Душа по имени Шуля

— Нет, Сашуля, сегодня я тебя никуда не отпущу.

С этими словами Шуля уверенно потянула меня за собой через порог. В этот миг я осознал, что оказался тем, кого она впустила в свой глубоко личный закрытый мир. Внутри всё сжалось от сладкого предчувствия неизвестности. Я шагнул за ней в темноту номера, понимая, что контроль над ситуацией окончательно перешел в ее руки, и это добровольное подчинение будоражило сильнее всего.

Дверь за моей спиной закрылась с глухим хлопком. В ту же секунду Шуля развернулась и прижалась ко мне всем телом, не давая времени опомниться. Ее руки скользнули ко мне на плечи.

— Теперь ты здесь у меня… — выдохнула она прямо мне в губы, и в этом шепоте было столько первобытной искренности, что у меня перехватило дыхание.

— А я-то думал, что по правилам нужно проводить даму до двери и вежливо попрощаться, — попытался пошутить я.

— К черту эти правила, — улыбнулась Шуля и сделала шаг вперед, еще больше сокращая дистанцию так, что я почувствовал тепло ее дыхания.

— Мы же оба понимаем, что три дня — это слишком долго для вежливых прощаний.

Внутри меня всё перевернулось. Те три дня прогулок по городу и осторожных разговоров с поцелуями показались лишь затянувшимся вступлением к этой минуте. Я чувствовал, как бешено колотится ее сердце под тонкой тканью одежды, так же быстро, как и мое. Весь пафос люксового роскошного этажа перестал существовать. Остался только метр пространства, запах ее волос, парфюма и осознание того, что назад пути нет, и ты этого пути не ищешь…

Шуля включила свет, и за ее спиной открылось пространство двухкомнатного люкса, которое буквально дышало статусом и нескрываемой роскошью. Это не был просто гостиничный номер. Это была ожившая декорация к фильму о жизни, в которой я никогда не был. Мои глаза невольно заскользили по деталям:

Большие панорамные окна превращали вечерний город в живое полотно. Множество городских огней с двенадцатого этажа казалось какой-то россыпью бриллиантов на черном бархате, и этот холодный блеск отражался в лакированных поверхностях шикарной и дорогой мебели. Под ногами был настолько густой и мягкий ковер цвета топленого молока, что мне показалось, если пройтись по нему, то шаги будут совершенно беззвучными, создавая иллюзию невесомости.

В центре гостиной стоял массивный диван, обтянутый тяжелым изумрудным бархатом. Около дивана на низком кофейном столике из цельного куска мрамора с зернистой структурой под цвет дивана стояло запотевшее ведерко с шампанским и два хрустальных бокала, чьи грани ловили блики от настенных бра, а также пузатая бутылка армянского коньяка и бокалы для него.

«Как она узнала, что мне нравится именно армянский коньяк?» — подумал я. — «Ах, да… я же пил его в баре при нашем знакомстве».

В открытые раздвижные двери спальни была видна огромная кровать и ковер на полу такого же цвета, как в гостиной. В номере приятно пахло, но не гостиничной чистотой, а чем-то более сложным: какой-то смесью дорогой кожи, как мне показалось, и едва уловимого табака и тех самых лилий, огромный букет которых стоял в вазе у окна.

Всё здесь, от тяжелых портьер, блокирующих любой звук извне, до мягкого многоуровневого освещения, работало на одну цель: отсечь вас от остального мира.

И я вдруг, стоя в окружении этой роскоши, почувствовал, как эта обстановка окутывает, заставляя забыть о времени и реальности за пределами этих стен…

— Сашуля, — вывела меня из транса Шуля, освободившись из моих объятий и отступая на шаг назад.

— Ты проходи, чувствуй себя как дома… или даже лучше. Я в душ, мне нужно буквально минут десять.

Она грациозно развернулась и, не оборачиваясь, направилась к дверям ванной комнаты. Я остался стоять посреди этого огромного, залитого светом роскошного люкса. Щелчок закрывшейся двери ванной прозвучал непривычно в наступившей тишине. Спустя минуту до меня донесся приглушенный шум падающей воды, как ровный убаюкивающий гул.

Эмоции накрыли волной. Я наконец-то смог выдохнуть. Прошелся по мягкому ковру к большому окну. Город внизу выглядел игрушечным. Стоя у окна на двенадцатом этаже, я ощущал себя случайным гостем в совершенно ином измерении, в ее вселенной, сотканной из элегантности и богатства. Шум воды в ванной комнате рисовал в воображении картину, от которой у меня пересохло в горле. Это ожидание было мучительным и сладким одновременно. Взгляд опять зацепился за знакомый силуэт — выдержанный армянский коньяк, чья янтарная жидкость казалась густой, маслянистой и такой притягивающей.

Я подошел к столику и налил напиток в бокал. Тихий всплеск, когда коньяк коснулся дна, эхом отозвался в пустой гостиной. Сделав глоток, я почувствовал, как внутри разливается мягкое тепло дуба, ванили и вяленого чернослива.

Это немного согревало, но не успокаивало. Я вновь подошел к окну, прислонился лбом к прохладному стеклу и посмотрел на рассыпанные внизу огни города.

«Три дня», — пронеслось в голове. — «Всего три дня назад мы были чужими людьми».

Я вспоминал, как осторожно подбирал слова в первый вечер знакомства, тогда в баре… Как мы смеялись над какими-то глупостями, как потом на следующий день гуляли в парке, как она поправляла мне шарф… Наши поцелуи… Как я тихонечко влюблялся в эту женщину…

«А сейчас… Кто она на самом деле?» — думал я, вглядываясь в свое отражение в темном стекле. — «Та искренняя девушка из бара или эта властная и очевидно очень богатая женщина. Я ведь не знаю о ней ничего».

И вдруг неожиданно для себя я осознал, что за эти три дня она изучила меня гораздо лучше, чем я ее. И мне казалось, что сейчас я полностью в ее власти…

Шум воды в душевой внезапно стих. Эта тишина полоснула по нервам острее любого звука.

Я медленно повернулся к двери ванной, чувствуя, как коньячный жар разогрел во мне чувство предвкушения. Бокал с недопитым коньяком опустился на столик с глухим стуком, ставя точку в моих размышлениях, и на смену логике вдруг пришел первобытный инстинкт. Тишина, воцарившаяся после того, как смолкла вода, была слишком вызывающей, слишком тягучей и возбуждающей.

Я начал сбрасывать с себя одежду прямо в гостиной. Вещи падали на дорогой ворс ковра бесформенными пятнами. Я почувствовал кожей прохладу кондиционированного воздуха люкса, которая через минуту должна была смениться влажным жаром.

Матовая стеклянная дверь поддалась бесшумно. Большая ванная комната, в которой пахло дорогим мылом, была залита мягким светом и наполнена густым и ароматным паром, в котором растворялись очертания дорогой сантехники и белого камня.

Шуля стояла спиной к двери, окутанная этим белым маревом. Капельки воды бисером блестели на ее лопатках, стекая тонкими ручейками ниже, подчеркивая изгибы тела, которые до этого момента я мог только угадывать под одеждой.

Облако пара, быстро рассеивалось, и тело Шули проступило более отчетливо и во всей своей красоте. Длинные ноги с едва заметным, сухим рельефом мышц. Капли воды медленно скатывались по внешней стороне бедра, подчеркивая их безупречную линию, которая начиналась где-то выше горизонта. Тонкая почти девичья талия потрясающе гармонировала с мягким и плавным изгибом бедер.

Я сделал шаг навстречу, и Шуля, услышав меня, обернулась и инстинктивно прижала к себе белоснежное полотенце, которое было у нее в руках, словно пыталась спрятать свое волнение. Я сделал еще шаг навстречу, глядя ей прямо в глаза. В моем взгляде не было никакой дерзости. Было только искреннее восхищение той красотой, которую она пыталась скрыть.

— Ты очень красива и в этом полотенце, — тихо произнес я, глядя ей в глаза, — но без него ты просто совершенство.

На мгновение время замерло. Шуля чуть заметно улыбнулась, и ее пальцы разомкнулись. Ткань тяжелым облаком скользнула вниз, упав к ее ногам. Я увидел ее высокую, упругую грудь. Влажная кожа на ней сияла в свете софитов, а капли воды задерживались в ложбинке, прежде чем сорваться вниз.

Шуля сделала едва заметное движение, и я еще раз оценил крутой изгиб ее бедер. Это были формы женщины, которая знает цену движению. Она стояла передо мной, не пытаясь прикрыться, наслаждаясь производимым эффектом. В ее позе не было стыда, а только осознание своей красоты. Влажные черные волосы темными змеями лежали на ее плечах.

— Ну что, Саша, — голос Шули в вибрирующем от влаги воздухе прозвучал как вызов. — Реальность совпала с твоими ожиданиями?

Ее взгляд задержался на моих плечах, проследил за линией грудных мышц и опустился ниже, отмечая каждую деталь моего тела, уже напряженного от близости и адреналина. На ее губах заиграла едва заметная, дерзкая улыбка. Шуля сделала шаг, так что тепло ее влажной кожи почти коснулось моего тела. Ее зрачки расширились, поглощая остатки света в ванной. Она медленно подняла руку, и не отрывая взгляда от моих глаз, кончиками пальцев провела по моему прессу, оставляя за собой дорожку из капель воды. Это прикосновение было острым, как ожог, и окончательно сорвало все мои предохранители.

Я резко сократил последние сантиметры, между нами, и это движение было подобно взрыву. Ладони легли на ее узкую, влажную талию, мгновенно ощутив упругость ее тела, а Шуля словно только этого и ждала, резко подавшись навстречу.

Первый поцелуй в этом тумане не был нежным. Он был голодным, глубоким и требовательным. Вкус армянского коньяка на моих губах смешался со свежестью воды и жаром ее дыхания. Шуля запустила пальцы в мои волосы, притягивая меня еще ближе, вжимаясь в меня всем телом так, что я кожей ощущал каждый изгиб ее тела. Не разрывая поцелуя, я увлек ее в саму душевую кабину. Стеклянная дверь закрылась, отсекая остальной мир.

Я протянул руку и повернул рычаг смесителя. Сверху обрушился мощный поток теплой воды. Она с шумом разбивалась о наши плечи, смывая остатки приличий и недосказанности. Шуля вдруг повернулась и прижалась ко мне спиной, и я почувствовал ладонями невероятную упругость ее бедер. Кожа была скользкой от воды и пахла чем-то экзотическим.

Ее тело в моих руках казалось натянутой струной: каждый мускул на ее ногах и спине был напряжен до предела… Шуля слегка подалась назад, вжимаясь в меня, и я ощутил идеальный изгиб ее ягодиц, который теперь дразняще перекатывался под моими пальцами… Моя рука поднялась выше, ладонь легла на грудь, а вторая медленно и нежно перешла на внутреннюю сторону бедра между ног и не отпускала, фиксируя и удерживая ближе.

— Да… Да… Не останавливайся… — сорвалось с ее губ вместе с облаком пара.

Я развернул ее к себе… Всплески воды разбивались о наши тела, создавая хаотичный, первобытный шум. Мои руки заскользили по ее талии вверх, к высокой груди, которая вздымалась в такт рваному дыханию. В этом моменте не было деликатности, была только чистая накопившаяся концентрированная страсть. Я подхватил ее под бедра. И она легко, с атлетической грацией, обхватила меня своими сильными ногами, замыкая замок за моей спиной. Я не собирался отпускать… Я уже был в ней…

Резкий всплеск, ее горячий стон, утонувший в грохоте падающего потока, и невероятное ощущение полного слияния. Ее тело казалось воплощением самой стихии: неукротимой, гибкой и бесконечно желанной.

Потоки воды продолжали с грохотом разбиваться о наши плечи, но я уже его не слышал. Был только шум собственной крови в ушах и прерывистый шепот Шули… Мы двигались в унисон с ритмом падающих капель, теряя связь с реальностью… Она сильнее сжала мои бока своими бедрами, притягивая меня к себе так плотно, что казалось, между нами, больше нет воздуха… Ее пальцы впились в мои плечи, ногти слегка царапали влажную кожу, пока она двигалась в такт моим толчкам… Я чувствовал, как перекатываются мышцы на ее спине, как напрягается ее плоский живот при каждом глубоком вздохе…

— Еще… Еще… — выдохнула Шуля мне в шею, и этот звук утонул в водяной пыли.

Всплески воды о кафель сливались с ритмичными звуками наших тел… Ее грудь вздымалась, дразняще касаясь меня, а капли воды срывались с напряженных сосков, исчезая в общем потоке… Шуля запрокинула голову назад, подставляя лицо под падающую воду, которая заливала ей рот, мешая дышать, но она лишь жадно глотала этот влажный воздух, не разрывая нашего контакта ни на секунду… Ее ягодицы, твердые и упругие, пульсировали под моими руками, отвечая на каждый мой выпад.

В этом тесном пространстве, пропитанном запахом дорогого мыла и разогретых тел, страсть достигла своего пика. Я видел, как ее зрачки расширились до предела, превращая глаза в две темные бездны. Она больше не была для меня той загадочной девушкой из бара. Она была стихией, которую я приручил, или может быть она приручила меня.

Финальный аккорд нашей близости отозвался во в всем ее теле резким, сладким напряжением. Шуля вскрикнула, и этот звук, не приглушенный водой, эхом отразился от стен. Она обмякла в моих руках, тяжело дыша, но всё еще не отпуская, словно боясь, что этот момент каким-то образом исчезнет.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, соприкоснувшись губами, пока вода медленно смывала усталость и остатки зашкаливавшего адреналина. Я выключил воду и открыл стеклянную дверь. И в наступившей тишине остался только звук нашего тяжелого и синхронного дыхания. Облако оставшегося пара лениво поплыло в прохладную глубину номера…

Шуля вышла первой. Она не спешила одеваться, просто взяла с мраморной стойки огромное белоснежное полотенце и одним ловким движением обернула его вокруг своего тела, закрепив над грудью. На фоне ослепительной белизны махровой ткани ее кожа, распаренная и разрумянившаяся, казалась золотистой. Я последовал ее примеру, накинув на себя пушистый махровый халат и ощущая приятную тяжесть в мышцах и ту особенную пустоту в голове, которая наступает после шторма.

Мы вернулись в гостиную. Шуля подошла к столику, ее шаги по мягкому ковру были едва слышны. Она взяла тот самый бокал с коньяком, который я оставил, и сделала глоток. Ее красивые ноги отчетливо выделялись в полумраке, когда она грациозно опустилась на край изумрудного дивана, поджав ногу под себя.

— Теперь он на вкус совсем другой, — негромко сказала она, протягивая бокал мне. — Терпкий, как эти три дня ожидания.

Я сел рядом, чувствуя, как диван поглощает мое тело, взял бокал из ее рук, коснувшись пальцев. Они были еще влажными. Шуля прислонилась головой к моему плечу. Ее мокрые волосы оставили темное пятно на моем халате, но это было сейчас не важно.

— Сашуля, знаешь, о чем я думаю? — прошептала она. — О том, что завтра начнется четвертый день… И он будет совсем не похож на первые три. — И, помолчав немного, продолжила:

— И что будет дальше?

Я ничего не ответил, только приобнял ее, нежно прижав к себе. В ее голосе больше не было никакой властности. Была только мягкая, глубокая нежность женщины, которая позволила себе быть собой. Вся хищная уверенность Шули, с которой она затащила меня в номер, куда-то испарилась. В тусклом свете ночного города она казалась удивительно нежной и беззащитной. Она чуть крепче прижалась к моему плечу, и я почувствовал, как ее дыхание, всё еще немного сбивчивое, согревает мою кожу сквозь ворс халата…

— Ты молчишь, — тихо произнесла Шуля, едва касаясь губами моего плеча. — О чем ты думаешь сейчас?

Я сделал глоток коньяка, чувствуя, как тепло напитка встречается с теплом ее тела.

— О том, как странно всё сложилось… Мы ведь могли просто пройти мимо друг друга, а сейчас мне хочется, чтобы это всё никогда не заканчивалось.

Шуля грустно и в тоже время нежно усмехнулась:

— Знаешь, Сашуля, я ведь так устала быть сильной. Сплошные правила, карьера, вечная дистанция… Я так рада, что ты пришел и просто взял и изменил всё это за эти три дня.

В тот день мои чувства к Шуле стали еще сильнее. Я увидел ее настоящую, страстную, искреннюю и, как ни странно, очень одинокую в своем совершенстве. Я почувствовал не просто физическую связь с ней, а глубокую связь родственных душ. Тогда я окончательно в нее влюбился.

— Не хочу, чтобы наступило завтра, — прошептала Шуля, закрывая глаза. — Завтра нам придется опять надевать одежду и выходить в мир.

— Завтра будет завтра, — ответил я, притягивая ее ближе.

— А сейчас у нас есть этот коньяк и этот город, который далеко под нами.

Мы допили коньяк, поставили пустой бокал на столик и, не сговариваясь, перебрались на огромную кровать, сбросив с себя всю одежду. Белоснежные простыни встретили нас своей прохладой, но она мгновенно исчезла, как только мы оказались под одеялом. Шуля свернулась калачиком, прижавшись спиной к моей груди. Ее тело, еще недавно такое напряженное и властное в лучах душевой, теперь обмякло, доверившись моим рукам. Я обнял ее, чувствуя, как мерно вздымается ее грудь и как тепло ее кожи согревает меня.

— Сашуль, не уходи пожалуйста утром, — сонно прошептала Шуля, и это была последняя фраза, прежде чем сон окончательно затянул ее.

Я лежал в темноте, глядя на ровные блики уличных фонарей, отраженных на потолке. В голове крутилась мысль: за эти пару часов в номере на двенадцатом этаже произошло больше, чем за все предыдущие месяцы моей жизни. Я чувствовал странное спокойствие. То самое, которое бывает после того, как буря стихает, оставляя после себя обновленный мир. И думал, что у нас с Шулей всё будет хорошо и что мы будем вместе всегда. Если бы я знал тогда, как ошибался.

Постепенно усталость взяла свое. Мои веки отяжелели, и последним, что я запомнил перед провалом в сон, был запах ее волос, парфюма и чего-то неуловимо личного, что теперь принадлежало нам обоим. Город за окнами продолжал жить своей жизнью, пульсируя огнями, но здесь, за плотными шторами люкса, время остановилось, запечатав этот момент в вечности…

Утро следующего дня. Солнце еще не успело подняться высоко, но его первые лучи уже настойчиво пробивались сквозь щель между тяжелыми портьерами, разрезая полумрак номера золотистой полосой. Я проснулся от непривычного ощущения глубокого и безмятежного покоя. Рядом, едва касаясь моего плеча, ровно и глубоко дышала Шуля. В утреннем свете она казалась более хрупкой и родной, чем вчера в тумане душевой кабины. Ее прекрасное тело, едва прикрытое краешком одеяла, напоминало о вчерашнем шторме. Рассматривая ее спящую, я поймал себя на мысли, что запоминаю каждую деталь: капризный завиток волос у виска, тень от длинных ресниц, мягкий изгиб плеча.

Я с улыбкой стал наблюдать, как на обнаженном плече Шули играет блик света. Медленно и нежно я дотронулся до этого лучика, словно пытаясь поймать его, и это мое легкое движение заставило дрогнуть ее ресницы. Шуля медленно открыла глаза, затуманенные остатками сна. Увидев меня, она не отвернулась, не потянулась за одеялом. Напротив, на ее губах расцвела ленивая, сонная улыбка, в которой читалось полное доверие.

— Доброе утро, Сашуля. Ты не ушел, — прошептала она, и ее голос, охрипший после ночи, прозвучал невероятно интимно. Она потянулась всем телом, как кошка, и я снова невольно оценил всю красоту ее тела. Это движение было естественным и вызывающим одновременно. Шуля перекатилась на бок, оказываясь в опасной близости, и положила ладонь мне на грудь. Ее кожа была прохладной снаружи, но я чувствовал исходящий от нее внутренний жар.

— Привет, соня, — ответил я. — Будем вставать?

— Подожди немного, утро такое… такое многообещающее, — сказала она, и ее пальцы пальцы начали медленно спускаться ниже по моему торсу…

Вчерашняя страсть между нами, казавшаяся исчерпанной, вспыхнула с новой силой, но теперь она была другой, более тягучей, осознанной и нежной. Я притянул Шулю к себе, и она охотно отозвалась, вжимаясь в меня всем телом. Поцелуй был долгим, со вкусом утра и неспешности.

Второй раунд нашей близости начался без слов. Здесь, в утренней спальне, на смятых белоснежных простынях, каждое прикосновение ощущалось острее. Я изучал ее заново, сантиметр за сантиметром, наслаждаясь тем, как ее тело отзывается на каждое моё движение. Это было не бегство от реальности, а полное ее принятие… Через минуту воздух в спальне стал густым от жара наших тел… Шуля подалась вперед, ее дыхание обожгло мое ухо, когда она перешла на низкий, ломающийся шепот:

— Еще… Еще… не останавливайся, я хочу тебя всего…

Она полностью отдалась моим рукам, выгибаясь навстречу, когда мои ладони скользили по ее бедрам, притягивая ее максимально близко… Шуля перехватила инициативу, опустилась на меня сверху, чувствуя мою твердость, а ее движения стали всё более требовательными.

Ее губы были приоткрыты в безмолвном стоне… Ритм становился рваным, неистовым. Мы оба были на пределе, где нежность окончательно уступает место первобытной страсти…

Наконец напряжение достигло предела, и сокрушительный пик накрыл нас одновременно. Резкий и обжигающий толчок, который заставляет время замереть.

Шуля вскрикнула, запрокидывая голову, и я почувствовал, как ее внутренние мышцы ритмично сжались, доводя меня до неизбежной мощной разрядки…

Всё вокруг перестало существовать, осталось только это острое, пульсирующее единство. Шуля бессильно уронила голову на мою грудь. Ее кожа была влажная, а сердце колотилось так сильно, будто хотело пробить ребра…

— Ты меня просто уничтожил, — прошептала она устало, оставляя ленивый поцелуй на моих губах…

Когда мы наконец замерли, тяжело дыша, и лежали, переплетясь ногами, глядя на то, как пылинки танцуют в лучах света, Шуля, приподнявшись на локте и глядя мне прямо в глаза глубоким и невероятно нежным взглядом, тихо сказала:

— Сашуль, я никогда не завтракала в постели. Но сегодня… сегодня я хочу позавтракать здесь и с тобой, только не уходи, пожалуйста.

Я чуть с ума не сошел от такой нежности, прижал Шулю к себе и прошептал:

— Я не уйду, я буду с тобой…

Мы не спешили вставать, не спешили возвращаться в мир за пределами этого номера. Мы просто были здесь и сейчас, в этом утре нашей общей истории…

Утренний солнечный свет теперь уже настойчиво заливал номер, и мы всё же заставили себя выбраться из плена простыней, ведомые ароматом свежесваренного кофе, который услужливый персонал оставил у двери. Шуля, накинув мужской махровый халат, который был ей явно велик, выглядела в нем трогательно и по-домашнему.

Я тоже оделся и вкатил в центр гостиной сервировочную тележку, накрытую белоснежным накрахмаленным полотном. На серебряных подносах красовалось то, что Шуля в шутку назвала «завтраком победителей»: два дымящихся «американо» в тонком костяном фарфоре, аромат которых мгновенно вытеснил из комнаты запах вчерашнего коньяка. Пышный омлет с трюфельным маслом и спаржей. Тончайшие ломтики слабосоленого лосося и корзинка с еще теплыми круассанами, которые рассыпались сотнями чешуек при первом прикосновении. На отдельном подносе маленькая вазочка с одной кустовой розой и ледяной сок из сицилийских апельсинов в высоких хрустальных бокалах.

Мы устроились в глубоких креслах у большого панорамного окна. Вид на просыпающийся город с двенадцатого этажа казался мне декорацией к самому счастливому фильму. Была та редкая, наполненная тишина, когда слова излишни. Я смотрел, как Шуля, грациозно закинув ногу на ногу, намазывает джем на круассан, и поймал себя на мысли, что готов смотреть на это вечно.

— О чем думаешь, Сашуля? — спросила она, перехватив мой взгляд. Ее глаза сияли потрясающим глубоким светом, который появляется только после ночи, изменившей все.

— О том, что сегодня наш первый настоящий день, — ответил я, накрывая ее ладонь своей.

Шуля встала, подошла, присела мне на колени, положила руки на плечи, заглянула в глаза с какой-то обезоруживающей искренностью, поцеловала меня в шею и прошептала:

— Пообещай мне, что никогда не сотрешь из своей памяти… то, что происходит сейчас с нами… что бы ни случилось… Я тоже обещаю… Я всегда буду тебя помнить…

Я притянул ее к себе, чувствуя тепло ее тела сквозь ткань халата. Я вдруг понял, что за эти три дня и одну ночь я нашел не просто красивую женщину с прекрасным телом и безупречными манерами. Я нашел человека, с которым тишина на вершине мира кажется естественнее любого шума внизу.

— Я обещаю… обещаю тебе… Я тебя никогда не забуду… — тихо ответил я, смотря ей прямо в глаза, и это было самое легкое решение в моей жизни…

Потом мы стояли у огромного окна, близко к друг другу, глядя, как просыпается город. Там, внизу, уже начиналась суета, пробки и бесконечные дела. Но здесь в коконе из белоснежных халатов, аромата кофе и недавней близости, время всё еще принадлежало нам двоим.