Душа по имени Шуля

Но вдруг Шуля резко остановилась. Она замерла перед массивной металлической конструкцией — опорным каркасом будущей парадной лестницы. Я тоже присмотрелся и, как инженер, сразу заметил неладное: несущие балки были смонтированы с явным нарушением осей, а сварные швы выглядели так, словно их делали на скорую руку.

Спина Шули напряглась, словно натянутая струна. Она медленно сняла солнцезащитные очки и повернулась ко мне. Ее лицо побледнело, а губы сжались в тонкую линию.

— Сашуль… — ее голос звучал тихо, но в нем звенел металл. — Подожди меня здесь минутку, пожалуйста… Я быстро…

Она развернулась и стремительным шагом направилась вглубь зала, где суетились рабочие. И через несколько минут мое внимание привлек громкий голос, донесшийся из-за временной перегородки.

Я сделал несколько шагов в ту сторону и невольно замер. За перегородкой Шуля отчитывала бригадира. Это была не та нежная, мурлыкающая Шуля, которая кормила меня завтраком с ложечки. Это была настоящая фурия, защищающая свое детище.

— Вы вообще в чертежи смотрели?! — ее голос разносился по гулкому помещению, хлесткий, как удар хлыста. — Я вас спрашиваю, вы проект открывали или на глаз устанавливали?! Это несущая конструкция, а не декоративный забор на даче! У вас там явное отклонение от осей! А сварочные швы?! Там что, первоклассник работал?!

Грузный бригадир в запыленной спецовке пытался что-то невнятно промямлить в свое оправдание, разводя руками, но Шуля не дала ему вставить ни слова.

— Меня не волнуют ваши оправдания! — жестко, с ледяным спокойствием чеканила она каждое слово, вплетая в свою речь такие крепкие, сугубо строительные выражения, от которых у меня даже брови поползли вверх. — А если эта конструкция рухнет?! Чтобы до завтра всё это убожество было срезано и смонтировано заново, строго по моим проектным отметкам! Иначе я прямо сейчас звоню заказчикам, и они разрываю контракт с вашей фирмой, и вы ничего не получите. Я ясно выражаюсь?!

— Понял… Всё переделаем, — обреченно выдохнул бригадир.

Я бесшумно отступил обратно. Честно говоря, я был поражен. Я знал, что она талантлива и умна, но увидеть в этой хрупкой, изящной женщине такую стальную хватку и бескомпромиссную жесткость было для меня настоящим открытием. И, как ни странно, это вызывало лишь еще большее уважение.

Через пару минут из-за перегородки вышла Шуля. Она тяжело дышала, на ее скулах горел румянец гнева, а глаза всё еще метали молнии. Подойдя ко мне, она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

— Извини, пришлось немного скорректировать рабочий процесс, — сухо произнесла она, поправляя волосы.

Я посмотрел на нее с легкой, понимающей полуулыбкой.

— Что там случилось, Шуля? Ребята решили упростить себе жизнь и завалили балки?

Шуля замерла. Она посмотрела на меня расширившимися глазами, и румянец гнева на ее щеках мгновенно сменился краской смущения. Вся ее стальная броня вдруг куда-то испарилась.

— Ты… ты что, всё слышал? — тихо спросила она, и ее голос дрогнул.

— Случайно, — кивнул я. — У тебя отличный командный голос. И весьма… богатый строительный лексикон.

Шуля закрыла лицо руками и тихо простонала. Ей вдруг стало невероятно неловко. Она опустила руки и посмотрела на меня взглядом провинившейся школьницы.

— О боже… Сашуля, прости меня, пожалуйста, — она шагнула ко мне и виновато уткнулась лбом в мое плечо. — Мне так стыдно перед тобой. Я вообще-то не такая! Я терпеть не могу кричать и ругаться… Но иногда на стройке они просто отказываются понимать нормальный человеческий язык, пока на них не рявкнешь! Ты, наверное, теперь думаешь, что я какая-то истеричная стерва…

Я рассмеялся, обнял ее за плечи и крепко прижал к себе прямо там, посреди пыльной стройки.

— Шуля, глупая ты моя, — ласково сказал я, целуя ее в макушку. — Я думаю только о том, что ты очень хороший специалист. И что ты невероятно красива, когда злишься. А эти строители еще легко отделались. Я бы на твоем месте заставил их переделывать всё еще вчера.

Она облегченно выдохнула, подняла голову и неуверенно улыбнулась.

— Правда не напугала?

— Меня напугать прорабом в юбке? — я подмигнул ей. — Ни за что. Пойдем, показывай, что тут у вас еще есть…

Мы продолжали осматривать будущий торговый зал, обсуждая детали, когда гул стройки вдруг как-то неуловимо изменился. Рабочие, до этого громко переговаривавшиеся между собой, вдруг притихли и расступились.

Из-за временной перегородки появилась делегация от заказчика. Это было весьма колоритное и забавное зрелище несколько мужчин: в безупречных дорогих итальянских костюмах, увенчанные обычными пластиковыми строительными касками.

Во главе этой группы шел главный представитель компании: импозантный итальянец лет сорока, высокий, по-спортивному подтянутый, с аккуратными, щеголеватыми усиками и темными, проницательными глазами. Он двигался с той врожденной, расслабленной грацией, которая выдавала в нем человека, привыкшего повелевать и получать желаемое.

Заметив Шулю, итальянец буквально расцвел. Его лицо озарилось широкой, белоснежной улыбкой, и он направился прямо к нам, раскинув руки в приветственном жесте.

Шуля мгновенно переключилась в рабочий режим. Она сделала шаг навстречу и заговорила с ним на том самом беглом, мелодичном итальянском, который я уже имел удовольствие слышать в нашем номере в Шяуляе. Их диалог был быстрым и эмоциональным. Я не понимал ни слова из этой словесной вязи, но внимательно наблюдал за происходящим.

В какой-то момент итальянец перевел взгляд на меня. В его глазах промелькнул немой вопрос. Шуля, не прерывая своей речи, с легкой улыбкой указала на меня рукой, и среди потока итальянских слов я отчетливо уловил знакомое английское словосочетание: «my friend». Видимо, чтобы мне было понятнее, или просто чтобы обозначить мой статус, не вдаваясь в подробности перед всей делегацией.

Услышав это, итальянец сделал паузу. Его улыбка стала чуть более натянутой. Он смерил меня долгим, оценивающим взглядом с ног до головы. В этом взгляде не было враждебности, но в нем читалась совершенно явная, колючая мужская ревность. Так смотрят на внезапно появившегося соперника, который нарушил чьи-то тщательно выстроенные планы.

Тем не менее, правила хорошего тона были соблюдены, он сделал шаг ко мне и протянул руку. Его рукопожатие было крепким, сухим и каким-то излишне демонстративным. Я ответил таким же твердым пожатием, спокойно выдержав его пронзительный взгляд.

Повисла легкая, неловкая пауза. Я прекрасно понимал, что сейчас начнется обсуждение проекта, согласование смет и чертежей, в которых мое присутствие будет лишь мешать. Да и стоять под этим колючим ревнивым прицелом итальянца не доставляло мне абсолютно никакого удовольствия.

— Шуля, — негромко сказал я, слегка коснувшись ее плеча.

— Вы тут работайте, обсуждайте детали. Я не буду вам мешать. Подожду тебя на улице, заодно подышу воздухом.

Она благодарно кивнула, в ее глазах мелькнула теплота, предназначенная только мне, и я не спеша направился к выходу, оставив их среди чертежей и строительных лесов.

Я стоял на улице, прислонившись к теплой кирпичной стене здания, и думал о Шуле. Осенний Вильнюс жил своей жизнью, мимо спешили прохожие, а у меня из головы не шел этот итальянец. Его взгляд был слишком личным для простого рабочего общения.

Примерно через полчаса дверь распахнулась, и на улицу вышла Шуля. Она тряхнула своими густыми темными волосами и, увидев меня, облегченно выдохнула, словно сбросив с себя тяжелый груз.

Мы пошли по улице прочь от стройки. Я молчал, давая ей возможность переключиться, но любопытство всё же взяло верх.

— Слушай, Шуля… — я с улыбкой посмотрел на нее.

— А почему этот ваш главный итальянец смотрел на меня так, будто я угнал его любимый «Феррари»?

Шуля тихонько рассмеялась, но потом тяжело вздохнула и взяла меня под руку, прижавшись покрепче.

— Ох, Сашуля… заметил всё-таки. Это Марко. И это очень давняя и немного утомительная история.

Она сделала небольшую паузу, собираясь с мыслями.

— Когда я только начала работать с этой компанией, Марко решил, что я должна стать не только их архитектором, но и его личным трофеем. Он очень долго и настойчиво пытался за мной ухаживать. Цветы, дорогие подарки, которые я возвращала, приглашения на ужины… Он даже предлагал мне всё бросить и уехать с ним в Италию, обещал золотые горы и собственное архитектурное бюро в Милане.

— И что же тебя остановило? — мягко спросил я, чувствуя, как внутри ворохнулось неприятное чувство собственничества. — Красивый мужчина, хорошая должность, Италия…

Шуля остановилась и повернулась ко мне. Ее глаза смотрели серьезно и очень глубоко.

— Во-первых, у меня есть жесткий железобетонный принцип: никаких романов на работе. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Это мгновенно разрушает и бизнес, и заработанную годами репутацию. Я тогда жестко его отшила, раз и навсегда расставив точки над «i». Мы партнеры, и точка.

Она провела прохладной ладонью по моей щеке, и ее губы тронула нежная улыбка.

— А во-вторых… теперь я понимаю, почему я тогда отказалась от Италии. Видимо, я просто должна была дождаться своего вечера в баре Шяуляя и одного настырного инженера-строителя.

Я перехватил ее руку, прижал ладонь к своим губам и улыбнулся в ответ. Ревность к итальянцу с его дорогими костюмами и ухаживаниями исчезла без следа, оставив после себя лишь гордость за ту женщину, которая сейчас шла со мной рядом…

Мы неспешно продолжили нашу прогулку по улицам осеннего Вильнюса, наслаждаясь этим вновь обретенным легким, безоблачным настроением. Проходя мимо широких стеклянных витрин крупного торгового центра, Шуля вдруг остановилась. Ее глаза озорно блеснули.

— Сашуль, пойдем зайдем! — она потянула меня за руку к распахнутым дверям. — Давай сфотографируемся на память?

В те годы, в середине девяностых, почти в каждом уважающем себя торговом центре стояли эти чудеса западной техники: небольшие автоматические будки моментального фото.

Мы быстро нашли такую кабинку на первом этаже, спрятавшуюся недалеко от входа. Задернув за собой плотную темную шторку, мы оказались в ограниченном, но невероятно уютном пространстве, где пахло озоном, пластиком и немного химическими реактивами. Вдвоем там было откровенно тесно, и нам пришлось вплотную прижаться друг к другу, что только добавило моменту романтики и веселой суеты.

Шуля порылась в своей сумочке, достала нужную монетку и со звоном опустила ее в металлическую щель монетоприемника. Автомат утробно загудел, оживая, и на панели замигал красный индикатор.

— Готов? — со смехом спросила она, на ходу поправляя свои непослушные волосы. — Сейчас вылетит птичка! Три, два…

Яркая, ослепительная вспышка прямо в лицо заставила нас зажмуриться. Автомат работал безжалостно и быстро, щелкая объективом каждые несколько секунд. Мы едва успевали придумывать и менять позы. На первом кадре мы просто счастливо, во весь рот улыбались в камеру. Ко второй вспышке Шуля вдруг смешно сморщила носик и показала язык, а я в этот момент удивленно скосил на нее глаза. Третья вспышка застала нас в крепком объятии: я прижал ее к себе, нежно целуя в висок. А перед самым последним кадром она резко повернула голову, обхватила мою шею, и наши губы слились в поцелуе.

Выбравшись из-за душной шторки, мы, смеясь, как нашкодившие школьники, стали ждать результат. Через пару минут автомат с легким жужжанием выплюнул в металлический лоток узкую глянцевую полоску с несколькими еще слегка влажными фотографиями.

Кадры вышли слегка засвеченными, но потрясающе живыми и искренними. Они буквально искрились нашим неподдельным, бьющим через край счастьем.

Шуля взяла эту ленту, посмотрела на нее с очень нежной, теплой улыбкой, а затем, аккуратно надорвав по краю, разделила ее ровно пополам.

— Держи, — она протянула мне половинку, оставив остальные себе. — Это тебе.

Она посмотрела мне в глаза, и ее тон вдруг стал шутливо-торжественным, но сквозь эту легкость проступила какая-то очень глубокая, почти клятвенная серьезность:

— Давай пообещаем друг другу. Что бы ни случилось в нашей жизни, как бы нас ни раскидала судьба, мы сохраним эти фотографии. Навсегда. Обещаешь?

— Обещаю, — тихо, без тени улыбки ответил я, бережно пряча глянцевый кусочек бумаги во внутренний карман куртки, поближе к сердцу.

Тогда, стоя посреди шумного вильнюсского торгового центра, я еще не знал, насколько пророческими окажутся эти ее слова, и какую роль предстоит сыграть этим маленьким, сделанным наспех снимкам в нашей дальнейшей жизни…

Вечер опустился на старый Вильнюс как-то незаметно, окутав его узкие улицы сизой дымкой и теплыми желтыми огнями старинных фонарей. После эмоционально насыщенного дня на стройке и той забавной, но показательной стычки с ревнивым итальянцем, мы вернулись к себе в номер, приняли душ, переоделись и спустились ужинать.

Мы выбрали столик в том самом кафе с панорамными окнами прямо напротив нашей гостиницы: в том самом зале, каждый кирпичик которого Шуля отвоевала у строителей.

Посетителей было достаточно. Внутри царила потрясающая атмосфера спокойствия. Приглушенный, теплый свет ламп мягко освещал наш столик. За огромным окном в сгущающихся сумерках тихо шелестел листвой старый каштан, а в наших бокалах рубиновым цветом играло терпкое вино. Звучала тихая джазовая музыка, мы сидели непозволительно близко друг к другу, соприкасаясь коленями под столом, и наслаждались этой умиротворяющей передышкой.

Вдруг Шуля, слегка покачивая бокал в руке, загадочно улыбнулась и посмотрела на меня своими глубокими серо-голубыми глазами. В них плясали лукавые огоньки.

— Сашуля, — в ее голосе зазвучали те самые игривые, предвкушающие нотки, которые я уже так хорошо изучил. — А давай завтра вечером пойдем в театр?

От неожиданности я едва не поперхнулся вином. Театр? Признаться честно, я с юности не питал к этому виду искусства абсолютно никакой любви. Для меня, инженера-строителя, человека, привыкшего к реальным, осязаемым вещам, к запаху бетона, металла и пыли, все эти наигранные, громкие страсти на сцене всегда казались чем-то искусственным и невыносимо скучным. Я был готов пойти с ней куда угодно: бродить под холодным дождем, гонять на мотоциклах, да хоть снова вернуться на ту стройку и лично варить перекрытия, но только не чинно сидеть три часа в душном бархатном кресле, наблюдая за чужой придуманной жизнью.

Я уже открыл было рот, чтобы попытаться мягко отшутиться и перевести тему, но осекся.

Я посмотрел на ее сияющее, воодушевленное лицо, на эти прелестные ямочки в уголках губ, на то, как искренне она ждала моего ответа… И в этот момент я вдруг абсолютно четко осознал, что ради этой женщины я готов высидеть хоть десять самых скучных спектаклей подряд. Если это сделает ее счастливой, то я полюблю этот театр всем сердцем.

— В театр, значит? — я сделал легкий, притворно-обреченный вздох, но не смог сдержать абсолютно искренней, любящей улыбки.

— Ну что ж. Ради тебя я готов приобщиться даже к высокому искусству. Идем в театр.

Я помню, что тогда Шуля как-то загадочно улыбнулась, посмотрела на меня и накрыла мою руку своей теплой ладонью.

Но тут в моей голове, привыкшей мыслить практическими категориями, всплыла одна весьма существенная и очень неловкая деталь. Я опустил взгляд на свой свитер, потом посмотрел на джинсы и нахмурился.

— Только вот в чем проблема, Шуля… — я выразительно

развел руками, показывая на свою повседневную одежду.

— Только вот идти мне совершенно не в чем. Я ведь собирался в обычную командировку и из приличной одежды для выхода в свет у меня с собой ровным счетом ничего нет. Не могу же я сопровождать такую роскошную женщину в театр в джинсах и повседневной куртке. Нас туда просто не пустят, да и мне будет стыдно идти рядом с тобой в таком виде.

Я немного подался вперед и, как человек дела, тут же предложил самый логичный план действий:

— Давай завтра с утра пораньше пройдемся по магазинам? Зайдем в какой-нибудь хороший бутик, и я куплю себе приличный классический костюм, туфли, рубашку. Я хочу соответствовать тебе и обстановке.

Я ожидал, что она тут же радостно согласится и начнет планировать наш маршрут по вильнюсским магазинам, предвкушая, как будет выбирать мне галстук.

Но Шуля отреагировала совершенно иначе. Она мягко погладила меня по руке, и в ее глазах мелькнула какая-то очень теплая, всепоглощающая нежность, смешанная с хитрой, почти озорной искоркой.

— Сашуля, — она ласково улыбнулась, чуть наклонив голову вбок, — не беспокойся. Завтра с утра мы всё решим.

В ее мягком голосе звучала такая абсолютная уверенность, что спорить было просто бесполезно. Что именно она задумала в своей прекрасной, гениальной голове, я не имел ни малейшего понятия, но за эти невероятные дни я уже привык полностью и безоговорочно ей доверять…

Следующее утро выдалось неспешным и уютным. Мы позавтракали прямо в номере, никуда не торопясь и наслаждаясь обществом друг друга. Я уже внутренне смирился с тем, что мы проведем первую половину дня, блуждая по магазинам, но Шуля, как выяснилось, приготовила совершенно иной сценарий.

Допив свой кофе, она вдруг взяла трубку отельного телефона и набрала какой-то номер. К моему удивлению, она заговорила на том самом быстром, мелодичном итальянском. Разговор длился минут пять. Шуля что-то увлеченно объясняла, уточняла, кивала собственным мыслям, а затем, бросив на меня хитрый взгляд, положила трубку. Тут же последовал второй звонок, на этот раз короткий:

— Витас, доброе утро. Жду машину у входа через тридцать минут.

Через тридцать минут она легко поднялась из-за стола, поправила волосы перед зеркалом и накинула пальто. Потом попросила меня встать и обошла меня вокруг несколько раз.

— Я скоро вернусь, Сашуля, — сказала она, направляясь к двери. — Подожди меня здесь. Только не уходи.

— А мне с тобой можно? — я удивленно поднялся с кресла. Оставлять ее одну и сидеть в четырех стенах, пусть даже таких роскошных, мне совершенно не хотелось.

Шуля обернулась уже в дверях. Ее глаза лукаво блестели.

— Нет, мой хороший, со мной нельзя. Иначе не получится сюрприза. Обещаю, я не заставлю тебя долго скучать.

Она послала мне воздушный поцелуй, и тяжелая дубовая дверь за ней захлопнулась. Я остался один в звенящей тишине огромного люкса. Целый час я мерил шагами гостиную, смотрел с балкона на пожелтевший каштан, пытался читать какой-то журнал, но все мысли крутились вокруг того, что же она задумала.

Ровно через час в коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась, и в номер вошла разрумянившаяся, сияющая Шуля. А следом за ней появился Витас. Наш невозмутимый водитель был буквально увешан огромными, плотными фирменными пакетами с лаконичной, но кричащей о статусе надписью «ARMANI».

— Доброе утро, Александр, — учтиво кивнул Витас, аккуратно опуская пакеты на массивный кожаный диван.

Я поздоровался. Справившись со своей ношей, Витас тактично попрощался и бесшумно удалился, плотно прикрыв за собой дверь.

Я ошарашенно смотрел на эту гору пакетов, потом перевел взгляд на Шулю. Она сняла пальто, подошла к дивану и, обернувшись ко мне с невероятно счастливой улыбкой, торжественно произнесла:

— Ну вот, Сашуля. Это мой тебе подарок. И тот самый сюрприз, ради которого мне пришлось тебя ненадолго покинуть.

С этими словами она начала раскрывать пакеты. То, что она оттуда доставала, лишало дара речи. Это был не просто костюм, это был законченный, безупречный образ, собранный от и до: сначала на спинку кресла лег роскошный костюм-тройка. И не какого-нибудь скучного черного или серого цвета, а моего любимого, глубокого бордового оттенка. Я сначала подумал, как она смогла угадать мой цвет, но потом вспомнил, что мы как-то говорили об этом и бордовый тоже был ее любимый. Но как Шуля угадала мой точный размер, оставалось для меня абсолютной загадкой, видимо, глазомер архитектора и женская интуиция творили чудеса.

Следом появилась ослепительно белая, хрустящая сорочка, к которой прилагались тяжелые серебряные запонки. Затем, идеально подходящий под костюм шелковый галстук в бордово-черную полоску, изящная серебряная булавка для него и черный платок «паше». Шуля продумала всё до абсолютных мелочей: на диване оказались даже фирменные носки и коробка с шикарными кожаными туфлями «Armani» черного цвета. Финальным аккордом стал потрясающий черный плащ того же модного дома. Строгий, элегантный, из дорогой плотной ткани.

Я смотрел на всё это великолепие, разложенное по гостиной, и чувствовал себя так, словно попал в голливудский фильм.

В голове внезапно мелькнула забавная мысль: «Эх, сюда бы еще черную шляпу с широкими полями, и я бы стал просто вылитым Адриано Челентано!»

Я уже открыл было рот, чтобы пошутить на эту тему вслух, но в последнюю секунду прикусил язык. Я посмотрел на Шулю, на ее горящие энтузиазмом глаза, и вдруг совершенно четко осознал: если я сейчас заикнусь про шляпу, эта неугомонная женщина тут же развернется, снова вызовет Витаса и перевернет весь Вильнюс вверх дном, но найдет мне черную шляпу от «Armani» до начала спектакля. Рисковать я не стал.

— Шуля… — только и смог выдохнуть я, подходя к ней вплотную и обнимая за талию. — У меня просто нет слов. Это… это невероятно. Ты сумасшедшая. Самая прекрасная сумасшедшая женщина на свете.

Она счастливо уткнулась мне в шею.

— Иди примеряй, мой Челентано, — тихо рассмеялась она, словно прочитав мои мысли. — Мне просто не терпится увидеть тебя в этой одежде сегодня вечером…

Глава пятая. Премьера для двоих

Весь мир — театр, но роли в нем распределены из рук вон плохо.

Оскар Уайльд

Сентябрь 1996 года. Литва, г. Вильнюс.

Вечер мягко, но уверенно накрыл Вильнюс, растворив очертания старых крыш в густых сизых сумерках. В нашем номере горел приглушенный свет бра, создавая атмосферу театрального закулисья. Сегодня нам предстоял выход в свет. В драматическом театре Литвы давали чеховских «Трех сестер».

Оставшись в гостиной, я не спеша принял душ и приступил к примерке своего утреннего сюрприза. Поразительно, но одежда, которую Шуля купила без моего присутствия, руководствуясь лишь своим безошибочным глазомером архитектора, села на меня идеально, словно была сшита на заказ в дорогом миланском ателье. Глубокий бордовый цвет костюма-тройки смотрелся благородно и строго, белоснежная сорочка приятно холодила кожу, а тяжелые серебряные запонки добавляли образу тот самый финальный, аристократичный штрих. Глядя на себя в высокое зеркало, я с трудом узнавал в этом элегантном мужчине того строителя, который вместе с Шулей еще днем ходил по бетонным перекрытиям.

Шуля, как и полагается любой женщине, собирающейся поразить мир своей красотой, уединилась в спальне. Выход в театр затягивался. Я сидел на диване в гостиной, поглядывая на часы и прислушиваясь к шорохам за закрытой дверью.

Вдруг дверь спальни медленно приоткрылась, и на пороге появилась Шуля.

Я замер, так и не донеся бокал с минеральной водой до рта. На ней не было платья. Она вышла ко мне в одном лишь ослепительно сексуальном нижнем белье и тоже, разумеется, от «Armani». Тончайшее черное кружево бюстгальтера и трусиков невероятно контрастировало с матовой, теплой кожей. На ее длинных ногах были надеты прозрачные черные чулочки с широкой кружевной каймой.

Она стояла в дверном проеме, грациозно опершись плечом о косяк, и смотрела на меня с тем самым дразнящим, лукавым прищуром, от которого у меня мгновенно пересохло во рту.

— Ну как тебе? — томным, грудным голосом спросила она, чуть поведя бедром.

В эту секунду великий драматург и все его «три сестры» разом потеряли для меня всякий смысл. Животный первобытный инстинкт сразу ударил в голову. Я почувствовал, как бешено забилось сердце где-то в самом горле. Мои руки невольно напряглись. Как нормальный мужчина в эту секунду я хотел лишь одного: одним рывком преодолеть расстояние между нами, сорвать с себя этот безупречный бордовый костюм и остаться с ней в этом номере до самого утра.