Душа по имени Шуля

Душа по имени Шуля

Александр Литовский

© Александр Литовский, 2026

ISBN 978-5-0071-3492-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПАМЯТИ СУЛИКО ПОСВЯЩАЕТСЯ

Родным душам

Никто не выбирает для себя родную душу,

Она приходит в жизнь как предначертанный финал.

И что бы ни случилось, этот свет я не разрушу,

Ведь каждый в этом мире эту встречу долго ждал.

Никто не выбирает лабиринт земных скитаний,

Он дан нам как экзамен для проверки наших чувств.

Но тот, кто не сломался в час немыслимых терзаний,

Поймет, что без нее весь этот мир безмерно пуст.

Никто не выбирает этот миг пересеченья,

Когда два взгляда в полутьме сливаются в один.

Мы черпаем друг в друге силы, свет и вдохновенье,

И вместе достаем до откровеннейших глубин.

Никто не выбирает нам любовь — она от Бога,

Она сойдет нежданно, словно ангел в тишине.

И пусть у нас с тобою непроста была дорога,

Награда — в том, что души спасены в одной волне.

Никто не выбирает это таинство вселенной,

Всё сложено до нас в незримых книгах бытия.

И только если связь была воистину нетленной,

Ты скажешь сквозь года: «Моя душа — и есть твоя».

Александр Литовский

Пролог. Эхо далекого сентября

Прошлое никогда не мертво. Оно даже не прошло.

Уильям Фолкнер

Июнь 2024 года. Казахстан, г. Караганда.

Июнь 2024 года выдался удушливым. Воздух в квартире замер, и даже открытые настежь окна не приносили прохлады, а лишь впускали гул просыпающегося города. Я лениво пролистывал ленту в «Одноклассниках», ставших для нашего поколения своеобразным цифровым кладбищем воспоминаний. Уведомление от пустого профиля без фотографии не вызвало ничего, кроме раздражения.

«Здравствуйте, Александр. Меня зовут Саша, мне 27 лет. Я Ваша дочь».

Я криво усмехнулся. В голове мелькнуло: «Опять мошенники или чей-то глупый розыгрыш. Слишком просто, слишком шаблонно». Пальцы, привыкшие к клавиатуре, быстро отбили скептичное:

«Девушка, вы случайно профилем не ошиблись?»

Ответ прилетел мгновенно, будто невидимая собеседница на другом конце экрана ловила абсолютно каждое мое движение.

«Моя мама — Сулико Беридзе. Вы называли ее Шуля…»

Мир вокруг меня замер. Обычный шум улицы за окном как будто выключили, оставив меня словно в вакууме.

Шуля… Это короткое, нелепое и бесконечно нежное имя было нашим общим секретом, паролем, которого не знал никто другой. Оно пахло встречами, ее неповторимым запахом и сентябрем 1996 года. Того самого месяца, когда жизнь казалась бесконечно долгой и счастливой. Двадцать восемь лет тишины рассыпались в пыль от одного слова…

В одно мгновение комната наполнилась призраками. Я почти физически почувствовал запах того сентября: терпкий аромат увядающей зелени, вкус армянского коньяка при первой нашей встрече и привкус ее помады на губах. Сулико… Моя Шуля… Женщина-нежность и женщина-ураган, с которой мы сгорали целый месяц, прежде чем жизнь и обстоятельства раскидали нас по разным полюсам, казалось, навсегда. Двадцать восемь лет я хранил это имя в самом дальнем ящике памяти, запертом на семь замков. И вот теперь они были сорваны одним коротким сообщением…

Следующие три дня выпали из реальности. Я ушел в «штопор». Тяжелый, глухой запой, который не был слабостью, а стал единственным способом унять невыносимый крик внутри. Алкоголь не давал ответов, но он хотя бы на время превращал лавину мыслей в невнятный гул. Двадцать восемь лет… У меня есть дочь, которой я никогда не менял пеленок, не вел в первый класс, не утешал после первых разбитых коленок и сердец…

На четвертое утро, когда туман в голове начал рассеиваться, оставляя после себя лишь свинцовую тяжесть и звенящую тишину, я взял в руки телефон. Пальцы еще подрагивали, но взгляд был трезвым и решительным. Прошлое вернулось, и бежать от него больше не было смысла.

Я открыл диалог в профиле и, помедлив секунду, набрал:

«Здравствуй, Саша. Прости за паузу… нужно было осознать. Как… как Шуля? Как мама? Где вы сейчас?…»

Экран мигнул. Статус «Печатает…» заставил меня вздрогнуть.

Ответ не заставил себя ждать. Саша была онлайн, будто все эти три дня, пока я топил шок в стакане, она сидела и гипнотизировала экран, ожидая моего возвращения из небытия.

«Мамы уже нет… Она умерла два года назад. Рак. Она долго болела, но не смогла справиться».

Слова на экране вдруг показались серыми и холодными, как надгробный камень. В комнате будто стало еще тише. Сентябрь 1996 года, который только что ожил в моей памяти яркими вспышками: ее смех, отблески заката в волосах, ее запах — всё это вдруг окончательно стало историей.

«Перед самым концом, когда она уже почти не говорила, — всплыло новое сообщение, — она позвала меня и прошептала: «Найди отца. Скажи, что Шуля его помнила, любила и ждала…» Вот я и нашла тебя, ПАПА…

У меня есть ее письма, которые она писала тебе, но они возвращались, а потом она просто писала и уже не отправляла. И есть несколько ваших фотографий того времени. Мама всегда плакала, когда смотрела на них, — продолжала дочь. — И… есть я. Я очень на тебя похожа, папа. Глаза точно твои».

Мое горло сдавило так, что стало трудно дышать. Двадцать восемь лет Шуля хранила это в себе. Двадцать восемь лет тишины, за которыми скрывались неотправленные письма.

Я смотрел на слово «папа» и чувствовал, как внутри что-то окончательно надламывается. Огромный пласт жизни, прожитый порознь, теперь лежал между нами пропастью, которую предстояло засыпать воспоминаниями.

«Сейчас я живу в Риге, — пришло новое сообщение. — Мама уехала отсюда в Грузию почти сразу после того, как вы расстались. Сказала, что ей нужно было сменить климат, чтобы не задохнуться от воспоминаний. Она любила этот город за его спокойствие, но, кажется, так и не смогла здесь тогда согреться. Потом через десять лет мама вернулась уже со мной…»

«Я обязательно приеду к тебе, дочь», — напечатал я, чувствуя, как по щеке ползет непрошеная слеза. — «И ты расскажешь мне всё про маму… И про себя… Расскажешь мне про всё, что я пропустил…»

Саша больше не ответила… Наверное, ей тоже было тяжело. Я отложил телефон, но экран продолжал светиться, выхватывая из полумрака комнаты углы мебели. В голове гудело от трехдневного забытья, но сердце колотилось чисто и страшно.

«Рига… Двадцать восемь лет… Умерла два года назад…» — вертелось у меня в голове.

Я закрыл глаза, и июньский зной 2024 года за окном сменился тем самым прощальным утром 29 сентября 1996 года. Это утро я прокручивал в памяти тысячи раз, как заезженную пленку. Серое небо, пустая подушка рядом со мной, еще хранящая тепло ее тела, и тишина, от которой закладывало уши. Шуля просто ушла. Поцеловала меня, бросила прощальный взгляд в дверях, закрыла ее за собой и исчезла из моей жизни, оставив после себя только свой запах, горькое недоумение и боль…

Три года… Я тогда вернулся в свой город и три чертовых года искал ее. Я ведь почти ничего не знал о ней. Обрывал телефоны знакомых, которые хоть как-то могли помочь. Всматривался в каждое похожее пальто в толпе, хотя я уже был у себя дома, далеко от нее. Я выл от этой неизвестности, не понимая, что я сделал не так, чем обидел, почему наш сентябрь оборвался на полуслове. А потом… потом я просто заставил себя сдаться. Заколотил эту дверь досками, закрасил серой краской будней и работы и выстроил другую жизнь на пепелище того самого утра.

И вот теперь в Риге, в городе из дождей и туманов, живет человек, в чьих жилах течет моя кровь и непокорный дух Шули… Моя дочь… Саша. Она назвала меня «папа», и это слово прозвучало как приговор всей моей прошлой жизни.

Два года ее нет… Два года Шули нет на этой земле, а я здесь пил чай, смотрел телевизор и даже не чувствовал, как мир стал беднее на одну улыбку. Она хранила наши фотографии и писала письма для меня в пустоту…

Я встал и подошел к окну. Там, на горизонте, где небо Риги должно было встретиться с моим небом, начиналась новая жизнь. Я до сих пор не знаю, почему Шуля ушла тогда, утром в далеком девяносто шестом году, но я знаю, что теперь, смотря в глаза ее и нашей с ней дочери, я, возможно, наконец-то получу ответ, которого ждал все эти годы…

И, глядя на раскаленное июньское небо, я осознал, что прошлое никогда нас не отпускает, а просто терпеливо ждет своего часа. И чтобы жить дальше, мне придется шагнуть назад в свои самые сокровенные воспоминания. Туда, где среди осенних дождей еще жива моя Шуля. Я должен заново прожить то невероятное время, когда грань между случайностью и вечностью растворилась, а совершенно незнакомый человек стал для меня таким родным и близким. Пришло время открыть ту самую заколоченную дверь и посмотреть, с чего же началась эта история…

Глава первая. Под небом старого Шяуляя

Мы не встречаем людей случайно. Они предназначены пересечь наш путь по определенной причине.

Карл Густав Юнг

Сентябрь 1996 года. Литва, г. Шяуляй.

Осень. Начало сентября 1996 года. Позади остался долгий перелет из привычной Караганды в прохладную, по-европейски сдержанную Литву. Успешно завершив все рабочие дела, я почувствовал ту легкую приятную пустоту, которая часто наступает после хорошо выполненной работы. Возвращаться сразу домой не хотелось, и я принял спонтанное, но очень теплое решение, завтра навестить родню по отцовской линии.

Мой путь лежал в Шяуляй. Это небольшой, но удивительно уютный и красивый город, с которым меня связывало много светлых воспоминаний. Именно здесь, вместе со своим мужем, жила моя любимая тетя Эля. Когда-то давно, будучи еще совсем молодым студентом Шяуляйского Политехникума, я жил под ее гостеприимной крышей. За эти годы многое изменилось, и к моему приезду в их семье подрастало уже трое детей. Зная радушие тети, я не сомневался, что меня примут с распростертыми объятиями, но обрушиваться на них как снег на голову мне совершенно не хотелось. Стеснять большую семью своим внезапным визитом было бы неправильно, поэтому я решил поступить тактичнее и остановиться в центральной гостинице города.

До Шяуляя я добрался поздно. На часах было около полуночи, когда я наконец-то получил ключи, поднялся на этаж и переступил порог своего обычного, ничем не примечательного одноместного номера. Устало сбросив дорожные вещи прямо у входа, я вдруг остро осознал, насколько сильно проголодался за эту долгую дорогу.

Спустившись вниз в предвкушении плотного ужина, я обнаружил, что двери гостиничного ресторана уже темны и закрыты. К счастью, неподалеку над соседней дверью светилась приветливая вывеска ночного бара, который, судя по всему, всё еще принимал посетителей. Недолго думая, я направился туда, втайне надеясь, что в столь поздний час там найдется хотя бы какой-нибудь перекус, способный утолить мой голод перед сном.

Зайдя в приоткрытые двери бара, я остановился на пороге и с интересом огляделся. Контраст с прохладной ночной улицей оказался разительным: внутри царило приятное тепло и обволакивающий уют. Интерьер был выдержан в благородных тонах. Взгляд сразу отметил добротную дорогую мебель, мягко сияющие хрустальные люстры и массивный камин, который придавал помещению особый шарм. Длинная барная стойка из темного полированного дерева плавно переходила в зону отдыха с большими панорамными окнами. За толстым стеклом этих окон безмолвно раскинулся ночной Шяуляй, мерцая редкими городскими огнями. Из скрытых где-то под потолком динамиков негромко лилась музыка: плавная, тягучая джазовая композиция, в которой солировал бархатный голос саксофона.

Вся эта атмосфера словно окутывала невидимым пледом и невероятно располагала к тишине и умиротворению после долгой дороги.

Поздний час сделал свое дело, и людей в заведении почти не оказалось. Лишь в самом дальнем углу зала, скрытая густым полумраком, тихо ворковала какая-то парочка, чьи силуэты освещались только слабым мерцанием зажженной свечи. Мое внимание привлек другой столик, расположенный прямо у окна напротив барной стойки. Там в одиночестве сидела девушка. Перед ней стояла чашка кофе, а сама она была всецело поглощена чтением книги. Пространство вокруг нее освещала лишь небольшая настольная лампа. Свет от ее абажура падал строго вниз, выхватывая из темноты только раскрытые страницы книги и небольшую часть стола. Лицо незнакомки оставалось скрытым в мягкой тени, пряча ее черты от посторонних глаз.

Я направился к бару, и мой путь пролегал как раз мимо ее столика. В тот самый момент, когда я почти поравнялся с ней, девушка вдруг оторвалась от своего захватывающего чтения. Она чуть приподняла голову и бросила на меня быстрый мимолетный взгляд. Всего на какую-то неуловимую долю секунды наши глаза встретились в этом уютном полумраке.

Миновав столик незнакомки, я уверенно прошел дальше и расположился на высоком стуле у массивной деревянной барной стойки. Буквально через мгновение ко мне подошел бармен. Это был мужчина примерно моего возраста, крепкого, явно атлетического телосложения. На нем была безупречно белая рубашка, а на груди аккуратно приколот именной бейдж.

— Добрый вечер! Что будете заказывать? — вежливо поинтересовался он, протирая стойку.

— Здравствуйте, — поздоровался я в ответ. — Мне, пожалуйста, пятьдесят граммов хорошего армянского коньяка, лимон и что-нибудь поесть с дороги.

— Кухня уже закрыта, к сожалению. Но если вы сильно голодны, могу по-быстрому сообразить отличные бутерброды, — извиняющимся тоном ответил бармен.

— Хорошо, сделайте, пожалуйста, парочку, — согласился я, понимая, что выбирать в такой час не приходится.

Пока бармен ловко готовил нехитрую закуску и очень тонко, мастерски нарезал лимон, передо мной уже появился бокал с коньяком. Я сделал первый глоток, неспешно смакуя терпкий вкус напитка. Завязалась легкая беседа, и мы быстро познакомились. Бармена звали Дэвид. Меня приятно удивило, что он изъяснялся на русском языке практически без акцента.

В самый разгар нашего общения безмятежность ночи внезапно нарушилась. За панорамным окном ярко, на полнеба, сверкнула ослепительная вспышка молнии. Вслед за ней раздались тяжелые, раскатистые звуки грома, и буквально в ту же секунду на город стеной обрушился проливной дождь.

Я повернулся на высоком стуле и с интересом посмотрел в сторону окна. Ливень был действительно очень сильный, настоящий шквал. От той спокойной, сухой погоды, при которой я всего час назад заселялся в гостиницу, не осталось и малейшего следа. На асфальте моментально образовались большие лужи, которые быстро слились в бурлящие ручьи. Вода с шумом утекала куда-то вниз по освещенным желтыми фонарями улицам ночного города.

Редкие, запоздалые машины еле плелись по этим внезапно возникшим огромным лужам. Их колеса создавали целые волны, с плеском разливая воду по брусчатке мостовой и пустынным пешеходным дорожкам. Я сидел в тепле, смотрел на эту стихию, и на душе становилось удивительно спокойно. Не знаю почему, но я всегда искренне любил такой проливной, по-летнему теплый дождь.

Глядя на струи воды, бьющие в стекло, я невольно погрузился в воспоминания. Перед глазами всплыло мое далекое, беззаботное детство, когда мы шумной дворовой гурьбой радостно бегали босиком по таким же лужам и увлеченно пускали бумажные кораблики по быстрым ручьям…

— Да, погодка разошлась, — прервал мои ностальгические воспоминания Дэвид.

Он вдруг замолчал, посмотрел поверх моего плеча, а затем снова внимательно посмотрел на меня.

— Вас зовут, — спокойно произнес он.

— Кто? — искренне удивился я, не понимая, кому я мог понадобиться в этом пустом баре посреди ночи.

— Вон та девушка у вас за спиной просит подойти к ней, — бармен легким кивком указал в сторону окна.

Я медленно обернулся. Буквально в паре метров от моего стула сидела та самая девушка, которую я заметил при входе в бар за чтением книги. Теперь небольшая настольная лампа была развернута абажуром в другую сторону, и мягкий свет падал прямо на нее, позволяя мне наконец-то хорошо разглядеть незнакомку. Она сидела в очень расслабленной позе, элегантно закинув ногу на ногу. Ее голова была чуть склонена набок, а на губах играла легкая, едва уловимая улыбка, с которой она смотрела прямо на меня.

Незнакомка оказалась потрясающе красивой. Первое, что приковывало внимание, были ее большие, выразительные глаза, которые в том уютном полумраке показались мне совершенно темными, почти черными. Лицо украшал аккуратный, изящный носик с едва заметной, аристократичной горбинкой и красиво очерченные, слегка пухлые губы. Когда она улыбалась, в уголках ее рта собирались милые, крошечные морщинки, придававшие ее лицу особое очарование и теплоту.

Ее длинные, черные как смоль и на вид невероятно шелковистые волосы были гладко зачесаны и строго собраны сзади в элегантный пучок. На лице практически не было косметики, лишь естественная свежесть. Правильные, благородные черты безошибочно выдавали в ней кавказское происхождение, и в моей голове сразу промелькнула интуитивная догадка, что передо мной грузинка.

Одета она была совершенно просто, но с безупречным вкусом и стилем. На ней были классические синие джинсы и удобные бордовые кроссовки. Сверху была надета легкая кофточка с длинным рукавом какого-то неопределенного, мягкого оттенка, с аккуратным, неглубоким декольте. На изящной шее мягко поблескивала тонкая цепочка из белого металла, с маленьким православным крестиком. Этот образ гармонично дополняли неброские украшения: в ушах мерцали небольшие сережки с красными камушками, а на одном из тонких пальцев правой руки красовалось изящное колечко с точно таким же красным камнем.

Глядя на нее, я почему-то вспомнил Шамаханскую царицу — персонаж произведения русского поэта Александра Пушкина «Сказка о золотом петушке»…

Легким, грациозным движением руки она пригласила меня присесть, плавно указав на свободный стул напротив себя. Я взял с барной стойки свой недопитый бокал с коньяком, подошел ближе и, присев за ее столик, тут же почувствовал невероятно тонкий завораживающий аромат ее духов. Это был не просто парфюм, а сложная и бесконечно притягательная композиция. В ней гармонично сплетались легкая прохлада осеннего вечера, едва заметная пряность согревающих специй и глубокая, манящая сладость. Этот благородный и уютный шлейф мгновенно окутал меня и навсегда запечатлелся в моей памяти как истинный запах того самого вечера и ее запах, который я помню до сих пор.

— Привет, меня зовут Сулико, — произнесла она приятным, бархатистым голосом с легким, едва уловимым, но очень красивым акцентом и открыто протянула мне руку для знакомства.

Немного засмущавшись от неожиданности, я осторожно пожал ее руку, едва коснувшись кончиков пальцев. В это короткое мгновение я успел заметить, что кисти рук у нее тоже были на редкость красивые и ухоженные, с тонкими, длинными пальцами и абсолютно безупречным маникюром.

— А я Александр, можно просто Саша, — приветливо ответил я.

Едва это имя слетело с моих губ, как произошло нечто необъяснимое. Улыбка вдруг застыла на ее лице. Девушка как-то странно, почти испуганно посмотрела на меня, словно сквозь время. В ее расширившихся глазах промелькнула тень внезапного узнавания, как будто она прямо сейчас вспомнила что-то невероятно важное или услышала отголосок чего-то очень знакомого. Она замерла, вглядываясь в мои черты с таким нескрываемым изумлением, словно само мое появление здесь, в этом осеннем сентябрьском баре, было ответом на давно заданный вопрос. Я совершенно не понял тогда причину этой резкой перемены и той мистической паузы, повисшей над нашим столиком, но этот пронзительный, застывший взгляд навсегда врезался мне в память…

Выдержав эту небольшую, слегка затянувшуюся из-за ее реакции паузу, я решил сгладить повисшее напряжение и продолжил разговор:

— Сулико, это же грузинское имя?

— Да, грузинское… я грузинка, — тихо ответила она, медленно возвращаясь в реальность и снова смягчая свой взгляд.

Тут я еще раз, более внимательно, посмотрел в ее глаза и с удивлением обнаружил свою ошибку. При свете лампы стало ясно, что они вовсе не темные, как мне показалось издалека. Оказывается, ее глаза были глубокого серого цвета с какой-то удивительной, отдаленной голубизной.

— Может быть, вам заказать что-нибудь? — галантно поинтересовался я, желая закрепить знакомство.

— Если можно, какой-нибудь коктейль, — с легкой улыбкой согласилась она.

Я поднялся, подошел обратно к барной стойке и попросил у Дэвида приготовить коктейль для моей новой знакомой, а заодно повторить порцию коньяка для себя. Оказалось, что бармен прекрасно знает все вкусовые предпочтения Сулико. Он понимающе кивнул и сказал, что всё сделает в лучшем виде и сам принесет напитки к нам за столик.

Я вернулся к нашему столику, плавно опустился на стул, и тут мой взгляд случайно упал на ее книгу. Она лежала на столе уже закрытая, но в свете лампы я отчетливо прочитал имя автора на корешке. Там значилось: «Василий Головачев».

— Вы читаете фантастику Василия Головачева? — спросил я с легким, неподдельным удивлением и сразу же добавил:

— Это мой любимый писатель-фантаст. А особенно мне нравится одно из его первых произведений, «Реквием машине времени».

Сулико посмотрела на меня с огромным любопытством и совершенно искренним изумлением. Не произнося ни слова, она медленно перевернула лежащую на столе книгу обложкой вверх. Крупные буквы на ней гласили: Василий Головачев, «Реквием машине времени».

— Невероятно… Это и мой любимый автор. И самая любимая его книга, — сказала она, не отрывая от меня своего глубокого взгляда.

В моей голове пронеслась буря мыслей. Как такое вообще возможно? Я сидел и смотрел на нее, совершенно опешив. Красивая, утонченная девушка, которая увлекается серьезной фантастикой? Да еще и читает именно ту книгу, которая так нравится мне самому?

Над нашим столиком повисла долгая, многозначительная пауза, полная обоюдного удивления. Эту звенящую тишину прервал тихо подошедший бармен.

— Ваш коктейль и коньяк, — деликатно произнес Дэвид. Он аккуратно поставил напитки на стол и так же незаметно удалился за свою стойку.

— Просто поразительно. Никогда раньше не встречал девушку, которая так любит фантастику. Да еще и ту же самую, что и я, — произнес я, всё еще не веря в происходящее.

— А я впервые встречаю мужчину, которому нравится фантастика, да еще и та, которая нравится мне, — с теплой улыбкой парировала она, сделав особый, игривый акцент на последней фразе.

Мы посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись. Сбросив оцепенение первых минут знакомства, я про себя отметил, что смех у нее очень приятный и невероятно заразительный.

— А можно спросить? — мягко произнесла Сулико. — Что тебе еще нравится? Ты не против, если мы будем на «ты»?

— Нет, не против, — ответил я, улыбнувшись. И тут же, поддавшись какому-то необъяснимому внутреннему порыву, задал вопрос:

— Скажи, а что означает твое имя… Сулико?

Она посмотрела на меня своими глубокими серо-голубыми глазами, которые при свете лампы казались бездонными, и мягко произнесла:

— В переводе с грузинского оно означает «Душа».

— Душа… — задумчиво повторил я, словно пробуя это слово на вкус. — А как можно называть тебя ласково? Или совсем по-домашнему?

— Суля, — просто ответила она.

— Суля? … — опять задумавшись, переспросил я. — А можно Шуля? Мне кажется, так звучит очень даже красиво…