Полная версия
— Тихо.
— Знаю.
Больше они ничего не сказали.
* * *
Четверг, 11 сентября
План мероприятий на водном участке. Привлечены водолазы ГУ МЧС (2 расчёта), лодки ПСО (4 ед.). Протяжённость обследуемого участка — от моста на 14-м км вниз по течению до плотины у с. …, 9 км.
В четверг утром поиск переложили на реку.
Это было решение Савиной. Она приняла его в среду ночью, после вертолёта, и утром объявила на штабе, и видела, как люди понимают, что оно значит. Никто не сказал этого вслух. Лес прочесали дважды, собаки ничего не взяли, вертолёт ничего не нашёл. Оставалась вода. Автобус мог уйти в воду — теоретически, если бы съехал с моста, но съехать с моста было негде: отбойники целые, перила целые. Река в самом глубоком месте у моста — три метра. Автобус в трёх метрах воды видно с моста.
Водолазы прошли у моста за два часа. Ничего. Ушли вниз по течению.
Пост на мосту сняли в обед: людей не хватало, все нужны на реке. Мухин спросил Савину, оставлять ли кого-нибудь на ночь. Она подумала и сказала: «Там будет Орлов».
Дождь шёл весь день, плотный, холодный. К вечеру река поднялась на двадцать сантиметров, и водолазам пришлось прекратить работу до утра.
В шесть вечера в школе собрали родителей. Савина говорила полчаса: что сделано, что делается, что будет завтра. Отец Литвиновых встал посреди её доклада и спросил, почему автобус до сих пор не найден, если он не иголка. Она ответила. Он спросил ещё раз, громче. Она ответила ещё раз. Тогда он сел, закрыл лицо руками и сидел так до конца, а дочь Палыча, Лена, которая пришла прямо из леса, в мокрых штанах до колен, положила ему руку на спину.
Лена искала отца все пять дней. Не на штабе, а в лесу, со своим отрядом. Брала самые дальние квадраты. Во вторник Таня запретила ей выходить, потому что Лена не спала тридцать часов. Лена сказала: «Я фельдшер, я знаю, сколько мне можно не спать», — и ушла в квадрат.
Ольга Орлова на собрании не была. Ольга со вторника стояла на штабе у полевой кухни, наливала волонтёрам чай из огромного зелёного термоса и раздавала бутерброды, которые сама же и резала. Никто её об этом не просил. Савина видела, как она режет хлеб: ровными ломтями, один в один, очень быстро, не глядя на нож.
* * *
Пятница, 12 сентября
Распоряжение о продолжении поисковых мероприятий в режиме…
Савина не дописала строку тогда, в пятницу. Не дописала и сейчас. Режим назывался «поиск в формате поисковых работ по обнаружению пострадавших без признаков жизни». Формулировка была из инструкции. Сама инструкция была правильная. Но это слово — «без признаков» — Савина в пятницу вечером так и не смогла вписать в распоряжение. Подписала его в общем виде: «в расширенном формате».
На пятый день поиск меняется. Его не сворачивают — никогда не сворачивают на пятый, — но в нём меняется что-то, чего не напишешь в плане. Волонтёры из других городов начинают уезжать: у них работа, дети, понедельник. Волонтёры, которые остаются, говорят тише. Родители перестают спрашивать «когда» и спрашивают «что ещё можно сделать». Это значит — ничего.
В пятницу утром мать Насти и Ксении Рощиных пришла на штаб с распечатанной фотографией и попросила повесить её на доску рядом с официальной. На фотографии обе сестры были вместе, обнявшись, на каком-то дне рождения. Таня повесила. Через час кто-то из родителей, Савина не видела кто, принёс ещё одну. Потом ещё. К вечеру на доске было уже не шестнадцать снимков, а сорок. Дети на море, дети с котами, дети в школьной форме на линейке. Вера Павловна с выпускниками. Палыч у автобуса, в кепке, с тем же квадратным лицом.
Мать Гриши Ветрова не принесла второй фотографии. Она ходила по штабу и складывала в аккуратные стопки листовки, которые никто уже не раздавал.
Дождь кончился к полудню. Небо очистилось, стало высоким и холодным. Ночью на открытых местах был заморозок, первый за осень: трава на штабной поляне утром стояла белая, хрусткая. Орлов в ту ночь позвонил в три, как всегда, и сказал не «тихо», а:
— Холодно им.
Она помолчала. Потом сказала, чтобы в шесть он ехал домой. Что это не просьба.
Он отключился, не ответив.
* * *
Она подняла голову от стола. Было без двадцати час. В коридоре гудела лампа, которую давно собирались поменять. Уборщица ушла. Где-то на первом этаже дежурный смотрел футбол с выключенным звуком: она видела отсвет экрана на стене, когда проходила мимо.
На столе лежала карта района, та же, что на штабе, только чистая. Она провела по ней пальцем от моста до точки последней отметки ГЛОНАСС. Взяла линейку. Триста метров. В масштабе карты — шесть миллиметров.
Пять суток. Двести человек. Сорок квадратных километров леса, девять километров реки, вертолёт, шесть дронов, три собаки. А последняя известная точка была в шести миллиметрах от креста, который Орлов в понедельник прорвал маркером на своей карте. Он стоял там каждую ночь. Пять ночей подряд он стоял в трёхстах метрах.
Она села обратно и написала справку. Получилось три страницы: хронология, меры, силы и средства. В конце она написала: «13.09.2025 в 07:14 транспортное средство с 16 лицами обнаружено на 14-м км автодороги… Местонахождение несовершеннолетних и сопровождающих лиц в период с 08.09.2025 по 13.09.2025 устанавливается».
Перечитала. Исправила «устанавливается» на «не установлено». Потом вернула обратно. Справка для области должна была заканчиваться глаголом в настоящем времени.
Потом она открыла свою рабочую тетрадь — не протокол, не справку, свою — на чистой странице и написала сверху:
Рабочая версия: удержание в неустановленном месте. Пять суток. Организатор(ы) знали: маршрут, время, камеру, ГЛОНАСС, режим поста. Транспортное средство — укрытие, мойка. Возврат — на исходную точку. Цель — ?
Подумала и подчеркнула вопросительный знак.
Ниже, отдельно, она написала: «Не объясняет:»
И первой строкой:
Камера. 07:14:05 / 07:14:10. Экспертиза исходных файлов назначена.
Второй:
Анализы (предварительно, все 16): седативных и наркотических веществ не выявлено. Следов связывания, инъекций, недоедания — нет.
Без седативных шестнадцать человек пять суток не держат. Без связывания — тоже. Значит, держали по-другому. Угрозой. Обманом. Значит, кто-то говорил с ними пять суток и добился того, что они вышли из автобуса молча и пошли по разным машинам, не держась за руки. Модель усложнялась, но держалась. Модели всегда сначала усложняются.
Она написала третьей строкой:
Коренёва — год.
Потом поставила под этим черту и оставила лист пустым до конца страницы.
Без пяти три телефон лежал рядом с тетрадью экраном вверх. Она посмотрела на него. В три он не зазвонил. Мост на четырнадцатом километре стоял пустой, и ни у кого больше не было причины стоять на нём ночью.
Она выключила лампу и ещё долго сидела в темноте, пока не поняла, что ждёт звонка.
Глава 5
Четверг, 18 сентября
Савина приехала в больницу в половине восьмого, раньше, чем договаривалась с психологом, потому что хотела посмотреть на отделение до того, как оно проснётся.
Детское отделение просыпалось в семь. К половине восьмого по коридору уже катили тележку с градусниками, из процедурной пахло спиртом, а у сестринского поста стоял дежурный педиатр, молодой, с красными от бессонницы глазами, и писал в листе назначений. Медсестра рядом раскладывала по стаканчикам утренние таблетки.
Савина встала у окна в конце коридора, в стороне, где её не было видно с поста. Она так делала на любом месте происшествия: сначала постоять, потом спрашивать.
Из дальней палаты вышла Маша Орлова. В больничном халате поверх рубашки, в серых тапочках с помпонами. Волосы туго собраны. Она шла к умывальной и, проходя мимо поста, замедлилась. Не остановилась — замедлилась, как замедляются у витрины. Посмотрела на лист, в котором писал врач. Прошла ещё два шага.
Вернулась.
— Извините, — сказала она. — У Савельева вес не тот.
Врач поднял голову. Посмотрел на неё сверху вниз, не сразу понимая, откуда голос.
— Что?
— Вы написали тридцать восемь. Он двадцать восемь. Ему десять лет, он маленький. — Она показала пальцем на строчку, не касаясь листа. — Посмотрите в карте приёмного, его в субботу взвешивали.
Врач посмотрел на лист. Потом на неё. Потом взял со стойки карту, полистал. Савина видела, как у него меняется лицо: от раздражения к чему-то, что он не успел спрятать.
— Двадцать восемь, — сказал он медсестре. — Переделай, Галь. Я с приёмного переписал, у них там…
Он не договорил. Медсестра забрала один из стаканчиков и стала пересчитывать.
— Спасибо, — сказал врач Маше. Неуверенно.
— Пожалуйста, — сказала Маша. — У него с ночи температура?
— Тридцать восемь и два.
— Горло смотрели?
Врач открыл рот и закрыл. Маша кивнула и пошла к умывальной.
Савина подошла к посту, когда за девочкой закрылась дверь.
— Галина… простите, как вас?
— Петровна.
— Галина Петровна. Запишите, пожалуйста, что сейчас было. Время, что сказала, что вы исправили. Мне для дела.
Медсестра посмотрела на неё, на врача. Врач всё ещё держал карту открытой.
— Она по почерку прочла, — сказал он. — Вверх ногами. Я так пишу, что сам не всегда…
— Запишите, — повторила Савина.
* * *
Беседа была назначена на два. Психолог, Лаптева, женщина за пятьдесят с мягким тихим голосом, пришла заранее и переставила мебель в ординаторской так, чтобы никто ни на кого не смотрел через стол: три стула полукругом, четвёртый сбоку, низкий столик с водой и печеньем. Ольга Орлова села на четвёртый. Её позвали как законного представителя, и она пришла в пиджаке, как на родительское собрание, и держала сумку на коленях обеими руками.
Маша вошла, оглядела комнату и села на тот стул, который стоял ближе к окну. Не на тот, который ей приготовили.
Лаптева начала издалека. Как спится. Что снится. Не болит ли что. Маша отвечала коротко и вежливо: нормально, ничего, нет. Потом Лаптева спросила, что она помнит про понедельник, и Маша сказала: «Помню. Мы ехали в лагерь. Шёл дождь». Лаптева спросила, что было потом.
Маша посмотрела на мать. Ольга сидела очень прямо.
— Мам, — сказала Маша. — Ты можешь выйти, если захочешь. Это ничего.
— Я останусь, — сказала Ольга.
— Хорошо. — Маша повернулась к Савиной. Не к психологу — к ней. — Вы ведь уже говорили с Гариным.
— Говорила.
— Тогда вы знаете, что я скажу.
— Я хочу услышать от тебя.
Маша сидела, положив руки на колени ладонями вниз. Савина видела такие руки на допросах у людей, которые давно решили, что скажут, и теперь просто ждут своей очереди.
— Мы были там тридцать семь лет, — сказала Маша. — Примерно. Я понимаю, как это звучит.
Ольга не пошевелилась. Только сумка у неё на коленях чуть сдвинулась, и она поправила её.
— Где — там? — спросила Савина.
— Я не знаю, где. Мы так и не узнали. Лес похожий. Река похожая. Солнце другое. Там жили люди до нас. Их не было, когда мы пришли. Остались дома. Вещи.
— Как вы считали годы?
— Сначала зарубками. Потом Вера Павловна сделала календарь. Потом я вела.
— Ты вела календарь.
— Я много чего вела.
Лаптева мягко вмешалась:
— Маша, а сколько тебе лет?
Пауза. Не долгая. Секунды три. Савина смотрела на девочку и видела, как та выбирает, и видела, что выбирает она не ответ, а то, какой ответ будет правильным в этой комнате.
— Двенадцать, — сказала Маша.
Лаптева кивнула и что-то записала.
— Остальные скажут то же самое, — сказала Маша Савиной. — Не потому, что мы договорились. Вы нас развели в субботу по разным машинам. Я видела. Это правильно.
— Почему ты думаешь, что я так подумаю? Что вы договорились?
— Потому что я бы так подумала, — сказала Маша.
Ольга кашлянула. Коротко, в кулак. Маша не обернулась.
— Хорошо, — сказала Савина. — Если вас там было много лет. Почему вы вернулись все вместе? Все. В один момент.
— Было написано, — сказала Маша.
— Что было написано?
— Что уходить надо всем.
— Где написано?
Маша подняла правую руку и потёрла переносицу согнутым пальцем. Костяшкой. Два раза, коротко. И опустила руку обратно на колено.
Савина отметила жест и не придала ему значения. Привычка, тик, способ потянуть время. У половины свидетелей такие есть.
Ольга перестала дышать. Это было видно: грудь под пиджаком остановилась на вдохе. Потом Ольга выдохнула, очень медленно, через нос, и опустила глаза на сумку.
Савина отметила и это.
— Там был журнал, — сказала Маша. — От тех, кто жил до нас. Они оставили записи.
— Кто — они?
— Геологи. Партия. Одиннадцать человек.
— Откуда геологи?
— Отсюда, — сказала Маша. — Наверное. Пятьдесят первый год. Вы можете проверить. Должно быть дело.
Савина записала: «Север-7»? — название Маша не произносила, но Гарин накануне произнёс, и Савина уже отправила запрос в областной архив. Ответа пока не было.
— Маша, где сейчас этот журнал?
— Там, — сказала Маша. — Его никто не взял.
Она сказала это просто. Так говорят: ключи остались дома.
— Я устала, — сказала Маша. — Можно на сегодня всё?
Лаптева посмотрела на Савину. Савина закрыла блокнот.
В дверях Маша остановилась возле матери. Ольга сидела всё так же, с сумкой на коленях, и смотрела перед собой. Маша положила ей руку на плечо. Подержала. Ольга не подняла головы.
— Мам, — сказала Маша. — Я к себе. Ты приходи потом.
И ушла.
Ольга сидела ещё минуты две. Потом встала, сказала «спасибо» неизвестно кому и вышла, не закрыв за собой дверь.
* * *
В коридоре Савину перехватила Ковалёва.
Она ждала, видимо, давно: сидела на банкетке у стены с сыном на коленях и встала, как только Савина вышла из ординаторской. Мальчик был в синей куртке, той самой. Рукава подвернули на три оборота.
— Ирина Сергеевна. Можно вас на минутку?
— Да.
— Он всё время… — Ковалёва замолчала, подбирая слова. Ей было тридцать, а выглядела она за эти дни на сорок. — Он всё время говорит про девочку. Про Орлову. Он её зовёт. Вчера весь вечер. Сегодня утром проснулся — и опять. Тянет меня туда, к её палате. Мне сказали, что пока нельзя, что вы разводите. Но он…
Савина посмотрела на мальчика. Серёжа смотрел на неё. Спокойно, внимательно, долго.
— Как он её зовёт?
— Мася, — сказала Ковалёва. — «Мася». Он «ш» не выговаривает ещё. Говорит: «Мася, Мася».
Мальчик поджал губы. Так поджимают губы, когда при тебе повторяют твою ошибку.
Первичные сведения были получены, подробные беседы с обоими шли. Савина подумала, что ничего не потеряет, если увидит их вместе. Что, может быть, наоборот.
— Пойдёмте в игровую, — сказала она. — Я тоже буду. И вы.
* * *
Игровая была в конце отделения: маленькая комната с ковром, низким столиком, детскими стульчиками и коробкой игрушек, которые никто давно не разбирал. На подоконнике лежали пачка бумаги и банка с восковыми мелками.
Машу привела медсестра. Девочка остановилась в дверях. Серёжа сидел у матери на коленях на диванчике у стены. Он увидел Машу и не потянулся к ней, не засмеялся, не закричал. Он сполз с коленей матери на пол — сам — и встал. И стоял.
Маша подошла и села перед ним на корточки. Их лица оказались на одной высоте.
Ни один из них ничего не сказал. Секунду, две, пять. Савина видела мать Серёжи: та подалась вперёд, хотела что-то сказать и не сказала.
Маша протянула руку и поправила ему подвёрнутый рукав синей куртки. Отогнула край, подвернула заново, ровнее.
— Рисовать будешь? — спросила она.
Серёжа кивнул.
Она взяла с подоконника бумагу и мелки, усадила его за низкий столик, сама села на соседний стульчик — колени выше столешницы. Серёжа взял мелок. Чёрный. Взял неправильно, в кулак, как берут маленькие, и Савина видела, что он сначала попробовал взять иначе, пальцами, и мелок выскользнул. Тогда он взял в кулак.
Он рисовал долго. Линии шли криво, мелок крошился. Маша сидела рядом, не помогала, не подсказывала. Когда он останавливался, она говорила:
— Дом.
Он кивал.
— Крыша. Это над дверью — что? Навес. Над крыльцом. Да?
Кивок.
— Это река. За домом.
Кивок. Он взял синий мелок и провёл по низу листа волнистую линию. Потом снова чёрный. Нарисовал рядом с домом фигуру: палочки, круг головы. Сбоку от головы — длинную черту вниз, почти до пояса.
— Коса, — сказала Маша. Тихо.
Серёжа кивнул. Он склонился над листом и начал что-то пририсовывать к косе: маленький знак на конце, поперёк. Бант, ленту, что-то, что было для него важно. Мелок поехал. Черта ушла в сторону, через всё лицо фигуры, жирная, чёрная.
Серёжа замер.
Потом ударил мелком по столу. Мелок сломался пополам. Он ударил обломком ещё раз, и ещё, и обломок раскрошился, и он бил уже кулаком по столу, по листу, по испорченной фигуре, молча, с таким лицом, что его мать вскочила с дивана.
Маша не вскочила. Она положила ладонь на стол рядом с его кулаком. Не на кулак — рядом.
Серёжа остановился. Тяжело дышал. Посмотрел на её ладонь, потом на свой кулак. Разжал.
— Дай, — сказал он. Хрипло. — Другой.
Маша взяла с подоконника чистый лист и положила перед ним. Он смёл крошки мелка ребром ладони, как сметают со стола после еды. Взял новый мелок. Нарисовал снова: дом, крыша, навес, синяя линия реки. Фигура с косой. На конце косы — короткую черту. Медленно, сжав мелок так, что побелели костяшки. На этот раз получилось.
Он отложил мелок. Посмотрел на рисунок. Потом поднял голову и посмотрел на Машу.
— А Лиза? — сказал он.
Маша не ответила.
Савина видела её руки: они лежали на коленях и остановились. Не дёрнулись, не сжались — остановились. Лицо у неё ничего не выражало. Она смотрела на мальчика, и мальчик смотрел на неё, и никто из двоих не отводил глаз.
— Какая Лиза, зайчик? — спросила Ковалёва с дивана. Голос у неё дрожал. — У вас в садике Лиза? Лиза Маркова?
Серёжа не обернулся на мать. Он ждал ответа от Маши. Маша молчала.
Прошло, может быть, полминуты. Потом Серёжа опустил голову и стал смотреть на рисунок.
Маша взяла испорченный первый лист. Аккуратно сложила его вчетверо, по линиям, ровно. Повернулась к Ковалёвой:
— Можно я возьму?
— Это же… — Ковалёва не понимала. — Это испорченный. Возьми хороший.
— Хороший пусть у него, — сказала Маша. — Можно этот?
Ковалёва кивнула.
Маша убрала сложенный лист в карман халата. Встала. Положила руку Серёже на голову, ненадолго, и пошла к двери. В дверях не обернулась.
Серёжа смотрел в рисунок. На мать он не посмотрел.
* * *
Савина вышла из отделения в половине шестого, дошла до машины и вернулась. Села в коридоре, в конце, у окна, на то же место, где стояла утром. Медсестра Галина Петровна покосилась на неё с поста и ничего не сказала.
Она открыла тетрадь. Под «Не объясняет:» было уже семь строк. Она не стала добавлять восьмую. Открыла новую страницу и написала:
Лиза.
Подумала и дописала:
Не из списка. Не из класса (проверить). Не из садика Ковалёва (проверить). Ковалёв — спрашивает Орлову. Орлова — не отвечает.
Ниже:
«Было написано» — Орлова. «Уходить надо всем». Журнал. Пятьдесят первый год. Геологи — запрос в архив, ответа нет.
Ниже, отдельно, мелко:
Орлова — жест (переносица). Мать — реакция на жест.
Она закрыла тетрадь и посидела с закрытыми глазами. Версия держалась. Двенадцатилетняя девочка, которую пять дней готовили, могла выучить «тридцать семь лет», «геологов», «журнал». Могла выучить даже вес Савельева — если ей его назвали. Трёхлетний мальчик мог выучить слово «Лиза». Всё это можно было выучить.
Нельзя было выучить, как девочка складывает лист вчетверо. Савина не знала, почему её зацепило именно это. Она не стала записывать.
В девять вечера в отделении погасили верхний свет, оставили дежурный. Коридор стал длинным и жёлтым. Савина собиралась уходить, когда из дальней палаты вышла Маша.
Девочка была в халате и тапочках. Она шла по коридору медленно, вдоль дверей. У первой двери — палата Гарина — остановилась и постучала. Костяшкой, дважды. Не громко. Не открыла. Постояла.
Из-за двери стукнули в ответ. Один раз.
Маша пошла дальше.
Следующая дверь — Рощины, сёстры вместе с матерью. Два удара. Пауза. Изнутри — один.
Следующая — Савельев. Два удара. Пауза. Тишина. Маша постояла дольше, секунд десять. Пошла дальше.
Ветров. Два удара. Один в ответ — сразу, без паузы. За дверью ждали.
Литвиновы. Два. Один.
Данилов. Два удара. Тишина. Маша стояла у этой двери долго. Савина видела её спину и опущенные плечи. Потом девочка положила ладонь на дверь — плашмя, на секунду, — убрала и пошла дальше.
Галина Петровна вышла из-за поста.
— Каждый вечер, — сказала она Савиной вполголоса. — С понедельника. В девять. Мы сначала гоняли, потом бросили. Она тихо. Никого не будит. Постучит и уходит.
— А они отвечают?
— Кто как, — сказала медсестра. — Я не прислушивалась.
Савина прислушивалась.
Последней по коридору была палата Ковалёвых. Мать с сыном. Маша остановилась перед ней, постучала дважды и встала.
Тишина. Пять секунд. Десять.
Потом изнутри, низко, у самого пола — на той высоте, где у двери кончается краска и начинается плинтус, — раздался стук. Слабый, неловкий. Один раз. Так стучит ладонью маленький ребёнок, который ещё не умеет стучать костяшками.
Маша постояла. Повернулась и пошла обратно, в свою палату, мимо всех дверей, не глядя ни на одну.
Глава 6
Среда, 17 сентября — суббота, 20 сентября
Первые сведения лежали в отдельной папке. Савина собрала их в воскресенье — из рапортов, из листков, которые медики и сотрудники заполняли в машинах и в приёмном, из записей ночных сестёр. Ничего не спрашивать, записывать дословно, со временем — так она велела, и они записали. Почерки были разные, некоторые не разобрать. Она переписала всё в один лист, по алфавиту, и в среду утром, перед первой подробной беседой, перечитала его ещё раз.
Берёзина Д. — «Куклу не трогайте».
Ветров Г. — (ничего не сказал; от одеяла отказался).
Гарин А. — 08:14: «Юля в какой машине?»
Гарина Ю. — 08:20: «Он здесь? Лёша здесь?» После ответа — ничего.
Данилов И. — каждому подходившему взрослому: «Вы кто?»
Ковалёв С. — «Сам».
Коренёва В. П. — «Какое сегодня число? Какого года?»
Крайнов О. — 08:17: «Савельев — живой?» Повторил дважды.
Литвинов С. — попросил воды. Больше ничего.
Литвинова С. — 08:26: «Данилова куда повезли?»
Муров А. — «Там вода».
Орлова М. — «Её первой. Руки холодные. Она в прошлый раз…»
Рощина К. — «А мама приедет?»
Рощина Н. — ночь на 14.09, палата: сидела у кровати сестры, по часам медсестры вслух считала ей вдохи за минуту. Каждые полчаса. До утра.
Савельев В. — «А мы где?»
Сорокин П. И. — «Шестнадцать».
Шестнадцать строк. Она читала их как опись вещей, найденных при трупе: каждая отдельно ничего не значит, вместе — почти рисунок.
Почти.
* * *
Среда
Лёша Гарин пришёл на беседу с отцом. Отец — крупный, в рабочей куртке, руки в цементной пыли, которую не отмыть за один раз, — сел на стул у стены и положил ладони на колени. Психолог, Лаптева, села сбоку. Лёша сел напротив Савиной и, прежде чем она открыла рот, сказал:
— Можно я сам сначала? Чтобы вы не тратили время на вопросы.
— Можно.
Он рассказал за двадцать минут. Ровно, по порядку, как рассказывают на планёрке, что сделано за неделю. Лес, лагерь геологов, пустые дома. Первая зима в сарае. Журнал — одиннадцать человек, пятьдесят первый год, «Север-7», начальник Ефремов. Счёт годам. Пары, дома, хозяйство. Он говорил «мы», и это «мы» было не школьным. Так говорят про бригаду.
Отец сидел неподвижно. Только пальцы на коленях сжимались и разжимались.
— Сколько лет? — спросила Савина, когда он замолчал.
— Тридцать семь. Без нескольких месяцев.
— Кто-нибудь умирал?
— Да.
— Кто?
Он посмотрел на неё. Потом на отца. Потом снова на неё.
— Вы же их видели. Они тут, по палатам.
— Я спрашиваю, кто умирал.
— Толя Муров. В третьем году. Утонул. — Лёша говорил медленно, как диктуют. — Ксения Рощина, пятый. Лёгкие. Витя Савельев, седьмой. Элеватор, упал. Игорь Данилов, семнадцатый.
— Отчего?
Пауза. Отец у стены поднял голову.
