Полная версия
Орлов сидел в углу и смотрел. Он смотрел так же, как смотрел на всё последние восемнадцать лет: искал, что не так. Не синяки — синяков не было. Не следы связывания, инъекций, недоедания. Ничего этого не было. Она не похудела. Она не была грязной. Кожа на руках не огрубела. Пять суток назад она была здорова, и сейчас она была здорова, и всё, что врачи говорили вполголоса друг другу у двери, сводилось к этому.
Не так было что-то другое, и он не мог это назвать. Он собирал в голове: хвост. Ногти. «Мне не холодно». Палец по скуле. Взгляд с ботинок на лицо. «Так положено». «Спасибо».
Ничего из этого не было уликой. Всё это вместе было не его дочь — и его.
Савина пришла около двух. Посидела с Машей двадцать минут, при Ганиевой, при Ольге, при нём. Спрашивала мягко, медленно, как он сам учил молодых: имя, как себя чувствуешь, хочешь ли пить. Маша отвечала. Имя. Нормально. Да, спасибо. Когда Савина спросила, помнит ли она, что было в понедельник утром, Маша сказала: «Помню. Мы ехали в лагерь». Когда Савина спросила, что было потом, Маша посмотрела на отца, потом на мать, потом на Савину.
— Можно я пока не буду? — сказала она. — Я не отказываюсь. Я просто пока не буду.
Савина кивнула и закрыла блокнот.
В коридоре она сказала ему:
— Все так. Пятнадцать человек — так. «Потом», «не сейчас», «можно я не буду». Никто не плачет. Никто не просит к маме. Кроме Рощиной-младшей, а ей восемь.
— Их запугали.
— Возможно.
— Ты сама не веришь.
— Я пока ни во что не верю, — сказала Савина. — У меня рабочая версия, и она ещё работает.
Он хотел спросить про камеру. Мухин в машине сказал ему про камеру два слова, и Орлов не понял их, а переспрашивать не стал. Савина сказала первой:
— Не сегодня.
* * *
К вечеру Ольгу уговорили поехать домой и поспать хотя бы четыре часа. Она отказалась, потом согласилась, потом в дверях отказалась снова, и Маша сказала ей: «Мам, иди. Папа будет. Я никуда не денусь». И Ольга ушла, потому что Маша сказала это тоном, которому трудно возражать. Тоном старшей.
Он остался. Сел на стул у кровати.
Палата выходила окнами на запад, и солнце садилось прямо в стекло, рыжее, плоское. Маша лежала поверх одеяла, в больничной рубашке, на боку, лицом к нему. Не спала. Смотрела на его руки на коленях.
— Пап, — сказала она. — Какое сегодня?
— Суббота. Тринадцатое.
— А мы когда уехали?
— В понедельник. Восьмого.
Она помолчала.
— Сколько вы нас искали?
— Пять дней, — сказал он. — Пять суток. С собаками, с вертолётом. Реку всю прошли. Волонтёров было двести человек. Я на мосту стоял каждую ночь. Каждую.
Он сам не понял, зачем всё это перечислил. Как отчёт.
— Пять, — повторила Маша.
Она смотрела на него, и он видел, что она что-то считает. Губы не шевелились. Но он видел.
Потом она протянула руку и накрыла ладонью его руку на колене. Погладила. Медленно, два раза, от запястья к пальцам. И оставила ладонь лежать.
Он знал этот жест. Он сам так делал — на кухнях, в коридорах, в приёмных покоях. Садился напротив и клал руку на руку. Матерям. Жёнам. Один раз старику, у которого не было никого, кроме внука. Гладил вот так, два раза, и оставлял ладонь. А потом говорил.
Маша ничего не говорила.
Солнце ушло за крышу соседнего корпуса. Он сидел, не двигаясь, под её маленькой тёплой ладонью, и ждал.
Глава 3
Воскресенье, 14 сентября
Утром он купил тапочки.
Не потому, что тапочки были нужны в первую очередь. Просто аптека у больницы открывалась в восемь, а хозяйственный напротив — в семь, и он стоял у его двери без пяти семь, и продавщица, пожилая, в синем халате, узнала его по фотографии из местного канала. Она ничего не сказала. Достала с полки тапочки тридцать шестого размера, серые, с помпонами, и положила на прилавок. Потом добавила зубную щётку, пасту, расчёску, мыло в мыльнице. Денег не взяла. Он положил их на прилавок, она сдвинула их обратно к нему, и он ушёл, оставив их там, где они лежали.
Список у него был в телефоне. Он составил его ночью, когда не спал: тапочки, щётка, паста, расчёска, бельё, носки, зарядка, книга, шоколад, вода без газа, печенье, влажные салфетки, блокнот. Пункты шли не по важности. Он писал их, как пишут опись на месте происшествия: всё подряд, что видишь, разбираться потом.
Он купил всё к девяти. Зарядку не купил, потому что телефон Маши лежал в описи вещественных доказательств вместе с рюкзаком и всем, что было в автобусе, и заряжать было нечего.
* * *
У больницы стояли две машины с логотипами. Областной канал и ещё какой-то, с синей полосой. Девушка с микрофоном курила у крыльца, оператор пил кофе из термоса. Увидев Орлова, девушка выбросила сигарету.
— Андрей Николаевич? Пару слов, буквально…
— Нет.
— Как себя чувствует ваша дочь?
Он остановился. Посмотрел на оператора. Оператор опустил камеру.
— У вас дети есть? — спросил Орлов у девушки.
— Это не имеет…
— Не снимайте окна, — сказал он. — Палаты на втором этаже окнами сюда. Если я увижу в эфире хоть одно окно, я узнаю, чьё оно, и я приду.
Девушка отступила на шаг, хотя он к ней не шагал.
Наверху, в коридоре детского отделения, Ганиева уже сидела на своём стуле с бумажным стаканчиком. Вид у неё был ночной.
— Не уходили?
— Сменилась в шесть, вернулась в восемь. Дома не спится. — Она посмотрела на его пакеты. — Тапочки?
— Тапочки.
— С помпонами, — сказала Ганиева и почему-то отвела глаза.
* * *
Маша не спала. Сидела на кровати, поджав ноги, в больничной рубашке, и смотрела в окно. Ольга сидела рядом на стуле. Когда он вошёл, Ольга обернулась, и он сразу понял по её лицу, что она здесь уже давно, с самого открытия, а может, и не уходила.
— Я в шесть пришла, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Меня пустили.
— Пап. — Маша развернулась к нему. — Ты завтракал?
— Потом.
— Значит, нет.
Он вывалил пакеты на свободную кровать. Тапочки, щётка, паста, расчёска. Маша смотрела, как он выкладывает, и он вдруг увидел, что выкладывает в том порядке, в каком покупал, ровным рядом, слева направо, и остановился.
Маша взяла тапочки. Повертела. Потрогала помпон.
— Тридцать шестой, — сказала она.
— Твой.
— Мой, — согласилась она. Надела. Пошевелила пальцами внутри. Посмотрела на свои ноги в серых тапочках с помпонами, как смотрят на что-то совсем новое.
Потом подняла глаза на Ольгу:
— Мам, тебе их видно? Помпоны?
— Видно, — сказала Ольга.
— Смешные, — сказала Маша и не улыбнулась.
* * *
Завтрак принесли в половине десятого: каша на воде, кусок хлеба, масло в фольге, какао. Маша ела медленно. Он видел, как ест Ольга, когда нервничает: быстро, не глядя. Маша ела так, будто каждая ложка — отдельное дело. Доела кашу дочиста, провела ложкой по краю тарелки. Хлеб не намазала, а разломила пополам и съела одну половину, вторую положила на салфетку и завернула.
Потом собрала крошки с подноса в ладонь. Аккуратно, ребром другой ладони, все до одной. И высыпала в рот.
Ольга смотрела на это и молчала. Он тоже молчал. Медсестра, пришедшая за подносом, ничего не заметила.
— Хлеб оставишь? — спросила медсестра.
— Можно я его оставлю, — сказала Маша. Без вопросительной интонации.
— Оставь, конечно.
Маша положила свёрток с хлебом в тумбочку, в ящик. Закрыла ящик. Потом открыла и посмотрела, на месте ли. Закрыла снова.
* * *
В одиннадцать его позвала Савина. Не в палату — в кабинет старшей медсестры, который она заняла под себя на эти дни. На столе лежали стопки бумаг, ноутбук, два телефона. Пахло лекарствами и растворимым кофе.
— Садись.
Он сел.
— Я тебя отстраняю от материалов, — сказала она. — Официально — с сегодняшнего дня. Ты родственник потерпевшей. Не могу иначе.
— Я понимаю.
— Ты не будешь ни на опросах, ни на осмотрах. Ты не будешь видеть протоколы. Ты не будешь звонить моим людям и спрашивать. Ганиевой тоже.
— Понимаю.
— Андрей.
— Я сказал — понимаю.
Савина посмотрела на него. Он знал этот её взгляд, они работали вместе девять лет: так она смотрела на свидетелей, которые говорят правду, но не всю.
— Ты будешь ходить вокруг, — сказала она. — Я знаю. Только не мешай. Если узнаешь что-то сам — приходишь ко мне. Не к Колесникову, не к Мухину, не к областным. Ко мне.
— Хорошо.
— И ещё. Они разговаривают неохотно. Все. Но то, что говорят, они говорят не как дети. Ты видел.
— Видел.
— Мне надо знать, какой она была. До понедельника. Не сейчас — потом, когда будешь готов. Привычки. Слова. Что любила, чего боялась. Как с вами разговаривала. Ты опер, ты понимаешь, что мне надо.
— Понимаю, — сказал он в четвёртый раз.
Он вышел из кабинета и прошёл по коридору до лестницы, и только на лестнице понял, что Савина сейчас попросила его составить на собственную дочь описание примет.
* * *
У лестницы стояла Лена Сорокина, дочь Палыча, в синей форме фельдшера, с сумкой через плечо. Её он знал: два года назад она приезжала на ножевое в Заречном, перевязывала, держалась хорошо. Двадцать шесть лет, а по лицу — пять суток без сна, как у него.
— Андрей Николаевич. Как Маша?
— Нормально. Ест. Как отец?
Лена пожала плечами. Губы у неё были сжаты так, что побелели.
— Его во взрослую терапию положили. Давление, пульс, всё в норме. Анализы в норме. — Она помолчала. — Он со мной не говорит.
— Совсем?
— Говорит «да», «нет», «спасибо, Лена». Вчера я к нему пришла, он сидел на кровати, я села рядом. Он взял меня за руку и смотрел на меня. Час. Я засекала. Ровно час смотрел и молчал. Потом сказал: «Ты выросла». — Она засмеялась, коротко и зло. — Пять дней, Андрей Николаевич. Я выросла за пять дней.
Он не знал, что ответить.
— Он всегда такой был, — сказала Лена. — Молчун. Но он смотрел не как он. Понимаете?
— Понимаю, — сказал Орлов.
Это было правдой.
* * *
В коридоре у сестринского поста к двум часам собрались родители. Никто их не звал; просто к двум часам там оказались все, кого пускали в отделение, и те, кого не пускали, но кто прошёл. Мать Насти и Ксении Рощиных, совсем молодая, в спортивном костюме, с красными глазами. Отец Сони и Стёпы Литвиновых, высокий, лысеющий, всё время трогавший нагрудный карман, где у него лежали сигареты. Мать Гриши Ветрова, тонкая, с аккуратной причёской, в светлом плаще, который она так и не сняла. Ковалёвы — она с ребёнком на руках, хотя Серёже полагалась своя кровать, он, отец, рядом, бледный, с пакетом из детского магазина.
Они разговаривали вполголоса. Никто не говорил главного. Говорили мелочи.
— Мой со мной за руку поздоровался, — сказал отец Литвиновых. Сказал так, как рассказывают анекдот, в который сами не верят. — Подошёл и руку протянул. Как на работе.
— Моя спросила, как у меня давление, — сказала мать Рощиных. — Я ей говорю: «Настюш, ты чего?» А она: «Ты красная». Я говорю: «Я плакала». Она: «Всё равно померь».
Мать Ветрова молчала. Потом сказала, ни к кому не обращаясь:
— Гриша всегда был серьёзный мальчик. Он всегда так.
Никто ей не ответил. Ковалёва покачала сына. Серёжа, в синей Машиной куртке — она её так и не сняла с него, отметил Орлов, — сидел у матери на руках прямо, неподвижно. Смотрел не на взрослых, а вдоль коридора, туда, где за углом была Машина палата.
— Он ничего не говорит, — сказала Ковалёва, хотя её не спрашивали. — Он раньше всё время болтал. Ему три года, он рот не закрывал. А сейчас только «да», «нет» и «сам». И смотрит. Вот так смотрит.
Серёжа повернул голову к матери. Посмотрел ей в лицо. Потом отвёл глаза — вниз и в сторону, как отводят взрослые мужчины, когда им неловко за женщину рядом.
Ковалёва заплакала. Беззвучно, как плачут в очередях.
Орлов прошёл мимо них к палате.
* * *
Ольгу он увёз в девять вечера. Маша сама выставила их: «Вам надо спать. Вы оба. Мне тут нормально, тут Ганиева и медсестра». Сказала: «Ганиева». Не «тётя полицейская», не «та женщина». По фамилии.
Ольга целовала её в макушку долго, как перед дорогой. Маша терпела, потом мягко отвела её руки и сказала:
— Мам. Иди. Я завтра буду тут же.
Ольга пошла. В дверях обернулась. Маша сидела на кровати в серых тапочках, сложив руки на коленях, и смотрела на неё. Не помахала.
* * *
Дома было слишком тихо. За пять суток квартира стала другой: на столе в кухне горой лежали распечатки ориентировок, карта района, исчерченная маркерами, пустые стаканы, пепельница, хотя никто из них не курил, — пепельницу принёс отец Литвиновых в среду и забыл. Ольга посмотрела на всё это и сказала: «Завтра». И пошла в душ.
Он сидел на кухне и смотрел на карту. Красным маркером были обведены квадраты прочёсывания. Синим — река. Чёрным крестом — мост. Крест он поставил сам, в понедельник вечером, так сильно надавив, что маркер прорвал бумагу.
Он сложил карту вчетверо и убрал в ящик.
Потом прошёл по коридору и остановился у Машиной двери. Дверь была закрыта. Пять дней она была закрыта: Ольга не заходила туда и ему не давала. Во вторник утром он хотел взять оттуда Машину расчёску для кинологов, и Ольга встала в дверях и сказала: «Нет». Расчёску в итоге взяли из ванной.
Он открыл. Включил свет.
Кровать застелена. На столе — учебники стопкой, которую Маша сложила в воскресенье вечером перед лагерем, хотя в лагерь учебники не брала. На спинке стула — домашняя кофта. На подоконнике — горшок с алоэ, который она полила в воскресенье и попросила его полить в среду. Он не полил. Земля в горшке была сухая, светлая, потрескавшаяся у края.
Он принёс из кухни стакан воды и полил.
Потом выключил свет и закрыл дверь.
* * *
Ольга лежала на своей половине, лицом к стене. Он лёг на свою. Пять ночей он не лежал на этой кровати. Матрас был чужой, мягкий, проваливающийся. Он лежал на спине и смотрел в потолок, на полосу от уличного фонаря.
— Андрюш, — сказала Ольга. Не поворачиваясь.
— Да.
— Она меня жалеет.
Он не ответил.
— Ты видел? — Ольга повернулась на спину. В темноте он видел её профиль. — Она на меня смотрит, как я на бабушку смотрела. В последний год. Когда бабушка путала, где ложки лежат, а я ей не говорила, что путает. Просто перекладывала потом. Вот так она на меня смотрит. Как будто я перепутала, где ложки, а она не говорит.
— Она устала. Её пять дней…
— Я знаю, что её пять дней. — Ольга помолчала. — Она хлеб в тумбочку спрятала.
— Видел.
— А крошки…
— Видел, Оль.
— Её морили голодом? Ты же видел, её не морили. Врач сказал — не похудела. Ни грамма. Я спрашивала.
— Не морили, — сказал он.
— Тогда почему крошки?
Он не знал. Он думал об этом весь день, в промежутках между тапочками, Савиной, Леной и коридором. Если бы это была чужая девочка, а он — опер на чужом деле, он бы записал: хлеб, крошки, «можно я его оставлю». Записал бы, подчеркнул и поставил знак вопроса. И поехал бы искать место, где держат детей и кормят так, что они собирают крошки. Подвал. Гараж. Дачу. Он бы искал.
Он и будет искать. Не сегодня.
— Андрюш.
— Да.
Ольга молчала долго. Он слышал, как она дышит. Неровно, через раз.
— Я её мерила, — сказала она. — Там, на мосту. Рукой. Она до ключицы. Как в понедельник. Значит, это она. Правильно?
— Правильно.
— Это же она.
— Она, — сказал он.
Он хотел рассказать ей про палец. Про то, как Маша потёрла переносицу костяшкой, и он узнал её по этому, а не по лицу. Он хотел рассказать, потому что это было хорошее, это было доказательство, Ольге бы стало легче.
И про руку на его руке он хотел рассказать. Про то, как она погладила его, два раза, от запястья к пальцам. Про то, где он видел этот жест раньше и кто его делал.
Он не рассказал ни про то, ни про другое. Он лежал и молчал.
Ольга встала. Он слышал, как её босые ноги прошли по полу к двери. Как она нажала на ручку. Дверь спальни открылась — не настежь, а на ладонь, на ту щель, на которую она открывала её последние двенадцать лет. Сначала — чтобы услышать, если Маша заплачет в кроватке. Потом — если позовёт ночью. Потом — уже без причины, по привычке. Маша давно не звала по ночам. Дверь всё равно стояла открытой на ладонь.
Ольга постояла у щели. В коридоре было темно и тихо. Из-за двери напротив не доносилось ничего, и ничего не должно было доноситься, потому что за ней никого не было.
Она не закрыла дверь. Вернулась, легла, повернулась к стене.
Он смотрел на щель, пока не начало светать.
Глава 4
Воскресенье, 14 сентября
Справку для области требовали к восьми утра понедельника. Хронология, принятые меры, результат. Две страницы, не больше.
Савина села за неё в десять вечера, когда в отделе остались только дежурный и уборщица, и к одиннадцати поняла, что двух страниц не будет. Не потому, что мер было много. Мер было много, но они укладывались в таблицу. Не укладывалось другое, и она полчаса просидела над пустым листом, прежде чем поняла, что именно.
Пять дней назад она писала эти документы, ничего не зная о конце. Теперь конец был известен, и каждый документ читался иначе. Как письмо, которое отправил человек, уже умерший к моменту, когда его вскрыли. Только наоборот.
Она разложила папку на столе по дням.
* * *
Понедельник, 8 сентября
Из рапорта оперативного дежурного. 10:17. Поступило сообщение от директора МБОУ СОШ № 2 о том, что школьный автобус ПАЗ, г/н …, вышедший в 07:30 от здания школы в ДОЛ «Салют» с 14 несовершеннолетними, сопровождающим педагогом и водителем, к месту назначения не прибыл. Связь с водителем и педагогом отсутствует.
В лагере их ждали к половине девятого. В девять начальник лагеря позвонил водителю — «абонент недоступен». В девять двадцать — учительнице: недоступна. В девять сорок — в школу. Директор позвонила водителю, учительнице, троим детям, чьи номера были в журнале. Тридцать пять минут она звонила, прежде чем набрать сто двенадцать.
Савина не винила её. Тридцать пять минут — нормальное время, чтобы поверить, что у всех шестнадцати сели телефоны. На лесной дороге связь плохая, это все знают.
Связь на лесной дороге была плохая. Это подтвердил оператор. А ещё оператор подтвердил, что все телефоны — у кого какой — ушли из сети в одну минуту: 07:52. Не постепенно, не по мере продвижения в мёртвую зону. В одну минуту. И что мёртвой зоны на четырнадцатом километре нет: вышка на холме над Заречным добивает до самого моста, до поворота к лагерю.
Справка ООО «…» (мониторинг транспорта). Последняя отметка бортового навигационного терминала ГЛОНАСС: 08.09.2025 07:52:10. Координаты соответствуют 14,3 км автодороги … Скорость 38 км/ч. Направление — на ДОЛ «Салют». Последующих отметок до момента составления справки нет.
Четырнадцать и три. Триста метров за мостом. Дорога там уходит в плавный поворот, за поворотом — прямой участок через сосняк, потом развилка на старую лесовозную дорогу, потом ещё четыре километра до лагеря.
Камера на мосту снимала раз в пять секунд. В понедельник утром шёл дождь, мелкий и плотный, туман стоял над рекой, и на кадрах было серо, как в сумерках, хотя давно рассвело. Савина нашла распечатки и разложила их в ряд.
07:51:25. Жёлтое пятно в левом краю кадра, на подъезде к мосту. Фары включены.
07:51:30. Автобус на мосту. Через боковые окна — светлые точки лиц. Ничего не различить, только то, что они там есть.
07:51:35. Автобус на съезде с моста, справа.
07:51:40. Пустой мост. Дождь. Красной точки задних габаритов уже нет — её на этом снимке и не было, Савина просто помнила, где её не хватает.
Она смотрела эти четыре кадра в понедельник, во вторник, в среду. В четверг ночью — по одному, увеличивая каждый, пока не начало рябить в глазах. Это были последние четыре снимка, на которых они были. Потом их не было пять суток. Она знала каждое пятно на каждом стекле.
Справка Самарского ЦГМС по запросу. 08.09.2025, метеостанция … Утро: облачно, осадки в виде дождя (слабый, умеренный), видимость 1–2 км, у водоёмов туман до 500 м. Температура воздуха 11–12 °С. Ветер северо-западный 3–5 м/с.
В двенадцать сорок у моста была первая машина родителей. Орлов. Он приехал не по вызову и не потому, что ему сказали в отделе. Ему позвонила жена: школа обзванивала семьи. Он был в Заречном на квартирной краже, бросил её, бросил стажёра и приехал на четырнадцатый километр. Патрульная стояла там уже второй час.
Савина приехала в час. Он стоял на мосту, без куртки, под дождём, и смотрел на воду.
Она тогда сказала ему: «Иди в машину». Он сказал: «Сейчас». И не пошёл.
В три часа ночи у неё зазвонил телефон.
— Тихо, — сказал Орлов.
— Знаю, — сказала она.
Так потом было каждую ночь.
* * *
Вторник, 9 сентября
План поисковых мероприятий. Квадраты 1–14 (лесной массив вдоль автодороги, полосой по 2 км в каждую сторону от трассы, от 11-го до 19-го км). Привлечены: ПСО «…» (68 чел.), сотрудники МВД (24 чел.), МЧС (16 чел.), кинологические расчёты (3).
К вечеру волонтёров было больше двухсот. Они приезжали из Самары, Тольятти, Сызрани, на своих машинах, в своих куртках, с термосами и картами в планшетах. Таня, координатор, стояла у раскладного стола на опушке и раздавала квадраты охрипшим голосом. Её отряд нашёл за прошлый год сорок три человека. Тридцать девять живыми.
Штаб поставили на поляне у развилки, в трёх километрах за мостом. Две палатки, генератор, полевая кухня МЧС. На доске, прибитой к сосне, — шестнадцать фотографий.
Савина помнила, как их вешали. Мать Гриши Ветрова принесла снимок в рамке, хотя просили просто распечатку. Аккуратная женщина в светлом плаще, она вынула фотографию из рамки сама, рамку забрала, а снимок отдала Тане и стояла рядом, пока его прикалывали кнопкой. Попросила: «Поровнее». Таня переколола.
Кинолог с первой собакой начал от моста. Собаке дали понюхать Машину расчёску из ванной, потом шапку Лёши Гарина, потом рукавичку Серёжи Ковалёва. Собака взяла что-то у самого моста — то ли воздух, то ли асфальт, — прошла по обочине метров двести и села.
Кинолог постоял над ней, потом сел рядом на корточки. Гладил её по голове и молчал. Савина подошла.
— Что?
— Ничего, — сказал кинолог. — Не было их тут. Не выходили. По земле не ходили.
— А по асфальту?
— По асфальту она бы сказала. — Он гладил собаку. — Она говорит, что их тут нет.
Вторая собака дала то же самое. Третья, вечером, — то же.
…в ходе осмотра участка автодороги с 13-го по 15-й км следов ДТП, тормозного пути, осколков, лакокрасочного покрытия, следов съезда транспортного средства с проезжей части не обнаружено.
Ковалёва — мать Серёжи — во вторник утром вышла на мост, посмотрела вниз, на реку, и закричала. Не заплакала, а именно закричала, долго, на одной ноте, и её увели в палатку МЧС. С этого дня на штабе перестали говорить при родителях «река». Говорили «водный участок», «прибрежная зона». Как будто от слова что-то менялось.
Ночью дождь кончился. Орлов остался на мосту.
* * *
Среда, 10 сентября
Ходатайство о привлечении воздушного судна с тепловизионным оборудованием (ГУ МЧС России по Самарской области). Удовлетворено.
Вертолёт пришёл в два часа дня. Родители высыпали на поляну и смотрели вверх. Савина видела их лица: впервые за двое суток на них было что-то кроме страха. Вертолёт — это было по-настоящему. Его прислали из области. Значит, всерьёз, значит, найдут.
Он ходил над лесом до темноты, потом ещё два часа в темноте, с тепловизором. Нашёл лосиху с лосёнком, двух кабанов, костёр охотников на дальнем кордоне. Охотников проверили. Охотники были пьяные и ничего не видели с прошлой субботы.
Дроны волонтёров работали параллельно — шесть машин, у каждой свой квадрат. К вечеру у Тани был ноутбук, полный снимков леса сверху: сосны, сосны, просека, болотце, сосны. Двое ребят из отряда сидели до часу ночи и листали кадры, увеличивая каждое светлое пятно.
На телефон дежурной части в этот день позвонили сорок раз. Восемь раз автобус «видели». Женщина из Кошек позвонила в первый раз — в среду вечером. Она сказала, что дети в шахте под старым элеватором. Что она это видит, ей было знамение, она всю ночь не спала. Элеватор у старой железнодорожной ветки проверили в четверг утром: два наряда, фонари. Голуби, битое стекло, пустые бутылки. Шахты под элеватором не было никогда.
Женщина звонила потом каждый вечер. Савина распорядилась записывать её звонки и не реагировать.
Ночью снова пошёл дождь. В три часа Савина сидела в машине на штабной поляне и слушала, как он стучит по крыше. Телефон завибрировал. Орлов.
