Душа по имени Шуля

Но я понимал, что, если сделаю хотя бы шаг в ее сторону, билеты в театр превратятся в бесполезные бумажки.

— Шуля… ты прекрасна… — мой голос прозвучал хрипло и непривычно низко. Я с трудом сглотнул, заставив себя отвести взгляд от идеальной линии ее бедер. — Но ты играешь с очень опасным огнем. Если ты сейчас же не оденешься, клянусь, мы ни в какой театр не поедем. Отыграем свою драму прямо на этом диване. Иди собирайся, пока я окончательно не сорвался.

Она звонко, победно рассмеялась, ничуть не испугавшись моей угрозы, послала мне воздушный поцелуй и, соблазнительно покачивая бедрами, скрылась обратно в спальне.

Ожидание продолжилось, но теперь воздух в гостиной казался наэлектризованным. Я мерил комнату шагами, пытаясь успокоить сбившееся дыхание.

Спустя пятнадцать минут дверь спальни распахнулась снова. И на этот раз я был просто обескуражен. Шок, который я испытал, был сродни удару тока.

Передо мной стояла королева. Шуля выбрала платье от «Armani» того же благородного бордового цвета, что и мой костюм. Она продумала наш парный выход до гениальности. Платье сидело на ней как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб ее безупречной фигуры. Открытые плечи и глубокая линия декольте притягивали взгляд, а смелые, элегантные черные вставки по бокам делали ее талию визуально еще тоньше.

Ее темные, густые волосы были уложены в стильную прическу, открывая длинную, лебединую шею. И на этой обнаженной шее тусклым, гипнотическим блеском мерцало тяжелое ожерелье из настоящего черного жемчуга.

На ногах красовались классические черные лодочки на высокой шпильке. В руках она держала элегантное черное пальто и крошечный театральный клатч.

Я смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. В этой женщине удивительным образом сочетались обжигающая сексуальность и ледяной, недосягаемый аристократизм. Я вдруг осознал, что готов положить к ее ногам весь мир, не говоря уже о каком-то театре.

— Сашуля? — она чуть склонила голову набок, вопросительно приподняв идеальную бровь. — Ты так и будешь молчать? Или мы всё-таки едем?

Я медленно подошел к ней, взял из ее рук пальто и бережно накинул ей на плечи. Затем наклонился и почти благоговейно поцеловал ее в обнаженное плечо, чуть выше линии жемчуга.

— Ты невероятная… — искренне, почти шепотом произнес я.

— Я обещаю тебе Шуля сегодня в этом зале ни один человек не взглянет на сцену. Все будут смотреть только на тебя.

Шуля довольно улыбнулась, аккуратно взяла меня под руку, и мы вышли из номера, готовые покорить этот вечер…

Мы спустились по лестнице в холл гостиницы. Дежурный портье, обычно приветствовавший нас легким кивком, на этот раз замер на месте, забыв закрыть журнал постояльцев, и проводил нас совершенно ошеломленным взглядом.

На улице нас уже ждал Витас. Увидев нас, он поспешно вышел из машины и распахнул заднюю дверцу «Мерседеса». Наш всегда невозмутимый водитель не смог скрыть восхищения.

— Добрый вечер, Сулико Тимуровна… Вы выглядите просто невероятно, — произнес он с искренним почтением, слегка склонив голову, а затем одобрительно кивнул мне. — Александр.

Мы плавно тронулись с места. Черный представительский автомобиль мягко скользил по вечернему Вильнюсу, отражая на своих полированных боках желтый свет уличных фонарей, и вскоре подъехал к зданию драматического театра Литвы….

Здание театра впечатляло своей монументальной, но при этом изящной архитектурой. Снаружи, в свете вечерних прожекторов, строгий фасад казался величественным храмом искусства.

Витас остановил машину прямо у главного входа. Я вышел первым, обошел автомобиль и подал руку Шуле. Когда она грациозно покинула салон, опираясь на мою ладонь, мне показалось, что даже шум проспекта на секунду стих.

Мы толкнули тяжелые деревянные двери и оказались внутри. Просторный вестибюль театра дышал торжественностью. Высокие потолки с лепниной, начищенный до зеркального блеска мраморный пол, массивные колонны и огромные хрустальные люстры, заливающие пространство теплым, искрящимся светом. Воздух здесь был особенным и пах дорогим парфюмом, пудрой, свежей типографской краской театральных программок и слегка пыльным, сладковатым запахом старого бархата.

До начала спектакля оставалось около двадцати минут, и фойе было полно людей. Вильнюсская интеллигенция, степенные пары, нарядные дамы и мужчины в строгих костюмах неспешно прогуливались перед зеркалами и общались.

Мы направились к гардеробной. Я уверенно вел Шулю под руку. Мой черный плащ «Armani» поверх бордового костюма и ее потрясающее бордовое платье, под расстегнутым пальто, подчеркнутое нитью черного жемчуга на обнаженной шее, создавали идеальный, безупречный дуэт.

И тут начало происходить нечто невообразимое. По мере того, как мы продвигались вглубь фойе, привычный гул голосов, стал стихать. Люди, увлеченные своими беседами, вдруг замолкали на полуслове и оборачивались в нашу сторону. Это происходило не как обычная случайность, а словно по плавному взмаху невидимой дирижерской палочки. Театральная публика замерла в шоке. Толпа в фойе невольно расступалась перед нами, образуя живой коридор.

В 1996 году, несмотря на уже открытые границы, увидеть людей, одетых с таким бескомпромиссным, безупречным итальянским шиком, было сродни фантастике. Мы выглядели как пара голливудских актеров или наследников аристократического рода, случайно перепутавших Ла Скала с Вильнюсским театром.

Я спиной чувствовал эти взгляды, от которых мне почему-то было не по себе. В них смешалось всё: искреннее восхищение, нескрываемое любопытство, зависть и немой вопрос: — «Кто они такие?» Женщины не отрывали глаз от идеальной посадки платья Шули и ее жемчуга, а мужчины с затаенной ревностью и уважением смотрели на меня.

Шуля шла так, словно этот коридор из восторженных взглядов был ее естественной средой обитания. Ее спина была идеально прямой, подбородок слегка вздернут, а на губах играла легкая, снисходительная полуулыбка. Она шла легко, и только я чувствовал, как крепко ее пальцы сжимают мой локоть, что выдавало ее волнение.

Мы подошли к стойке гардероба в звенящей тишине. Пожилой гардеробщик, привыкший ко всему на своем веку, немного суетливо и с необычайным почтением принял мой плащ, а затем я бережно снял черное пальто с плеч Шули, окончательно обнажив ее шею и плечи. По фойе прокатился едва слышный вздох.

Я взял номерок, предложил Шуле руку, и мы медленно направились к мраморной лестнице, ведущей в партер, оставив позади себя сотни людей, которые в этот вечер точно запомнят не только чеховских «Трех сестер», но и наше появление.

Поднявшись по лестнице, мы вошли в зрительный зал. После яркого света хрустальных люстр здесь царил приятный, обволакивающий полумрак. Пространство партера Вильнюсского драматического театра дышало благородной классикой: тяжелый бордовый бархат кресел, изящная лепнина на ярусах лож и массивная, торжественная сцена, пока еще скрытая за плотным занавесом.

Билеты, купленные Шулей, оказались на лучших местах: прямо в центре партера. Когда мы заняли свои кресла, я поймал себя на забавной мысли: их глубокий бордовый цвет обивки идеально гармонировал с ее платьем и моим костюмом. Мы словно растворились в этой театральной эстетике, став ее самой красивой, но незапланированной частью.

Вскоре свет начал медленно меркнуть. Огромная люстра под потолком погасла, зал погрузился в темноту, и под тихий шелест раздвигающегося занавеса спектакль начался.

На сцене разворачивалась классическая чеховская драма. Декорации старинной усадьбы, долгие монологи, метания героев, их тоска по несбыточному и вечное повторяющееся:

«В Москву, в Москву!» Актеры играли блестяще, но, признаться честно, сюжет трогал меня мало. Все эти сценические страдания казались мне чем-то бесконечно далеким. Моей единственной реальностью и моей подлинной вселенной была потрясающая женщина, сидевшая совсем рядом. В темноте зала наши руки на подлокотнике сплелись. Я слушал ее ровное дыхание, вдыхал тонкий аромат ее духов и чувствовал себя абсолютно счастливым человеком, которому никуда не нужно было бежать.

Но примерно в середине первого акта, когда страсти на сцене начали накаляться, я вдруг почувствовал, как пальцы Шули напряглись и с силой, до побелевших костяшек, сжали мою ладонь.

Я мгновенно перевел взгляд на нее. В неверном свете софитов, отражавшемся от сцены, я увидел, что она слегка побледнела и чуть ссутулилась, словно пытаясь сжаться в комок.

— Шуля, — одними губами, едва слышно прошептал я, наклонившись к самому ее уху. — Что случилось?

Она тяжело сглотнула и, чуть повернув голову, так же тихо ответила:

— Что-то низ живота резко схватило. Прямо режет. Не пугайся, вроде уже отпускает. Наверное, просто сильный спазм.

Ее голос дрогнул, и в нем промелькнула совершенно не свойственная ей слабость. Мое сердце болезненно сжалось. Желая хоть как-то приободрить ее, передать ей свое тепло и защиту, я мягко приобнял ее за обнаженные плечи, притянул к себе и нежно, успокаивающе поцеловал в изгиб шеи, прямо над холодной ниткой черного жемчуга.

В этот момент идиллия была грубо разрушена. Сидевшая прямо за нами сухопарая, строгая дама в летах, которая, видимо, давно и с раздражением наблюдала за нашей парой, не выдержала. Она подалась вперед и ядовито, с возмущенным придыханием прошипела нам прямо в затылки:

— Молодые люди! Хватит разговаривать, обниматься и целоваться! Вы находитесь в театре, имейте совесть!

Ее резкий шепот прозвучал как выстрел. Несколько человек на соседних рядах недовольно заерзали, зашикали, оборачиваясь в нашу сторону.

Я уже набрал в грудь воздуха, чтобы весьма доходчиво объяснить этой даме, куда ей следует направить свое внимание, но Шуля меня опередила. Она выпрямилась, ее пальцы легли мне на запястье, останавливая. В глазах, еще секунду назад затуманенных болью, снова сверкнула сталь.

Она повернулась ко мне, и ее лицо оказалось совсем близко.

— Сашуля… — тихо, но очень твердо сказала она. — Давай уйдем отсюда. Мне здесь душно. И этот спектакль… я больше не хочу его смотреть.

Я не раздумывал ни доли секунды.

— Конечно. Пойдем.

Мы поднялись со своих мест прямо посреди действия, не дожидаясь спасительного антракта. Это было вопиющим нарушением театрального этикета. Нам пришлось протискиваться к проходу мимо недовольно поджимающих колени зрителей. В спину нам летели осуждающие взгляды и возмущенное шиканье, но нам обоим было абсолютно наплевать.

Забрав пальто и плащ у удивленного гардеробщика, мы наконец вырвались из душного, пропахшего старой пудрой фойе на улицу.

Тяжелые деревянные двери закрылись, отрезав от нас театральный мир с его выдуманными драмами и чужими правилами. Осенний Вильнюс встретил нас спасительной прохладой. Воздух казался невероятно свежим и вкусным. Озираться в поисках нашего блестящего черного «Мерседеса» не имело смысла. Мы не ждали Витаса, потому что Шуля, словно предчувствуя, что этот вечер пойдет не по классическому сценарию, отпустила нашего водителя еще до первого звонка, сказав, что обратно мы с удовольствием прогуляемся сами…