ШЕСТОЙ ДЕНЬ

— Ничего, — сказала Даша. — Жду.

* * *

Через час она разгребла угли. Картошка была чёрная снаружи, с налипшей золой и сгоревшими стеблями полыни. Лена принесла миску. Даша выкатывала картошку кочергой в миску, одну за другой, и дула на пальцы.

Лена отнесла миску на крыльцо. Поставила рядом с отцом. Разломила одну картофелину — изнутри пошёл пар, белый, рассыпчатый, и запах, горький и тёплый. Лена посыпала её солью из пачки. Много. Посмотрела на Дашу. Даша кивнула: ещё. Лена посыпала ещё.

Протянула отцу.

Палыч взял. Подержал в ладони — картошка была горячая, он не морщился. Поднёс ко рту. Откусил.

Жевал долго. Даша смотрела на него от бочки. Мать на скамейке перестала дышать.

— Пересолила, — сказал Палыч.

Лена растерялась.

— Пап, я…

— Правильно, — сказал Палыч.

И заплакал.

Он не закрыл лицо руками, как на мосту. Он сидел с картошкой в ладони и плакал, открыто, некрасиво, как плачут мужики, которые не умеют, — рот кривится, слёзы бегут, а он не вытирает. Лена стояла над ним и не знала, куда деть руки. Потом села рядом, на ступеньку, и обняла его за плечи. Он не отстранился.

Даша отвернулась к бочке и стала ровнять угли кочергой, хотя ровнять было уже нечего.

Мать подошла к ней. Встала рядом. Ничего не сказала. Даша почувствовала её руку у себя на голове — плашмя, лёгкую, — и не обернулась.

Когда Палыч доел, он сказал Лене:

— Ещё одну.

Лена разломила ещё одну. Посолила. Он съел и её.

* * *

У калитки, когда они уходили, Палыч поймал Дашу за рукав. Мать уже вышла на улицу.

— Гришка как? — спросил он тихо.

— Не знаю, — сказала Даша. — Не видела.

— Не ходила?

— Нет.

Палыч кивнул. Отпустил рукав.

— Ну, — сказал он. — Это ваше.

И пошёл обратно к крыльцу, тяжело, медленно, держась одной рукой за штакетник.

* * *

Рощины жили на соседней улице, тоже в частном доме, только поменьше и поновее. Мать не хотела заходить: поздно уже, неудобно. Даша сказала, что на пять минут, отдать Насте полынь — немного осталось в пакете, а Настя её всегда сушила и клала в сундуки от моли. Мать согласилась на пять минут.

Дверь открыла мать Рощиных. Та самая, молодая, в спортивном костюме. Увидела Дашу и обрадовалась, а потом ей стало неловко, что обрадовалась, и она стала приглашать всех на чай, суетливо и громко.

В доме было жарко. Печь — белёная, старая, на полкомнаты — уже топилась, хотя на улице было плюс двенадцать. Мать Рощиных сказала, что Ксеню после больницы знобит, вот и топят. Ксения сидела на диване, укутанная в плед до подбородка, смотрела мультфильм с выключенным звуком и ела печенье.

Настя была на кухне, а с ней — Стёпа Литвинов. Он сидел у окна на табуретке и что-то строгал ножом из палочки. Увидел Дашу, кивнул.

— Привет, — сказала Настя. — Ты чего это?

— Полынь тебе. От моли.

Настя взяла пакет, понюхала.

— Хорошая.

— У гаражей. Там много.

Они сидели на кухне, пока матери пили чай в комнате. Говорили мало. Настя рассказывала, что Ксенька спит хорошо, а она — нет. Стёпа строгал. Даша смотрела на его руки: нож был кухонный, тупой, неудобный, а он строгал всё равно, мелко, медленно, — не делал ничего, просто держал руки занятыми.

В кухне было душно: печь стояла стеной между комнатой и кухней, грела на обе стороны. Стёпа отложил палочку, встал на табуретку и открыл форточку. Узкую, вверху. Холодный воздух потянул по полу.

— Стёпа, — крикнула мать Рощиных из комнаты. — Дует же! Ксеня только согрелась!

— Душно, — сказал Стёпа. Не громко, но так, что было слышно.

— Мам, — сказала Настя. — Он всегда так. Он без форточки не может.

— Простудитесь все!

— Не простудимся, — сказала Настя. — Он душный. Ему надо.

Мать Рощиных в комнате что-то сказала про сквозняк и замолчала. Форточку никто не закрыл.

Стёпа сел обратно на табуретку и снова взял палочку. Настя посмотрела на него — не долго, мельком, — и Даша узнала этот взгляд. Так она сама смотрела на Гришу, когда он засыпал за столом над сетью, не дочинив.

Даша отвернулась к окну.

* * *

Дома мать сразу ушла в ванную и долго не выходила. Шумела вода. Даша сидела в комнате на нижнем ярусе, рядом с куклой, и ждала.

Мать вышла с мокрым лицом. Села на другой край кровати. Нижний ярус был узкий, и они сидели, почти касаясь коленями, — мать, тридцать четыре года, и она, одиннадцать.

— Даш.

— Да.

— Я не могу. По часам. Мне надо… Мне надо по кусочку. Можно?

— Можно, — сказала Даша.

Мать посидела.

— А ты мне расскажешь? — спросила она. Тихо, глядя в пол.

— Что?

— Ну. Про них. — Мать не подняла глаз. — Ты следователю сказала, что двое. Я же рядом сидела. А мне ты не рассказывала.

Даша молчала.

— Если не хочешь, не надо, — сказала мать быстро. — Я просто…

— Артём и Вера, — сказала Даша.

Мать подняла голову.

— Артёму двадцать два. Вере восемнадцать. Вера злая на язык. Она мне один раз сказала, что я сырники пересушиваю. При всех. Я её полотенцем погнала. — Даша смотрела на куклу. — А Артём спокойный. Он на поясе верёвочку носит. Я ему повязала, когда ему пять было, чтобы варежки не терял.

Мать сидела неподвижно.

Даша сунула руку в карман куртки и вынула птицу. Медная проволока, потемневшая, с прозеленью на сгибах. Ласточка. Хвост вилкой, крылья раскинуты, на месте глаза — крошечная петелька.

— Вот, — сказала Даша. — Это Вера сделала. Она их всем плела.

Мать взяла птицу двумя пальцами. Осторожно, как берут что-то, что может рассыпаться. Повертела. Поднесла ближе к глазам, к свету от лампы.

— Какая маленькая, — сказала она.

Потом вернула. Даша положила птицу обратно в карман.

Они посидели. Мать дышала с присвистом.

— Завтра, — сказала мать. — Я тебе завтра про вторник. Про собак. Там были собаки, три собаки, я их всех запомнила. А ты мне — про неё. Про Веру. Ладно?

— Ладно.

— Договорились, — сказала мать.

Она встала. В дверях обернулась.

— А сырники ты правда пересушиваешь?

— Пересушиваю, — сказала Даша. — Всю жизнь.

Мать засмеялась. Коротко, удивлённо, как смеются, когда не ждали, что будет смешно. И ушла к себе, не закрыв дверь.

Даша легла на нижний ярус, рядом с куклой, не раздеваясь. Положила руку на карман. Птица лежала там, где надо.

Глава 10

Вторник, 23 сентября

Качели во дворе скрипели с весны. Олег помнил это — здешнее, детское: каждый вечер под окном, на одной ноте — так тянут ржавую дверь и никак не дотянут. Мать говорила, что напишет в управляющую. Не написала.

Он вышел во двор в восемь, с материным ящиком для инструментов. Ящик был пластмассовый, красный, с треснувшей ручкой. Внутри — молоток, плоскогубцы, две отвёртки, моток изоленты, банка с гвоздями вперемешку с шурупами и пузырёк машинного масла, засохшего у горлышка. Олег перебрал всё, разложил на скамейке по порядку. Масло — отдельно. Гвозди он высыпал на газету и стал разбирать: гвозди к гвоздям, шурупы к шурупам.

Качели были простые: рама из труб, перекладина, две цепи, сиденье из доски. Скрипело в двух местах — где цепь цеплялась за перекладину. Звенья там стёрлись, ушки разболтались. Одно звено с левой стороны было почти перетёрто, тонкое, как проволока.

Он встал на скамейку, потом на раму. Рама была высокая. Он подтянулся, перекинул ногу и сел верхом на перекладину. Руки устали сразу — плечи, кисти. Он посидел, отдышался.

Тело было не то. Он знал это с субботы и всё равно каждый раз удивлялся. Там он поднимал наковальню вдвоём с Палычем, а один — заготовку в пуд. Держал клещами раскалённое, пока Палыч бил, по полчаса. Здесь он еле залез на трубу.

Он взялся за перетёртое звено плоскогубцами и попробовал разогнуть. Плоскогубцы соскользнули. Он попробовал ещё раз, двумя руками. Звено не поддалось. Кисть заныла.

Он слез, сходил в подвал, где у матери хранились старые лыжи и банки, и нашёл там обрезок трубы. Надел трубу на ручку плоскогубцев. Залез обратно. Рычаг. Звено разогнулось с первого раза.

Так и работал: с трубой, медленно, по одному звену. Снял перетёртое, соединил цепь проволокой, загнул концы внутрь, чтобы не цеплялись за руки. Смазал ушки маслом, разведя засохшее машинным из гаража соседа — сосед вышел покурить, увидел, что он делает, и молча принёс ему бутылку. Потом так же молча ушёл.

* * *

К десяти во дворе были дети. Трое: девочка лет шести в розовой шапке, её брат лет четырёх и мальчик постарше, лет восьми, с самокатом. Они стояли у рамы и смотрели вверх.

— Ты чего делаешь? — спросила девочка.

— Чиню.

— Зачем?

— Скрипят.

Девочка подумала.

— А нам нравится, когда скрипят.

— Скрипят — значит, скоро порвутся, — сказал Олег. — Кто-нибудь сядет, и всё.

Девочка подумала ещё.

— А ты сварщик?

— Нет.

— А кто?

— Никто, — сказал он. — Школьник.

— Ты Олег с третьего подъезда, — сказал мальчик с самокатом. — Ты пропадал. Про тебя по телевизору было.

— Было.

— А правда, что вы в лесу жили?

Олег загнул последний конец проволоки и посмотрел вниз, на них. Три головы, задранные вверх.

— Правда, — сказал он.

— Долго?

— Долго.

— А что вы ели?

— Всё ели. Рыбу. Грибы. Картошку.

— А медведи были?

— Не было медведей.

— А волки?

— Волки были, — сказал Олег. — Далеко. Их слышно было зимой.

— Страшно?

— Сначала страшно.

Мальчик с самокатом хотел спросить что-то ещё, но девочка уже потеряла интерес и потянула брата к песочнице. Мальчик постоял, покатал самокат взад-вперёд и тоже ушёл.

Олег слез. Сел на сиденье, потом встал на него, подпрыгнул. Цепи держали. Не скрипели. Он покачался стоя, глядя на окна. В окне третьего этажа стояла мать и смотрела на него. Он помахал ей. Она не помахала в ответ, только отошла от окна.

* * *

Витя Савельев вышел из четвёртого подъезда в одиннадцать, с отцом.

Они жили в одном дворе всегда — Олег в третьем, Витя в четвёртом. Здесь их разделяли три года и одна стена: Витька был малышня, Олег с ним не водился. Там Витька ходил за ним хвостом с первого лета, потому что кроме Олега никто не хотел с ним возиться, а Олег не гнал.

Отец Вити — плотный, лысый, в кожаной куртке — посадил сына на скамейку у подъезда и сел рядом с телефоном. Витя сидел, болтал ногами и смотрел на качели.

Олег знал, что Витя смотрит. Он не стал ждать, пока тот попросит.

— Вить, — сказал он через двор. — Иди. Я починил.

Витя посмотрел на отца. Отец посмотрел на Олега. Взгляд был тяжёлый. Отец Вити, Олег слышал в больнице, ходил к Савиной и спрашивал, почему его сын должен слушать, как какой-то Гарин рассказывает, что его сына хоронили. Отец Вити не верил ни во что из того, что говорили. Отец Вити считал, что всех детей где-то держали и чем-то накачали, а Савина ничего не делает.

— Иди, — сказал отец Вити. — Пять минут.

Витя слез со скамейки и побежал. Прямо, не глядя под ноги, по-детски, — споткнулся о бордюр песочницы, не упал, побежал дальше. Сел на качели. Взялся за цепи.

— Покачаешь?

Олег встал сзади. Взялся за доску. Толкнул.

Не сильно. Качели пошли вперёд, вернулись. Он толкнул ещё. Витька засмеялся, откинулся назад, вытянул ноги.

— Выше!

Олег толкнул выше.

— Ещё!

Ещё. Цепи не скрипели. Витька взлетал, и Олег видел снизу его кроссовки, задранные к небу, и затылок, когда тот летел назад.

— Ещё выше!

Олег толкнул. Качели взлетели почти до перекладины. Витька перестал смеяться.

Олег увидел это не по лицу — по рукам. Витька вцепился в цепи так, что пальцы побелели. Смотрел вниз. На землю, которая уходила из-под ног, когда качели летели вперёд.

— Стоп, — сказал Витька. Тихо. — Стой.

Олег поймал доску на возврате, обеими руками, упёрся ногами. Его дёрнуло вперёд, он еле удержал. Качели остановились.

Витька сидел, вцепившись в цепи. Дышал часто.

— Ничего, — сказал Олег. — Всё. Стоят.

— Я знаю, — сказал Витька. Он разжал пальцы. Посмотрел на ладони — на них отпечатались звенья. — Я просто… Высоко.

— Высоко, — согласился Олег.

Витька посидел. Потом спрыгнул с качелей, отошёл на два шага и обернулся.

— Олег. А ты помнишь элеватор?

— Помню.

— Я тогда дальше всех перегнулся, да? — Витька смотрел на него снизу, щурясь от солнца. — Ты же видел. Я тебя тогда обыграл. Я выиграл?

Олег молчал.

Витькин отец поднял голову от телефона.

— Выиграл, — сказал Олег.

Витька улыбнулся. Широко, во весь рот, по-детски. Кивнул и побежал обратно к отцу.

Олег стоял у качелей и держал доску. Он держал её, пока отец не увёл Витьку в подъезд. Потом отпустил. Качели качнулись на пустой цепи и не скрипнули.

* * *

Маша Орлова пришла во двор в три часа дня.

Мать её, Ольга, осталась в машине у арки: Олег видел серый «Пассат» и женщину за рулём, которая не выходила. Маша шла через двор одна, в куртке, с маленьким рюкзаком за спиной. Шла не по-детски: не глядя по сторонам, прямо, к нему.

Она теперь ходила ко всем. По очереди, по одному в день. Ходила и смотрела. Как там ходила вечерами по посёлку, от окна к окну, и стучала. Только тут окна были на третьем этаже.

— Здравствуй, Олег.

— Здравствуй.

Она села на скамейку, где утром лежали гвозди. Он сел рядом, на другой край.

— Качели починил, — сказала она.

— Починил.

— Витька катался.

— Ты видела?

— Соседка твоя сказала. Со второго этажа, в форточку. Говорит: раскачал малого, а тот испугался, вцепился — так он сразу остановил.

Олег ничего не сказал.

Маша сидела, положив руки на колени, и смотрела на качели. Она была на год младше него, здесь и там. Олег всегда немного её боялся. Не её саму — того, как она смотрит. Как врач: уже знает, где у тебя болит, и ждёт, пока скажешь сам.

Она знала. С двадцатого года. Он сам ей сказал — пьяный, в первый и единственный раз в жизни пьяный, на поминках по Ксеньке, только не тех, а через пятнадцать лет, когда помянули всех сразу. Он сказал ей у колодца, ночью: это я, Маш. Витька. Я его толкнул. Я не хотел. Она тогда ничего не ответила. Посмотрела на него, кивнула и ушла. И никогда больше не говорила об этом. Ни разу за семнадцать лет. Она стала главной на Совете, а он остался у Палыча в кузне, и она никогда не сказала ни слова.

— Маш, — сказал он. — Я скажу.

Она не повернула головы.

— Кому?

— Савельевым. Витьке. Савиной.

Маша молчала. Олег видел её профиль: скулу, след от царапины.

— Ему десять лет, Олег, — сказала она.

— Ему семнадцать было.

— Здесь — десять. — Она повернулась. — Он сегодня катался на качелях. Ты что ему скажешь? Что ты его убил? Он спросит, как это. Он не поймёт, как это — убил, если он вот, живой. Он будет думать об этом каждый день. Ты ему не облегчишь.

— Я себе, — сказал Олег.

Маша смотрела на него.

— Тридцать лет, — сказал он. — Тридцать лет я молчал. Там нельзя было сказать. Вера Павловна бы… Я боялся. Потом было поздно. Потом ещё поздно. А тут, Маш… Тут можно. Понимаешь? Он живой. Тут можно сказать — и он услышит. Там бы он не услышал никогда.

Маша долго молчала.

— Тогда скажи сначала мне, — сказала она. — Что ты ему скажешь. Слово в слово.