно, — сказала она. — Допустим, я ему доверяю.

— И ещё кое-что.

— Что?

— Пока ничего не происходит.

— Мама, это не ответ.

— Это всё, что я могу сказать.

Ева уехала почти в полночь. Всю дорогу она молчала, а Цезарь лежал на заднем сиденье и не спал — в зеркале было видно, как блестят его глаза.

Ночью она долго не могла уснуть. Цезарь лежал у двери спальни, брелок остался на столе, и Ева почему-то не стала его убирать. В темноте пластинка казалась почти чёрной.

— Ну и что ты знаешь? — спросила Ева в потолок.

Пёс поднял голову.

— Ты ведь знаешь, правда?

Он смотрел на неё и не отводил взгляда.

— Конечно, не ответишь.

Цезарь снова положил голову на лапы.

Прошло несколько минут — а может, полчаса, она уже не понимала. Потом в комнате раздался звук: очень тихий, будто металл коснулся дерева.

Ева открыла глаза. Брелок лежал на столе как лежал.

Она уже хотела повернуться на другой бок, когда Цезарь поднялся и подошёл к столу. Постоял, глядя на металлический круг, потом обернулся к ней — и тихо, почти неслышно зарычал. Стекло в оконной раме отозвалось еле слышным дребезгом.

Ева села.

— Что там?

Пёс стоял неподвижно. В его взгляде не было ни страха, ни злости — только ожидание, как у существа, которое знает, что случится дальше, и ждёт, когда это начнётся.

Ева протянула руку к брелку.

Цезарь шагнул и встал между ней и столом.

— Ты не хочешь, чтобы я его брала?

Он не двинулся. Ева посмотрела на него, потом на металлический круг — потёртый, тусклый, со знаком, которого нет ни в одном поисковике.

— Хорошо.

Она убрала руку. Пёс ещё несколько секунд стоял, потом лёг обратно у двери.

Ева долго смотрела в потолок. Впервые за много лет она позволила себе простую мысль: а что, если Цезарь действительно всё понимает?

И почти сразу ответила себе: нет. Конечно нет. Это собака. Огромная, странная, временами совершенно невыносимая собака — и всё-таки собака.

За окном шёл дождь. На столе лежал знак, который она не помнила, чтобы когда-либо клала в свою сумку.

И Цезарь до утра не сомкнул глаз.

Глава 3. Переход

Утром дождь кончился.

Ева проснулась от тишины. Непривычной до звона в ушах: ни стука капель по подоконнику, ни гула машин, который слышно даже сквозь закрытые окна. Серый свет лежал на стенах, будто комнату накрыли мокрой марлей, и половица под кроватью щёлкнула, остывая.

Цезарь сидел у двери спальни и смотрел на неё.

Он не спал. Именно смотрел — тяжело, не мигая.

Ева несколько секунд наблюдала за ним, пытаясь понять, что её разбудило, потом потянулась к телефону. Экран вспыхнул в полутьме и высветил пылинки в воздухе.

07:12.

— Цезарь, если ты собираешься сообщить мне, что наступил конец света, — пробормотала она, — дай хотя бы пять минут.

Голос сел со сна и в тишине прозвучал слишком громко. Пёс не шелохнулся — только повернул голову к окну.

Ева села на кровати и спустила босые ноги на прохладный пол.

— Что там?

Цезарь поднялся. Когти щёлкнули по паркету — и в этот момент на стекле что-то блеснуло, коротко, как отражение того, чего в комнате нет.

Она подошла и раздвинула шторы; кольца проехали по карнизу с металлическим шорохом. За окном лежал обычный двор: мокрый асфальт в тёмных пятнах, машины с осевшими на крышах каплями, голые ветви, лужи после вчерашнего. Ничего.

Но отражение в стекле было чужим. На мгновение за её спиной вместо комнаты стоял лес — высокие тёмные стволы, туман между ними, холодный голубоватый свет. Стекло под ладонью было ледяным.

Ева резко обернулась.

Спальня была на месте: кровать со смятым одеялом, шкаф, кресло с брошенной на него одеждой, Цезарь у двери.

Она снова посмотрела в окно. Леса не было.

— Отлично, — сказала она вслух. — Недосып. Именно этого мне и не хватало.

Цезарь подошёл и ткнулся носом ей в ладонь. Нос был сухой и тёплый, шерсть под пальцами — жёсткая, как щётка.

— Ты тоже это видел?

Пёс не ответил.

Она уже собиралась отойти от окна, когда заметила на столе пластинку.

Ту самую. Вчера она оставила её там, где положила после разговора с матерью, и с тех пор к столу не подходила.

Теперь цепочка была расправлена — звено к звену, без единого узелка, — а круглая пластина лежала знаком вверх.

И знак светился.

Едва заметно: не светом, а скорее изнутри, как металл, который нагрели до тёмно-красного и вовремя убрали из огня.

Ева замерла. В горле стало сухо.

Цезарь низко зарычал — не из пасти, откуда-то из груди, с самого дна.

— Не подходить? — спросила она.

Пёс встал между ней и столом.

— Хорошо.

Ева медленно отступила на шаг. Свет погас. На секунду в комнате стало тихо так, что она услышала, как в стене кухни переливается вода — тихо, булькая.

А потом пластинка издала звук: тонкий, почти неслышный звон, будто где-то далеко ударили по стеклу.

И воздух дрогнул.

Холод прошёл по коже — по предплечьям, по затылку, — забрался под рёбра и на мгновение сдавил грудь. Не утренний холод от открытого окна: у этого не было источника в комнате.

Ева сделала ещё шаг назад.

Цезарь зарычал сильнее. Стекло в окне пошло рябью, как вода в стакане, который поставили на вибрирующий стол.

Ева успела только подумать, что так не бывает, когда пространство перед ней провалилось внутрь самого себя.

Ни вспышки, ни грома. Комната просто стала неправильной: стены вытянулись, пол качнулся под ногами, воздух приобрёл запах мокрого камня и раскалённого металла — как в подвале, где стоит что-то большое и горячее.

— Цезарь!

Пёс рванулся к ней. Ева схватилась за его ошейник — жёсткая кожа, холодная застёжка под пальцами, — и в тот же момент пластинка сорвалась со стола сама. Не упала, а скользнула по столешнице к ней, будто её тянули за нитку; Ева поймала её раньше, чем успела испугаться, и цепочка обвилась вокруг запястья — холодная, а через секунду уже тёплая от руки.

А потом пол исчез.

Она не падала вниз. Её потянуло вперёд — сквозь холод, сквозь пространство, сквозь саму ткань мира.

Ева закричала.

Цезарь зарычал так, что звук ушёл куда-то далеко и вернулся оттуда чужим, будто его услышало нечто огромное.

Вокруг вспыхнул свет: синий, золотой, оранжевый. На мгновение она увидела бесконечные линии, похожие на трещины в стекле, и за ними — другие места: незнакомые улицы, чужие здания без окон, небо с двумя лунами, высокие башни, оплетённые светящимися символами. Оттуда тянуло сухим жаром, как из открытой печи.

А потом всё исчезло.

Ева упала. Жёсткая земля ударила под колени, она вскрикнула, выпустила ошейник и несколько секунд просто лежала, пытаясь понять, жива ли вообще.

В нос ударил запах травы. Мокрой земли. Дыма. И чего-то сладкого, цветочного, густого, как сироп.

Пальцы сжали пучок травы — холодной, мокрой, с острыми краями листьев.

Перед ней был лес. Настоящий: огромные деревья уходили вверх и терялись в тумане, кора в глубоких бороздах, между стволами мерцали крошечные огоньки, будто кто-то рассыпал в воздухе золотую пыль.

Над головой было небо. Не её небо — слишком глубокое, почти фиолетовое, с огромной серебряной луной и второй, гораздо меньшей, висящей ниже первой.

Ева несколько секунд смотрела вверх, чувствуя, как туман оседает на лицо мелкой холодной моросью. Потом очень медленно произнесла:

— Так.

Цезарь тяжело приземлился рядом и даже не пошатнулся. Шерсть на загривке стояла дыбом, в воздухе вокруг него держалось сухое тепло, а на траве под ним не было ни одной капли росы — трава там выглядела примятой и сухой, как в августе.

Ева посмотрела на него. Потом на лес. Потом снова на него.

— Мы не в нашем мире.

Пёс повернул голову.

— И, судя по всему, не в Германии.

Цезарь тихо фыркнул — короткий выдох, облачко пара.

Ева закрыла глаза.

— Я сейчас проснусь.

Она ущипнула себя за предплечье. Больно, до слёз.

— Чёрт.

Открыла глаза. Лес остался. Две луны остались. Цезарь остался.

— Ладно, — сказала она. — Хорошо. Допустим.

Она поднялась, отряхнула ладони — земля прилипла к пальцам, мелкая, как пыль, — и огляделась. Первой мыслью было найти дорогу; второй — позвонить родителям; третьей — вспомнить, где телефон.

Ева похлопала себя по карманам. Пусто. Телефона не было, сумки тоже. На ней осталась домашняя одежда — тёмные брюки и свитер, — а на ногах мягкие тапочки, промокшие насквозь ещё до того, как она сделала первый шаг.

— Прекрасно.

Она посмотрела на Цезаря.

— Мы попали в другой мир в тапочках.

Пёс сел.

— Очень содержательная реакция.

И только потом Ева опустила взгляд на руку. Цепочка всё ещё обвивала запястье, врезаясь в кожу; знак лежал на ладони, тёплый, как живая кожа.

— Брелок, — сказала она вслух и поморщилась. Для вещи, которая светится, ходит по столу и тянет за собой сквозь пол, у неё не было подходящего слова.

Цезарь поднял морду — и вдруг зарычал.

Ева мгновенно перестала шутить. Этот звук был ниже и глубже всего, что она слышала от него раньше, и в нём не было предупреждения человеку: он был адресован кому-то в лесу.

Где-то далеко за стволами ему ответили. Звук вернулся не сразу, будто шёл через воду.

— Что это? — спросила Ева, уже зная, что ответа не будет.

Цезарь встал перед ней.

Между деревьями что-то двигалось. Тени — слишком большие для человека и слишком плавные для зверя. Они шли, не задевая ни одной ветки, и лес вокруг становился тише, чем был: светящиеся огоньки в воздухе гасли один за другим.

Ева отступила на шаг. Под тапочком хрустнула сухая ветка.

И тогда произошло то, чего она не видела ни разу за семь лет.

Шерсть на загривке пса вспыхнула изнутри. Отдельными прядями — и по этим прядям пошло что-то, похожее на расплавленный металл: от песочного к золотому, от золотого к меди. Воздух вокруг задрожал от жара, и в ноздри ударил сухой горячий запах — озон и железо.

— Цезарь…

Он не обернулся.

Тени подошли ближе, и из тумана вышли трое. Они походили на огромных волков, но были слишком длинноногими и худыми; тела просвечивали, как дымное стекло, а вместо глаз горели тусклые голубые огоньки. От них тянуло холодом, как из открытого погреба.

Ева попятилась и спиной нащупала ствол. Кора под ладонями была шершавой и мокрой.

Один из них оскалился. Цезарь зарычал.

И лес ответил ему — глухим, тяжёлым звуком сверху, из-за деревьев: будто где-то далеко рухнуло что-то огромное и сдвинулось с места то, что сдвигать не следовало. Земля дрогнула, и с веток посыпалась вода.

Существа замерли. Первое попятилось, второе подняло голову, третье развернулось и ушло в туман, не оставив следа, остальные пошли за ним.

Ева не сразу поняла, что опасность миновала. Она всё ещё стояла, прижавшись к дереву, когда золото на шерсти пса погасло, будто кто-то задул огонь. Вместе с ним ушло тепло — сразу стало зябко и сыро, ноги промокли окончательно.

— Ты… — голос сорвался, она сглотнула. — Ты ведь знал.

Цезарь медленно повернулся. На мгновение его глаза показались ей слишком умными — почти человеческими, — и это пугало сильнее, чем волки из тумана.

Он подошёл и ткнулся мордой ей в руку. Ева положила ладонь ему на голову — шерсть уже остыла.

— Ты знал, что здесь будет.

Пёс отвернулся.

— Конечно, — сказала Ева за него. — Почему я вообще удивляюсь?

Где-то впереди ударил колокол: один раз, потом второй. Не металлический звук — глубже, длиннее, будто звучал сам воздух; от него заложило уши, а туман пошёл волной.

А потом между деревьями вспыхнул свет. Сначала одна золотая точка, потом ещё одна, и ещё — словно кто-то шёл вдоль дороги и зажигал фонари.

Ева выпрямилась.

За деревьями открылась широкая каменная дорожка, ровная, будто её клали вчера; плиты блестели от влаги. А далеко впереди стояли башни: высокие, тонкие, почти чёрные, с вершинами, сияющими голубым. На одной из них медленно вращалось вокруг шпиля огромное металлическое кольцо — беззвучно, хотя до башен было не меньше километра.

Ева смотрела на него и не могла отвести взгляд.

Она не знала, где находится. Не знала, почему оказалась здесь. Не знала, почему Цезарь знает дорогу. И больше всего на свете ей хотелось услышать голос матери и спросить только одно: что ты от меня скрывала?

Но рядом стоял только Цезарь.

Он смотрел на башни так, как смотрят на то, что видел уже не первый раз: без удивления, без страха, с чем-то похожим на усталое узнавание.

Ева заметила это. И впервые за всё утро ей стало по-настоящему страшно — холодно и пусто под рёбрами, будто там что-то выключили.

— Ты здесь уже был, да?

Цезарь медленно поднял голову.

Вдалеке снова ударил колокол. На этот раз вместе с ним вспыхнуло небо: над башнями развернулся огромный защитный купол, пронизанный линиями света, и под ним лежал город — дома, улицы, мосты, огни в окнах. А в центре города, за стенами, поднимался замок с четырьмя шпилями, и от него к куполу тянулись тонкие светящиеся нити.

Ева ещё не знала названия этого места. Не знала, что через несколько часов окажется за его воротами. Не знала, кто её там ждёт.

Но Цезарь уже смотрел именно туда — и не отводил взгляда.

И впервые за все годы, что он был рядом, Ева ясно почувствовала: он не заблудился.

Он привёл её домой.

Глава 4. Академия Этерии

Ева ещё долго не могла заставить себя сдвинуться с места.

Город лежал впереди — светлый, живой, ничем не похожий на мираж. Плиты дороги блестели от влаги, в швах между ними стояла вода. От камня тянуло холодом, а от улиц — тёплым, пыльным, с дымком и жареным тестом. Ева вдохнула и не поняла, чего ей хочется больше: идти туда или бежать в обратную сторону.

Высокие башни поднимались над крышами, соединённые мостами и галереями. На некоторых зданиях горели вывески, написанные незнакомыми знаками, и Ева с задержкой поняла, что читает их без усилий — так, как читают вывеску на своей улице: не переводя, просто зная.

Вдоль улицы плыли светящиеся сферы, заменявшие фонари. Далеко звенел колокол. Из открытого окна на втором этаже доносилась музыка — струнные, настроенные чуть иначе, чем дома: нота тянулась дольше, чем должна была, и не гасла.

Люди тоже выглядели почти обычными.

Именно это пугало сильнее всего.

Женщина в тёмно-синем платье несла корзину со светящимися фруктами — бледными, будто внутри каждого горела маленькая лампа. У фонтана спорили двое подростков, и один тыкал другого пальцем в грудь, а тот отмахивался. Мимо проехала карета без лошадей: колёса её не касались земли, под днищем мерцали голубые символы, и пыль на камнях расходилась в стороны, пропуская её.

Ева смотрела на всё это и не могла совместить увиденное с собственной жизнью.

Ещё утром она собиралась на работу. Ещё утром самым серьёзным её вопросом было, успеет ли она до девяти закончить отчёт.

Теперь она стояла в промокших тапочках в другом мире, без телефона, без сумки и без единой монеты в кармане. Мелкие камешки впивались в подошвы сквозь тонкую ткань, и это было единственное, чему можно было верить: камешки были настоящие.

Рядом сидел Цезарь, который, судя по всему, знал об этом мире куда больше, чем его хозяйка.

— Я всё-таки надеюсь, — сказала Ева, медленно выдохнув, — что где-нибудь здесь есть психиатрическая клиника.

Цезарь посмотрел на неё.

— Не смотри так. Я серьёзно.

Он отвернулся.

— Предатель.

Улыбка у неё вышла слабой — так улыбаются, когда шутят, чтобы не закричать.

Она снова посмотрела на город. Всё это было слишком настоящим: ветер, шум голосов, тепло от светящихся сфер, влажный камень под ногами, мелкая изморось на лице.

Это не сон.

И если это не сон, вопрос «как вернуться» становился важнее вопроса «как я сюда попала».

Пальцы сами сжали круглую пластину на цепочке. Металл под ладонью был тёплый — ровно тёплый, как рука под одеялом. Ева разжала пальцы и заставила себя об этом не думать.

Она опустила взгляд на пса.

— Ладно. Допустим, ты действительно привёл меня сюда. Что теперь?

Цезарь поднялся, развернулся и пошёл по дороге.

— Конечно, — сказала Ева ему в спину. — Никаких объяснений. Почему бы и нет.

Она поспешила за ним, обходя швы между плитами: там стояла вода, холодная, как в лесу.

Дорога привела их к воротам.

Створки поднимались выше трёхэтажного дома — кованые, тёмные, с золотыми полосами по краю, и по полосам медленно двигался свет. За ними начиналась территория Академии.

Ева остановилась.

Она ждала чего-то вроде старинного университета: каменные стены, башни, внутренний двор.

Этерия не признавала понятия «что-то вроде».

Академия занимала целый район города. Главное здание поднималось над остальными постройками, как замок, которому удалось срастить средневековую кладку с чем-то совершенно невероятным: башни соединялись стеклянными переходами, и под ними ходили люди; по стенам тянулись тонкие золотые линии, сходясь в узоры, которые Ева не смогла проследить до конца.

Над воротами висел герб.

Круг, разделённый на четыре части.

Огонь. Вода. Воздух. Земля.

Под ним была надпись.

АКАДЕМИЯ ЭТЕРИИ.

Ева прочитала её без труда и от этого поёжилась.

— По крайней мере, язык я понимаю, — пробормотала она.

— Это уже хорошо.

Она вздрогнула.

Мужчину у ворот она заметила не сразу — он стоял в двух шагах, будто был там всё время. Пожилой, седой, в длинной тёмной мантии, с тонкой металлической тростью; верх трости светился мягким зелёным светом, и трава у её основания казалась от этого теплее, чем была.

Он внимательно смотрел на Еву.

Потом перевёл взгляд на Цезаря.

И его лицо изменилось. Совсем немного — дрогнуло что-то вокруг глаз, — но она заметила. Мелочи Ева замечала всегда, даже когда не хотела.

— Вы знаете его? — спросила она.

Мужчина не ответил сразу.

— Я знаю тех, кто должен был прийти, — наконец произнёс он.

Ева нахмурилась.

— А я не должна была?

— Не сегодня.

Цезарь тихо зарычал.

Мужчина отступил на шаг — спокойно, без суеты, как отступают от огня, чтобы не мешать ему гореть.

— Я бы не стал проверять его терпение, госпожа.

— Поверьте, я тоже.

Ева оглянулась на ворота.

— Мне нужно попасть внутрь.

— Это я уже понял.

— И желательно получить ответы.

— На какие вопросы?

Она открыла рот.

Закрыла.

Вопросов было слишком много, и все они толкались, мешая друг другу.

— Для начала — где я нахожусь.

Старик посмотрел на неё так, будто ответ был очевиден.

— В Этерии.

— Это название города?

— Мира.

Ева замерла.

Слово прозвучало просто и буднично, как «в России» или «в Подмосковье». Но внутри неё что-то оборвалось и полетело вниз.

Она посмотрела на Цезаря.

Тот спокойно сидел возле её ноги.

— Понятно, — тихо сказала Ева.

На самом деле ничего понятно не было.

Старик указал тростью на ворота.

— Вам туда.

— А если я не хочу?

— Тогда вам всё равно туда.

Ева посмотрела на него с подозрением.

— Вы здесь все такие?

— Какие?

— Уверенные, что окружающие будут делать именно то, что вы сказали.

Старик едва заметно улыбнулся — одними губами, не разжимая их.

— Нет. Только те, кто знает больше вас.

Ева не успела ответить.

Ворота начали открываться.

Тяжёлые створки разошлись бесшумно, хотя были огромными и, судя по виду, весили не одну тонну. Влажный воздух качнулся им навстречу. За воротами открылся внутренний двор.

И Ева впервые увидела адептов Академии Этерии.

Их было много.

Кто-то стоял группами и разговаривал, кто-то спешил между зданиями с сумками через плечо, кто-то тренировался на площадке в глубине двора — камень там был вытоптан до блеска, а по краям валялись осколки, которые никто не убирал. В воздухе то и дело вспыхивали искры, короткие, как от сварки, и гасли, не долетев до земли.

Над одной из клумб медленно кружился поток воды: поднимался столбом, распадался на капли и снова собирался. Держала его девушка с серебристыми волосами — стояла, заложив руки за спину, и смотрела не на воду, а куда-то в сторону. Несколько капель всё же срывалось и падало в траву, и трава под ними блестела, как после дождя.

Ева остановилась.

— Это…

Она не договорила.

Прямо перед ней молодой парень поднял руку. Вокруг его пальцев закружился ветер. Ева видела, как подол его мантии тянет в сторону, как у соседки с плеча срывает и уносит прядь. Ни пыли, ни техники здесь не было.

Магия.

У неё пересохло во рту. Она сглотнула, и в горле щёлкнуло.

Цезарь толкнул её плечом — коротко, будто напоминал, что дышать всё ещё нужно.

— Да, я тоже это вижу, — прошептала она.

Двор шумел, жил, пах мокрым камнем, дымом и чем-то кислым, как от перегретого металла. Над башнями висело фиолетовое небо, по стенам бежали тонкие золотые линии, и всё это было так обыденно, что у Евы заныло под ложечкой: она тут ничего не значила. Пока.

На другом конце двора грохнуло. Не сильно, но так, что у Евы заложило уши; в воздух поднялось облако пыли, и в нём запахло горячим камнем и палёной шерстью. Группа студентов рядом засмеялась, кто-то громко и без всякого сочувствия прокомментировал.

— Первый курс, — пояснил старик. — Они ещё не научились правильно рассчитывать силу.

— А если научатся?

— Тогда взрывы будут больше.

Ева посмотрела на него.

— Вы сейчас шутите?

— К сожалению, нет.

Она невольно рассмеялась. Первый раз с момента перехода — по-настоящему, до выдоха; напряжение, державшее её за плечи с самого леса, немного отпустило.

Ненадолго.

Потому что стоило ей сделать шаг во двор, как над воротами вспыхнул герб.

Сначала загорелся огонь — одна из четвертей круга налилась оранжевым и стала видна с любой точки, будто кто-то повернул лампу к стене. Потом загорелась вода.

Символы вокруг них начали вращаться.

Разговоры во дворе стихли — не сразу, а как стихает вода в трубе: по краям ещё журчит, а в середине уже ничего. Кто-то поднял голову. Кто-то указал на неё рукой и не убрал её, когда Ева посмотрела в ту сторону.

Десятки взглядов развернулись к ней.

— Что происходит?

Старик нахмурился.

— Я не знаю.

И это было первое, что прозвучало в его голосе по-настоящему: не спокойствие, а беспокойство.

Герб вспыхнул ярче. Огонь и вода одновременно — золотые линии на стенах отозвались светом, и по камню под ногами прошла мелкая, почти неощутимая дрожь.

Цезарь поднял голову.

Над главным зданием раздался протяжный гул: низкий, длинный, будто где-то внутри замка проснулось что-то большое и двинулось по кирпичу. Один за другим зажглись защитные контуры — по карнизам, по краям крыш, по стыкам башен, ровно и быстро, как лампы в длинном коридоре.

Студенты начали отходить от площади. Без паники — их гнал не крик, а привычка; они собирали сумки, поднимали с земли книги, и всё это молча.

— Что это? — спросила Ева.

Но ответа не получила.

На верхней галерее главного корпуса появилась фигура.

Высокий мужчина в чёрной форме с золотой отделкой. Он стоял неподвижно, положив руки на каменные перила, и смотрел вниз.

Даже с такого расстояния Ева почувствовала его взгляд.

Холодный. Внимательный. Оценивающий.

На мгновение ей показалось, что вокруг стало жарче — как в комнате, где только что закрыли печь.