Душа по имени Шуля

К концу нашей безумной танцевальной недели мы уже не просто разучивали шаги. Мы по-настоящему танцевали. В наш последний вечер в арендованном зале Шуля поставила самую пронзительную мелодию. Мы двигались по паркету как единый организм, наши тени скользили по стенам и зеркалам. Я жадно вдыхал аромат ее духов, смешанный с запахом разогретого тела, и ловил каждое сбивчивое дыхание у самого своего уха.

Мы настолько растворились друг в друге и в этой пульсирующей мелодии, что весь остальной мир просто перестал существовать. Тяжелые двустворчатые двери зала, которые мы обычно закрывали, в этот раз, видимо, остались слегка приоткрытыми.

Наконец музыка стихла, растворившись под высокими потолками зала, но мы не разомкнули объятий. Мы стояли в центре пустого паркета, тяжело дыша, намертво прижавшись друг к другу, и только тогда я краем глаза уловил какое-то движение.

Повернув голову, я замер от неожиданности. У приоткрытых дверей, в полумраке, стояли несколько человек. Это были горничные, пара официантов из ресторана и даже тот самый бармен Дэвид. Они стояли абсолютно тихо, наблюдая за нашим танцем. Кто-то из девушек прижимал ладони к щекам, в их глазах читался неподдельный восторг.

Оказывается, этот наш последний танец собрал невольных зрителей из работников отеля, а мы, оглушенные стуком собственных сердец и музыкой, даже не замечали их присутствия.

В наступившей тишине раздались негромкие, но искренние аплодисменты, а Дэвид одобрительно кивнул мне и улыбнулся.

Шуля, тяжело дыша, обернулась к дверям. В ее глазах, темных и бездонных от нахлынувших эмоций, не было ни капли смущения — только гордость, и та самая властная, обволакивающая нежность. Она грациозно склонила голову в легком поклоне, благодаря наших невольных зрителей, а затем крепко сжала мою руку, и в этом молчании не нужно было никаких слов. Границы между нами в тот вечер стерлись окончательно.

Мы вышли из зала сквозь этот импровизированный коридор улыбающихся людей, так и не разомкнув рук. Путь до нашего люкса на двенадцатом этаже показался невыносимо долгим — он словно полностью выпал из реальности. В памяти осталось лишь тяжелое прерывистое дыхание Шули и оглушительный пульс в моих собственных висках. Неделя невероятного напряжения и нашего немого диалога на паркете, где каждое движение было наполнено скрытой страстью, требовала выхода. Это больше нельзя было сдерживать…

Едва мы переступили порог, и дверь люкса с глухим щелчком закрылась за нашими спинами, Шуля даже не дала мне включить свет. Темнота прихожей поглотила нас.

Она резко развернулась, и я услышал стук ее танцевальных туфель о паркет. В следующую секунду Шуля сама вжала меня спиной в прохладное дерево закрытой двери. Ее руки, те самые, что так послушно и мягко лежали на моих плечах во время танца, теперь с отчаянной, хищной силой впились в мои волосы.

Ее губы жадно накрыли мои, властно, без малейшего намека на нежность. Это было продолжение нашего танго, но теперь без правил и без музыки. Вкус ее губ, терпкий от недавнего напряжения и солоноватый от испарины, свел меня с ума.

Я перехватил инициативу, повинуясь тому самому инстинкту ведущего, который она вбивала в меня все эти семь дней. Одним резким движением я поменял нас местами, теперь уже прижимая Шулю спиной к стене коридора. Она тихо вскрикнула прямо мне в губы, то ли от неожиданности, то ли от восторга, и этот звук заставил меня действовать быстро и решительно.

Мои руки скользнули по гладкому шелку ее облегающего черного платья. Я нащупал глубокий разрез на бедре, и ткань с легким треском поддалась, открывая горячую, влажную кожу. Шуля тяжело дышала, запрокинув голову и подставляя шею под мои поцелуи. Ее грудь судорожно вздымалась, прижимаясь к моей рубашке.

— Да… Саша, да… — сорвалось с ее губ низким, срывающимся шепотом, когда я стянул с нее всю одежду и нежно провел ладонью между ее бедер.

Она тоже не стала ждать. Ее ловкие пальцы уже рвали пуговицы на моей рубашке, обжигая грудь сухим жаром ладоней. Я подхватил ее под бедра, и она, всё еще не сняв свои туфли на высоком каблуке, привычным, невероятно грациозным движением обхватила меня ногами за талию, замыкая нас в этот тесный и крепкий замок.

Я не понес ее в спальню. До кровати было слишком далеко, а времени не было совсем.

Прямо там, в полумраке прихожей, прижимая ее к стене, я рывком освободил нас от остатков преград. Шуля выгнулась дугой, когда мы наконец стали одним целым. Ее пальцы впились в мои плечи с такой силой, что я едва не зарычал.

Наш ритм был бешеным, рваным, неистовым, как то самое аргентинское танго, под которое мы исполняли свой последний танец. Только теперь вместо скрипки и бандонеона в темноте звучали лишь наши стоны и глухие удары моего тела о ее. Я чувствовал, как перекатываются сильные мышцы на ее спине и бедрах, как ее тело отзывается на каждый мой толчок абсолютной, безоговорочной отдачей.

Она больше не была моим учителем, а я не был робким учеником. Мы были двумя стихиями, столкнувшимися в замкнутом пространстве. Шуля искусала мне губы, ее дыхание обжигало, а длинные ноги в танцевальных туфлях сжимали меня всё крепче, не давая ни единого шанса отстраниться.

— Только не останавливайся… веди меня… веди… — почти кричала она в исступлении, стирая последние границы реальности.

Напряжение, копившееся целую неделю, взорвалось сокрушительной волной. Я ощутил, как тело Шули вытянулось, словно звенящая струна. Она жадно и ритмично отвечала на каждое мое движение, доводя нас обоих до абсолютного предела. Она запрокинула голову, ее пальцы судорожно сжались на моей спине, и долгий протяжный стон разорвал тишину номера. Через долю секунды этот же оглушительный пик накрыл и меня, заставив ослепнуть на мгновение в абсолютном экстазе…

Мы замерли, всё так же прижатые к стене у входной двери. Мое лицо уткнулось в изгиб ее шеи, вдыхая смешанный запах ее парфюма и нашей страсти. Шуля тяжело, прерывисто дышала, уткнувшись лбом в мое плечо. Ее тело всё еще мелко дрожало в моих руках.

В прихожей по-прежнему было темно. Никто из нас так и не дотянулся до выключателя. Одежда была разбросана на полу. Я медленно опустил Шулю на ноги, но она не отстранилась, лишь устало и бесконечно доверчиво с нежностью прижалась ко мне, обхватив меня за шею.

— Вот теперь, Сашуль… — прошептала Шуля, счастливо улыбаясь в темноту, — теперь наш урок танго окончен…

Глава четвертая. Сталь и нежность старого города

Любовь — это когда один человек может вернуть другому самого себя.

Рэй Брэдбери

Сентябрь 1996 года. Литва, г. Вильнюс.

Пролетели еще два дня, наполненные долгими прогулками, нашими разговорами и той невероятной, всепоглощающей близостью, которая теперь связывала нас прочными нитями. Мы словно жили в своем собственном измерении, где время измерялось лишь стуком наших сердец, работающих в унисон.

Но реальность за окном продолжала идти своим чередом. Вечером второго дня, когда мы отдыхали в номере после ужина, Шуля вдруг стала непривычно задумчивой. Она сидела на краю дивана и наконец посмотрела на меня.

— Сашуля… — тихо начала она. — Завтра с утра мне нужно уехать в Вильнюс. По работе. На объекте возникли срочные вопросы по проекту, требующие моего присутствия. Мне так не хочется расставаться с тобой даже на пару дней, но… работа есть работа.

Слова о расставании резанули слух. За эти дни я настолько привык к ее присутствию, что мысль остаться в Шяуляе одному казалась невыносимой. Я не хотел отпускать ее от себя ни на час, ни на минуту…

— А зачем нам вообще расставаться? — я подсел к ней ближе и крепко взял ее ладони в свои. — Возьми меня с собой. Остаться здесь одному, слоняться по пустому городу и этому огромному номеру — я же просто сойду с ума от тоски. Я еду с тобой, если ты, конечно, не против.

Лицо Шули мгновенно преобразилось. Грусть в глазах сменилась искристой теплотой. Она крепко сжала мои руки и улыбнулась:

— Правда поедешь? … А я всё сидела и ломала голову, как бы тебе это предложить! Боялась, что тебе будет скучно мотаться со мной по моим командировкам.

Вопрос был решен. На следующее утро, наскоро позавтракав, мы пешком отправились на автовокзал.

Между городами Шуля передвигалась на автобусах. По жестким условиям ее контракта, итальянская компания, с которой она сотрудничала уже почти три года, предоставляла ей всё по высшему разряду: роскошные номера люкс для проживания и автомобили представительского класса с личным водителем для передвижения внутри каждого из трех рабочих городов — Вильнюса, Шяуляя и Клайпеды. Но вот маршруты между городами она планировала самостоятельно и для этой поездки выбрала обычный междугородний автобус, благо ходили они каждые два часа.

Мы неспешно дошли до автовокзала, благо он находился совсем близко, и заняли соседние места в салоне. Шуля всю дорогу спала, положив голову мне на плечо, а я слушал ровный гул мотора и чувствовал себя абсолютно счастливым человеком…

По прибытии на автовокзал Вильнюса нас ждал обещанный комфорт. Прямо у перрона был припаркован блестящий черный представительский «Мерседес». Возле него стоял высокий, подтянутый водитель в строгом костюме лет сорока. Заметив нас, он расплылся в приветливой улыбке.

— Здравствуйте, Сулико Тимуровна! Рад снова вас видеть, — учтиво произнес он, открывая перед Шулей заднюю дверцу.

— Здравствуй, Витас. И я рада, — тепло, но по-деловому ответила Шуля и представила меня: — Это Александр, познакомьтесь.

Я подошел к Витасу и пожал ему руку. Он кивнул в знак приветствия.

Мягко заурчав двигателем, «Мерседес» плавно влился в городской поток и вскоре нырнул в хитросплетение узких улиц старого Вильнюса, где всё дышало историей и спокойной размеренной жизнью. Витас остановил машину у изящного кованого крыльца небольшой частной двухэтажной гостиницы. Ее фасад с деликатной подсветкой идеально вписывался в старинную архитектуру квартала…

Нас проводили на второй этаж. Когда портье открыл тяжелую дверь из массива дуба, я невольно замер. Пространство люкса дышало безупречным, ослепительным шиком, в котором ультрасовременный дизайн невероятно тонко переплетался с духом старого здания.

Сразу у входа располагался элегантный гостевой санузел, отделанный темным глянцевым мрамором. Дальше открывалась просторная гостиная с высокими потолками, дорогим натертым паркетом и массивным кожаным диваном глубокого графитового цвета. Из гостиной двустворчатые двери вели в огромную спальню с кроватью королевских размеров, застеленной тяжелым шелком. А уже из спальни был вход в главную ванную комнату. Это был настоящий храм удовольствий, где помимо огромной стеклянной душевой кабины, сверкающей хромом, на специальном подиуме возвышалась роскошная белоснежная ванна на чугунных ножках.

Но главным украшением этого номера был большой балкон.

Шуля, скинув туфли, распахнула стеклянные двери и шагнула на свежий воздух. Я вышел за ней. Прямо перед нашим балконом, словно живая ширма, раскинул свои ветви с пожелтевшей осенней листвой одинокий каштан, чья крона дотягивалась как раз до второго этажа.

Внизу расстилалась небольшая, круглая площадь, аккуратно вымощенная брусчаткой. А прямо напротив, через эту площадь, привлекало взгляд стильное кафе. Оно светилось теплым светом сквозь огромные, переделанные панорамные окна, которые казались очень смелым, но безупречно гармоничным решением для исторического района города. Шуля облокотилась на кованые перила балкона, вдохнула прохладный осенний воздух и, перехватив мой восхищенный взгляд, победно улыбнулась.

— Ну как тебе наша вильнюсская резиденция, Сашуля? — с легкой, лукавой гордостью в голосе спросила она. — Знаешь, итальянцы селят меня именно в этот номер не просто так.

Она изящным жестом обвела пространство вокруг, а затем указала на площадь внизу.

— Реконструкция этой двухэтажной гостиницы… и вон того кафе напротив с панорамными окнами — это всё мои проекты.

— Я буквально по кирпичику собирала здесь каждый миллиметр, высчитывая идеальные пропорции, чтобы заставить эту старину звучать в абсолютном унисоне с современным комфортом.

Я посмотрел на кафе, потом на безупречные линии нашего балкона, а затем перевел взгляд на Шулю. Ветер слегка трепал ее черные волосы. В этот момент я испытывал к ней не только страсть, но и колоссальное уважение. Она была не просто потрясающе красивой женщиной, она была Творцом с большой буквы.

Я подошел сзади, обнял ее за талию, притягивая к себе, и уткнулся лицом в ее волосы.

— Здесь очень красиво, Шуля, — искренне прошептал я. — И знаешь, что самое прекрасное? Что в этом созданном тобой великолепии мы снова будем вместе…

Разобрав немногочисленные вещи, мы спустились вниз. Выйдя из приятного полумрака гостиницы, мы оказались на залитой мягким, но уже по-осеннему прохладным солнцем маленькой площади. Шурша опавшей листвой, мы неспешно пересекли ее и подошли к тому самому кафе, о котором Шуля с такой гордостью рассказывала на балконе.

Вблизи масштаб ее работы впечатлял еще сильнее. Огромные панорамные окна, филигранно вмонтированные в тяжелую старинную кладку здания, словно стирали границу между мощеной улицей и внутренним залом. Тяжелая дверь с мелодичным звоном поддалась, и нас тут же окутал густой, дурманящий аромат свежемолотого кофе, пряного базилика и горячей сдобы.

Интерьер был безупречен. Шуле удалось совершить настоящее архитектурное чудо: она не просто сохранила историческую душу этого места, она заставила ее звучать по-новому.

Мы заняли лучший столик у самого окна. Отсюда вся площадь была как на ладони, а прямо напротив красовался фасад нашей гостиницы и тот самый каштан под балконом. Я смотрел на открытые сводчатые кирпичные потолки и потемневшие от времени могучие дубовые балки, которые удивительно гармонично сочетались с изящной мебелью на тонких металлических ножках и теплым, приглушенным светом дизайнерских ламп.

— Знаешь, Сашуля, — Шуля провела тонкими пальцами по гладкой поверхности нашего столика из светлого дерева, — когда я впервые зашла в это помещение, здесь были глухие стены, сырость и крошечные окна-бойницы. Подрядчики умоляли меня зашить потолок гипсокартоном. Говорили: «Зачем вам эти старые балки? Это же лишняя морока!

Она рассмеялась, и в уголках ее губ собрались те самые очаровательные морщинки.

— И что ты им ответила? — улыбнулся я, любуясь тем, как горят ее глаза.

— Я ответила, что, если они тронут хоть один кирпич, заказчик разорвет с ними контракт, — с притворной строгостью произнесла она, а затем ее голос смягчился. — Я буквально воевала за каждый правильный стык, за каждую линию света. Хотела, чтобы люди сидели здесь, пили кофе и чувствовали дыхание времени, не жертвуя при этом современным комфортом…

Обед прошел в удивительно легкой, непринужденной атмосфере. Нам принесли традиционный литовский холодный борщ. Ярко-розовый и густой, который здесь подавали с каким-то особенным изяществом в глубоких керамических тарелках, вприкуску с обжаренной горячей картошкой. Затем последовала невероятно нежная телятина под густым ягодным соусом, а пили мы терпкое красное вино, чокаясь бокалами…

— Ну что, коллега, — Шуля изящно промокнула губы салфеткой и с хитрым прищуром посмотрела на меня.

— Обед был великолепен, но теперь моя очередь быть экскурсоводом. Шяуляй показывал мне ты, а теперь я покажу тебе мой старый Вильнюс.

Мы вышли на улицу. Воздух стал еще прозрачнее, он приятно холодил щеки и слегка пах дымом из печных труб. Где-то в старых домах уже начали топить. Шуля плотнее запахнула легкое пальто, уверенно взяла меня под руку, прижавшись плечом, и мы растворились в лабиринте узких, причудливо изогнутых улочек.

Старый Вильнюс в тот сентябрьский день казался декорацией к историческому фильму. Мы шли неспешно, без всякого маршрута, просто повинуясь изгибам улиц. Вокруг возвышались здания с красными черепичными крышами, то и дело нам открывались уютные внутренние дворики, спрятанные за тяжелыми коваными воротами, и старые кирпичные стены, увитые начавшим краснеть диким виноградом.

Шуля преобразилась. Она шла уверенно, как хозяйка, ее глаза сияли профессиональным восторгом. Она постоянно обращала мое внимание на детали, которые обычный прохожий просто не заметил бы.

— Посмотри на этот фасад, Сашуля, — она останавливалась у очередного старинного здания, проводя рукой в воздухе, словно очерчивая невидимые линии. — Это же чистое барокко. Видишь, как мягко, почти текуче переплетаются формы? Какая сложная пластика у этих карнизов… а вот там, в конце улицы — уже суровая готика. Здесь архитектурные эпохи наслаиваются друг на друга, как геологические пласты.

Мы вышли к костелу Святой Анны. Это кружевное архитектурное чудо из красного кирпича тридцати трех разных форм взмывало в осеннее небо своими острыми, невесомыми шпилями.

Шуля замерла, глядя на него с затаенным дыханием.

— Легенда гласит, что Наполеон, увидев этот костел, пожалел, что не может положить его на ладонь и забрать с собой в Париж, — тихо произнесла она. — Я его прекрасно понимаю. Смотри, Сашуль… он кажется таким хрупким, словно сплетенным из нитей, а не сложенным из обожженной глины. Здесь застыла вечность.

Мы еще долго бродили по старому Вильнюсу. Поднимались по вымощенным камнем склонам, заходили в крошечные, пропахшие янтарем, воском и старой бумагой сувенирные лавки, спускались к холодным водам реки Вильняле.

Я слушал ее красивый, чуть с акцентом голос, и время от времени просто останавливался, притягивал ее к себе прямо посреди узкой улицы и целовал. И она отвечала мне с такой же жадностью и нежностью, ничуть не стесняясь редких прохожих…

Солнце начало клониться к закату, окрашивая шпили башен, черепицу и брусчатку в густой медово-янтарный цвет. Город медленно погружался в вечерние сумерки. Зажглись первые старинные фонари, отбрасывая длинные, теплые тени на мостовую и создавая атмосферу абсолютного уединения.

Мы изрядно устали, наши ноги гудели от многочасовой ходьбы по камням, но внутри разливалось глубокое, звенящее умиротворение. Держась за руки и деля на двоих одно большое счастье, мы медленно побрели обратно к нашей маленькой круглой площади с каштаном — туда, где за тяжелой дубовой дверью гостиницы нас ждала наша первая вильнюсская ночь…

Тяжелая дубовая дверь люкса закрылась за нами с мягким, отсекающим все внешние звуки щелчком. Мы даже не стали включать свет. В просторную гостиную сквозь не зашторенные окна падал бледный свет уличных фонарей и луны, пробивающийся сквозь пожелтевшую крону старого каштана.

Долгая прогулка по мощеным улицам оставила после себя приятную, тягучую усталость, но стоило нам остаться одним в этой звенящей тишине, как она мгновенно уступила место совершенно иному напряжению.

Шуля сбросила туфли, небрежно оставив их прямо на ковре прихожей, и сняла пальто. Я забрал его из ее рук, чтобы повесить, но она не дала мне отстраниться. Едва слышно выдохнув, Шуля шагнула ко мне вплотную и уткнулась лбом в мою грудь. От ее волос всё еще пахло осенним ветром, прохладой старого города и тем самым, неуловимым, но сводящим с ума ароматом ее парфюма.

Я обнял ее, зарываясь лицом в густую копну темных волос. Мои ладони скользнули по ее спине. Под тонкой тканью ее платья я чувствовал, как бьется ее сердце так часто и сильно, словно после долгого бега.

Она медленно подняла голову. В полумраке номера ее глаза казались совершенно темными, бездонными. В них не было слов, только абсолютное, беззащитное доверие и голодное желание, которое невозможно было больше сдерживать.

Я коснулся ее губами… Поцелуй, начавшийся нежно и осторожно, в следующую секунду вспыхнул как спичка, брошенная в сухую листву. Шуля ответила с такой жадностью, словно этот долгий день без прикосновений был невыносимой пыткой. Ее прохладные пальцы скользнули под мою рубашку, обжигая разгоряченную кожу.

Мы двигались в сторону спальни медленно, не разрывая объятий, спотыкаясь и натыкаясь на мебель, направляемые лишь лунным светом и первобытным инстинктом. Одежда падала на пол бесформенными тенями, оставив нас абсолютно обнаженными.

Когда мы оказались на огромной кровати, тяжелый, прохладный шелк простыней контрастом обжег спину, но эта прохлада исчезла в ту же секунду, как только Шуля прижалась ко мне всем телом. В этой вильнюсской ночи не было той неистовой, дикой лихорадки, как после танго. В ней была глубокая, осознанная магия двух людей, которые окончательно поняли, что принадлежат друг другу.

Я покрывал поцелуями каждый сантиметр ее идеального тела. Мои губы скользили по линии ее изящной шеи, спускались к ключицам, к высокой, упругой груди, которая вздымалась в такт ее прерывистому дыханию. Шуля выгибалась навстречу моим прикосновениям, ее пальцы зарывались в мои волосы, а тихие, прерывистые стоны тонули в полумраке спальни.

— Сашуля… мой Сашуля… — шептала она, словно в бреду, крепко сжимая мои плечи.

Когда мы стали единым целым, мир за окнами окончательно перестал существовать. Остался только ритм нашего дыхания и тени, скользящие по стенам. Каждое мое движение отзывалось в ней абсолютной отдачей.

Я смотрел на ее лицо, освещенное бледным лунным светом, на полузакрытые глаза, прикушенную нижнюю губу, капельки испарины на висках, и понимал, что красивее женщины не существует на всем белом свете.

Она обхватила меня своими сильными, длинными ногами, притягивая еще ближе, словно пыталась стереть даже этот миллиметр расстояния между нами. Наш ритм становился всё глубже, всё отчаяннее. В каждом ее вздохе, в каждом движении ее податливого, горячего тела читалась такая безграничная нежность, от которой перехватывало дыхание…

Напряжение росло, скручиваясь тугой пружиной, пока не разорвалось ослепительной волной. Шуля вскрикнула, запрокинув голову назад, ее тело напряглось, замирая на самой высокой ноте наслаждения, и этот оглушительный пик накрыл нас одновременно, лишая последних сил…

Мы долго лежали в тишине, не размыкая объятий. Мягкое одеяло укрывало нас от ночной прохлады. Я чувствовал, как медленно успокаивается ее пульс под моей ладонью. Шуля свернулась калачиком, привычно положив голову мне на грудь, и ее дыхание постепенно стало ровным и глубоким.

Старый город за окном погрузился в сон. И в эту ночь, здесь, в самом сердце Вильнюса, не было ни прошлого, ни огромных расстояний, а только ее ровное дыхание и наше общее, обволакивающее тепло…

Утро встретило нас ярким солнцем, лучи которого путались в пожелтевшей листве старого каштана за окном. Проснувшись, я еще долго лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в ровное дыхание Шули и чувствуя себя безгранично счастливым.

Мы заказали завтрак прямо в номер. Сидя за небольшим стеклянным столиком у распахнутых на балкон дверей, мы пили крепкий кофе с горячими круассанами. Шуля, одетая в мой халат, выглядела по-домашнему уютной и расслабленной. Но, сделав глоток кофе, она вдруг бросила взгляд на свои наручные часы, лежащие на столике, и в ее глазах появилась та самая знакомая мне деловая сосредоточенность.

— Сашуль, — она отставила чашку и посмотрела на меня, — мне через час нужно быть на объекте. Поедешь со мной? Мне будет спокойнее, если ты будешь рядом. Да и твое мнение мне точно не помешает.

— Конечно, поеду, — улыбнулся я. — Мне самому интересно посмотреть, как там.

Шуля вызвала машину, и спустя час мы уже подъезжали к историческому зданию почти в самом центре столицы. Снаружи оно было аккуратно затянуто строительной сеткой, но внутри кипела настоящая работа. Едва мы переступили порог, нас оглушил гул перфораторов, звон металла и терпкий запах цементной пыли, смешанный с запахом сварки. Это была та самая, знакомая нам обоим стихия стройки.

Будущий торговый дом «Армани» поражал своим размахом. Высоченные потолки, обнаженная старинная кладка, которую Шуля решила сохранить, и сложная система современных металлических конструкций, которые должны были стать основой для стеклянных галерей.

Шуля уверенно шла впереди, ловко обходя строительные леса и штабеля материалов. Я шел следом, с интересом осматриваясь.