Дурацкая экономика. Великие идеи и большие провалы

Причина важнее симптома. Это, пожалуй, главный урок Серры. Если из страны уходит золото, можно запретить вывоз золота. Но это не решает проблему. Если экономика производит мало товаров, запрет не заставит ее производить больше. Если иностранцы не хотят покупать продукцию страны, запрет вывоза монет ситуацию не исправит. Если ремесла развиты слабо, королевский указ не создаст мгновенно тысячи квалифицированных мастеров.

Поэтому Серра фактически говорит: не лечите симптом — ищите причину. Деньги уходят? Посмотрите, почему. Производство слабое? Развивайте производство. Торговля не растет? Ищите препятствия для торговли. Люди не умеют производить сложные товары? Развивайте навыки. Вместо того чтобы удерживать богатство силой, нужно создать экономику, которая сама будет его притягивать.

География — это не приговор. Еще один невероятно современный вывод. Венеция не была богатой потому, что под ней лежали огромные золотые рудники. Она была богатой потому, что люди создали систему, которая позволяла использовать ее географическое положение, торговые связи, навыки и технологии.

Это означает: природные условия создают возможности, но не определяют судьбу экономики полностью. Можно иметь нефть и оставаться бедным. Можно не иметь нефти и стать богатым. Можно иметь плодородную землю, но не уметь эффективно ее использовать. Можно иметь мало ресурсов, но построить сильную промышленность.

В долгосрочной перспективе решает не только то, что лежит под землей, но и то, что умеют делать люди над землей. Обратите внимание, как точно Серра подметил, что ресурсы не всегда делает страну богатой. Подумайте, какие страны не обладают природными ресурсами, но построили устойчивую экономику и напротив, какие страны, располагают всеми дарами Земли, так и не сумели стать развитыми. На минуточку это XVII, а Антонио уже задавался этими вопросами.

Но у идей Серры тоже есть пределы. Как только мы превращаем любую экономическую идею в универсальный закон, возникают проблемы.

Судьба человека, опередившего свое время. Это первая и самая трагичная проблема. Серра может служить прекрасным примером того, что правильная идея не гарантирует успеха своему автору. Можно быть невероятно умным. Можно увидеть закономерность раньше всех. Можно написать блестящую книгу. И всё равно оказаться в тюрьме, остаться почти неизвестным и умереть, не увидев, как твои идеи изменили науку.

История Серры напоминает: интеллектуальный прогресс зависит не только от качества идеи, но и от способности общества её услышать. Иногда человечеству просто требуется несколько поколений, чтобы понять очевидное для одного человека.

Нельзя забывать про сельское хозяйство. Серра совершенно справедливо видел огромные возможности в промышленности. Но здесь легко сделать следующий шаг и решить: «Раз промышленность лучше масштабируется, значит, сельское хозяйство нам вообще не нужно». Это было бы огромной ошибкой. Люди всё еще должны есть. Даже самая высокотехнологичная экономика не сможет существовать без продовольствия. Если все ресурсы направить на фабрики, но забыть о производстве еды, можно получить прекрасные заводы и очень голодное население. Поэтому убывающая отдача в сельском хозяйстве не означает, что сельское хозяйство бесполезно. Она означает лишь то, что разные сектора имеют разные экономические ограничения. И грамотная экономика должна учитывать их все.

Возрастающая отдача не означает бесконечный рост. И здесь возникает еще одна ловушка. Представим завод. Он становится крупнее. Производство растет. Стоимость единицы товара снижается. Прибыль увеличивается. Владелец радуется и говорит: «Отлично! Удваиваем производство еще раз!» Потом еще раз. И еще. Но возникает маленький вопрос: а кто всё это купит?

Если производство растет быстрее спроса, склады начинают заполняться. Цены падают. Прибыль сокращается. Производители начинают закрываться. Возникает перепроизводство. Кроме того, существуют ограничения по сырью, энергии, рабочей силе, капиталу и технологиям. Поэтому возрастающая отдача может быть мощным источником роста, но она не является волшебной кнопкой: «Нажал — экономика растет бесконечно». Даже самый эффективный завод должен кому-то продавать свою продукцию.

Так что же на самом деле открыл Антонио Серра?

Он начал искать источники самого экономического развития. Его интересовало не: «Как удержать золото?» А: «Почему золото вообще приходит в одну страну и уходит из другой?» И ответ он искал не в сундуках. Он смотрел на производство. На ремесла. На торговлю. На навыки людей. На организацию экономики. На способность страны создавать товары, которые востребованы за ее пределами. Именно поэтому его идея оказалась настолько важной.

Богатство не обязательно лежит в земле. Иногда оно находится в голове мастера. В руках рабочего. В опыте купца. В способности организовать производство. В технологии. В торговой сети. В умении превратить простое сырье в сложный товар. И, пожалуй, именно поэтому история Серры выглядит особенно иронично. Человек сидел в тюрьме, практически лишенный свободы и влияния. Но именно из этой камеры он написал мысль, которая пережила его на несколько столетий: страна становится богатой не потому, что у нее много золота. У нее много золота потому, что она умеет создавать богатство.

А это уже был почти настоящий экономический переворот. Потому что после Серры вопрос постепенно менялся. Экономисты переставали спрашивать: «Где взять золото?» И начинали спрашивать: «Как сделать так, чтобы экономика сама производила больше богатства?» И этот вопрос оказался гораздо важнее. Потому что золото можно найти. Можно отнять. Можно запретить его вывоз, спрятать в подвале. Но экономическую способность создавать богатство нельзя просто приказать купить или запретить вывезти за границу. Её приходится строить. Именно это Серра понял задолго до того, как экономическая наука научилась говорить об этом современным языком.

Резюме главы:

— Открыл закон возрастающей отдачи в промышленности и впервые доказал, что богатство нации создается сложным трудом и технологиями, а не добычей ископаемых.

— Золото в казне — это лишь зеркало, отражающее развитость ваших фабрик и умение людей производить сложную продукцию.

— Земледелие имеет лимит; фабрика лимитов не имеет. Учите людей сложным ремеслам, стройте производства — и золотые монеты сами заполнят ваши сундуки.

— Главный урок: неважно, где вы находитесь — хоть в кабинете министра, хоть в тюремной камере — логика и правильный анализ способны пробить любые стены, пусть даже признание придет через 150 лет.

Глава 6. Эдвард Мисселден

Эдвард Мисселден (1608—1654) — человек, который умудрялся менять экономические убеждения примерно с той же легкостью, с какой современные политики меняют предвыборные обещания. Начинал он как заметный представитель «Купцов-предпринимателей» — влиятельного сообщества английских торговцев, занимавшихся прежде всего экспортом сукна в Европу. А закончил на службе у их главных конкурентов — Ост-Индской компании. То есть карьерный маршрут у него был примерно такой: «Защищаем английских купцов!» А потом: «Ну, вообще-то, если подумать, Ост-Индская компания тоже вполне права». Но считать Мисселдена просто беспринципным карьеристом было бы несправедливо.

Он был талантливым публицистом, опытным торговцем и очень наблюдательным аналитиком. И главное — он одним из первых попытался превратить экономический спор из соревнования: «Я так думаю!» в соревнование: «А вот у меня таблица». И это был огромный шаг вперед.

Англия, которая внезапно обнаружила, что у нее проблемы. 1620-е годы для Англии были довольно неприятным временем. Суконная промышленность, один из важнейших источников английского экспорта, испытывала серьезные трудности. Спрос на английское сукно снижался. Производство сокращалось. Ткачи теряли работу. Торговцы нервничали. А драгоценные металлы, казалось, постоянно куда-то исчезали.

Начинается любимая часть любой экономической катастрофы: поиск виноватых. Одни говорили: «Это иностранцы!» Другие: «Это Ост-Индская компания!» Третьи: «Это купцы вывозят серебро!» Четвертые: «Нас просто грабят!» Парламент обсуждал проблему. Купцы спорили. Чиновники оправдывались. Каждый имел собственную версию происходящего.

И тут появляется Мисселден. Он фактически говорит: «Хватит кричать. Давайте посмотрим на цифры». Именно в этом заключался его главный интеллектуальный прием. Он начал рассматривать международную торговлю не как набор отдельных историй, а как систему, которую можно измерить.

1. Он ввел в экономический оборот понятие

«торговый баланс»

Это главное, с чем имя Мисселдена связано в истории экономической мысли. В 1623 году он опубликовал трактат «Круг торговли». Именно здесь он использовал выражение Balance of Trade — «Торговый баланс». Сама идея не возникла из пустоты. Люди и раньше понимали, что страна что-то продает за границу и что-то покупает. Но Мисселден помог превратить эту мысль в удобную аналитическую конструкцию.

Представим страну как огромные весы. На одной чаше: экспорт. На другой: импорт. Если страна продает иностранцам больше, чем покупает у них, получается положительное сальдо. Если покупает больше, чем продает, возникает дефицит. Для человека XVII века такая картина была очень наглядной.

Допустим: Англия продала за границу товаров на миллион фунтов. А купила иностранных товаров на 800 тысяч. Разница — 200 тысяч. Мисселден рассуждал примерно так: «Вот теперь мы можем смотреть не на отдельную монету, а на общий результат торговли». Это был важный переход от единичного события к системному показателю.

2. Он начал превращать экономику в мир цифр

И вот здесь Мисселден сделал вещь, которая сегодня кажется совершенно очевидной. Он предложил: не спорить на основании слухов, а считать.

Если кто-то говорит: «Иностранцы разоряют Англию!» Возникает вопрос: «А сколько именно они купили?»

Если другой заявляет: «Серебро массово утекает из страны!» Следующий вопрос: «Сколько именно?»

Если третий утверждает: «Наш экспорт рухнул!» Ответ: «На сколько процентов?»

Для XVII века это был довольно радикальный подход. Потому что экономические дискуссии того времени часто представляли собой смесь наблюдений, политических интересов, личных обид и интуиции. Мисселден начал обращаться к таможенным данным. Он смотрел на объемы вывоза и ввоза. Сопоставлял данные за разные периоды. Пытался определить, куда движется внешняя торговля. И на этой основе делал выводы о состоянии экономики.

По сути, это был один из первых шагов к тому, что сегодня мы назвали бы статистическим анализом внешней торговли. Конечно, до современной экономической статистики ему было ещё очень далеко. Не было национальных счетов. Не было современных методов выборки. Не было сложных моделей. Но сам принцип уже появился: экономику нужно измерять.

3. Он понял, что деньги должны циркулировать

Еще одна важная мысль Мисселдена касалась денежного обращения. Представим экономику XVII века. Крестьянин продает зерно. На вырученные деньги покупает одежду. Ткач получает деньги. Покупает еду. Купец получает деньги. Покупает корабельное снаряжение. Кто-то платит рабочим. Деньги переходят из рук в руки. Именно так работает торговый механизм. Но что происходит, если денег в обращении становится слишком мало? Сделок становится меньше. Люди начинают экономить. Цены могут падать. Предприятия получают меньше выручки. Долги становится труднее выплачивать. Начинаются банкротства. Рабочие теряют работу.

То есть деньги для Мисселдена были не просто сокровищем. Они были инструментом, который приводит торговлю в движение. Можно представить экономику как огромную машину. Товары — ее детали. Люди — рабочие механизмы. А деньги — смазка, позволяющая всему этому постоянно обмениваться. Если смазки недостаточно, машина начинает скрипеть. Потом заедает. А дальше ломается.

Отсюда важный вывод: деньги нужны не для того, чтобы лежать в сундуке, а для того, чтобы обеспечивать обмен.

4. Он исследовал порчу монеты и движение валют

Еще одна проблема, которая буквально преследовала европейские экономики XVII века, — изменение содержания драгоценного металла в монетах. Правительству нужны деньги. Война стоит дорого. Армия требует содержания. Флот требует денег. Двор требует денег. А взять новые средства трудно.

Что можно сделать? Один из вариантов — изменить монету. Допустим, раньше в серебряной монете было условно 10 граммов серебра. А потом государство начинает чеканить монету того же номинала, но уже с меньшим содержанием драгоценного металла. На бумаге: монета та же. На весах: серебра меньше. И вот тут начинается самое интересное. Люди прекрасно понимают разницу. Если за одну монету можно получить столько же товаров, сколько раньше, но серебра в ней стало меньше, полновесные монеты становятся особенно ценными.

И возникает стимул: хорошие монеты сохранить или вывезти туда, где их металлическое содержание оценивается выше. Мисселден изучал подобные процессы и показывал, что движение денег между странами нельзя объяснить просто чьей-то прихотью. Оно связано с содержанием металла; валютными курсами; торговлей; государственными решениями; различиями между монетными системами.

То есть даже если король говорит: «Эта монета теперь стоит столько!» рынок может ответить: «Очень интересно. А сколько в ней серебра?» И если ответы не совпадают, начинается финансовая акробатика.

Чему нас учит теория Мисселдена?

Без цифр ты просто спорщик. Мисселден одним из первых показал, насколько опасно управлять экономикой на основании впечатлений. Кажется, что серебра стало меньше? Посчитай. Кажется, что импорт захватил рынок? Посчитай. Кажется, что экспорт растет? Снова посчитай. Потому что человеческая интуиция ужасно плохо работает с огромными системами. Один купец может потерять деньги. Другой может заработать. Третий может вывезти серебро. Четвертый — привезти его обратно.

Если смотреть только на отдельные истории, можно сделать любой вывод. Но если сложить все операции вместе, появляется совершенно другая картина. Именно поэтому идея торгового баланса оказалась настолько живучей: она заставляет смотреть на итог, а не на отдельный эпизод.

Мисселден понимал одну важную вещь: отдельная сделка почти ничего не говорит о состоянии экономики. Допустим, один английский купец вывез серебро в Индию. Можно немедленно закричать: «Катастрофа! Серебро покинуло Англию!» Но что если купец купил на это серебро специи? Потом продал их в Европе. Получил прибыль. А затем привез обратно больше денег, чем вывез первоначально? Тогда отдельный отток металла был частью более длинного торгового процесса. Именно поэтому нужно смотреть не на движение одной монеты, а на совокупный результат. В этом отношении Мисселден подготовил почву для более сложного понимания внешней торговли.

Деньги должны циркулировать. Если деньги постоянно выводятся из экономики и не возвращаются через торговлю, инвестиции или другие каналы, экономическая активность может ослабевать. Поэтому задача государства — не просто накопить огромную гору серебра. Важно, чтобы деньги участвовали в обмене. Платили рабочим. Финансировали производство. Обеспечивали торговлю. Поддерживали спрос. И снова появляется любимая мысль Мисселдена: деньги — это не украшение экономики. Они являются частью ее механизма. Но и здесь есть серьезные ловушки.

Магия статистики. Мисселден доверял таможенным данным и это разумно. Но статистика не становится правдой просто потому, что она напечатана в большой таблице. Представим, что государство пытается учитывать весь импорт. Но часть товаров ввозится контрабандой. Часть сделок скрывается. Часть данных чиновники записывают неправильно. Часть торговли вообще проходит мимо официальных каналов. Тогда таблица может выглядеть очень убедительно. И при этом быть совершенно далекой от реальности. Получается опасная ситуация: цифры есть — а истины нет. Поэтому современная экономика научилась задавать еще один вопрос: «Как именно были получены эти цифры?» Статистика полезна только тогда, когда мы понимаем качество данных.

Экономическая теория легко превращается в лоббизм. Мисселден не был беспристрастным профессором, который сидел в университете и писал формулы ради чистой науки. Он был человеком торговли. У него были профессиональные интересы. Он менял позиции. Сначала защищал интересы одной группы купцов. Позже оказался связан с Ост-Индской компанией. И это очень важное предупреждение. Потому что экономический аргумент можно использовать не только для поиска истины. Его можно использовать как оружие в борьбе за прибыль.

Например: «Импорт вреден!» Почему? Потому что импорт мешает моей компании. Или: «Нужно запретить конкурентов!» Почему? Потому что я хочу сохранить рынок за собой. Или: «Государство должно поддержать эту отрасль!» Почему? Потому что моя отрасль как раз и получит поддержку. Экономическая теория в таких случаях превращается в красивую упаковку для обычного лоббизма. И это проблема, которую человечество не решило даже спустя четыреста лет.

Одержимость положительным торговым балансом. Мисселден и его современники часто воспринимали положительное торговое сальдо почти как абсолютное благо. Больше экспортируем. Меньше импортируем. Разница — наша прибыль. На первый взгляд звучит прекрасно. Но есть маленькая проблема. А что будет, если так захотят делать все страны одновременно? Англия хочет продавать больше и покупать меньше. Франция хочет продавать больше и покупать меньше. Голландия хочет продавать больше и покупать меньше. Испания хочет продавать больше и покупать меньше. Но если все хотят только продавать, кто будет покупать?

Международная торговля существует потому, что одна сторона продает, а другая покупает. Импорт для одной страны одновременно является экспортом для другой. Поэтому постоянная попытка каждой страны получить максимальное положительное сальдо может привести к торговым конфликтам, протекционизму и ограничениям.

И получается парадокс: страна может выиграть от торговли не только тогда, когда она продает больше, чем покупает, но и тогда, когда она получает нужные ей товары в обмен на собственный экспорт.

Так что же оставил после себя Эдвард Мисселден?

Мисселден не был великим теоретиком в современном смысле. Он не создал универсальной экономической модели. Не написал математических уравнений. Не построил полноценную теорию стоимости. Но его вклад оказался очень важным по другой причине. Он начал приучать экономистов к мысли: экономические утверждения нужно проверять цифрами.

Не просто: «Кажется, страна беднеет». А: «Вот данные за несколько лет».

Не: «Серебро исчезает!» А: «Вот сколько вывезли, сколько ввезли и как изменилось соотношение».

Не: «Иностранцы нас разоряют!» А: «Вот структура экспорта и импорта».

Именно поэтому Мисселден оказался важной фигурой на переходе от старой меркантилистской публицистики к более систематическому экономическому анализу. Он еще смотрел на мир глазами человека XVII века. Для него золото и серебро оставались главным показателем богатства. Положительное торговое сальдо казалось почти священной целью. Импорт часто воспринимался как подозрительная утечка национального богатства. Но одновременно он сделал нечто принципиально новое: начал превращать экономический спор в измеряемую задачу. И в этом заключается его главное наследие.

Монкретьен сказал: «У экономики есть государственное измерение».

Мен сказал: «Смотрите на торговый баланс».

Серра сказал: «Богатство создается производством».

Малинс спросил: «Что происходит с деньгами?»

А Мисселден добавил: «Хорошо. А теперь покажите мне цифры».

И именно с этого момента экономика постепенно начинает превращаться из искусства убедительно спорить в дисциплину, которая хотя бы пытается измерять то, о чем спорит. Пусть таблицы Мисселдена были несовершенны. Пусть его выводы часто были односторонними. Пусть его политические интересы иногда торчали из аргументов так же явно, как перо из чернильницы. Но сам принцип оказался бессмертным: если хочешь понять экономику страны — недостаточно слушать тех, кто громче всех кричит. Нужно открыть книги. Посчитать. Сравнить. Проверить. И только потом делать выводы. Для XVII века это уже было почти революцией.

Резюме главы:

— Главная заслуга: подарил миру термин «торговый баланс» и доказал, что экономические споры нужно вести с таможенными калькуляциями в руках, а не на пальцах.

— Торговля страны — это единые весы. Чтобы страна богатела, итоговая стоимость экспорта должна стабильно перевешивать импорт.

— Формула Мисселдена: считай экспорт, считай импорт, вычитай одно из другого — и получишь истинное положение дел в государстве.

— Главный урок: в любой понятной и непонятной экономической ситуации сначала соберите точные данные и сведите баланс, а уже потом ищите виноватых.

Глава 7. Антонио Дженовези

Антонио Дженовези (1713—1769) — человек, которому судьба изначально приготовила совершенно другую карьеру. Он должен был стать богословом. Потом — священником. Возможно, всю жизнь спорить о тонкостях христианской философии, читать проповеди и обсуждать вопросы, которые способны заставить заснуть даже самых стойких прихожан. Но вместо этого Дженовези решил заняться экономикой. И не просто заняться. Он фактически помог превратить ее в университетскую дисциплину.

В 1754 году в Неаполитанском университете меценат Бартоломео Интиери на собственные деньги открыл специальную кафедру, которую назвали «кафедрой торговли и механики». Почему именно «механики»? Потому что современного слова «экономика» в привычном академическом смысле, тогда еще фактически не существовало. И вот на эту кафедру посадили Дженовези. Таким образом, он стал первым человеком, который получил официальную университетскую должность, связанную непосредственно с преподаванием экономической науки.

До него экономикой занимались примерно три категории людей. Купцы. Министры. И люди, которые были одновременно купцами и министрами. Одни обсуждали торговлю в портах. Другие — в королевских кабинетах. Третьи писали памфлеты, пытаясь доказать, что именно их отрасль нужно срочно защитить от конкурентов.

Дженовези сделал совершенно другую вещь. Он сказал: «А давайте вообще начнем этому учить». Причем не только министров и купцов. Студентов. Молодых людей. Будущих чиновников. Будущих предпринимателей. И еще одна мелочь, которая по тем временам была почти революцией: он преподавал на итальянском языке, а не только на латыни. То есть экономическая мысль постепенно выходила из закрытого клуба ученых и становилась доступной более широкому кругу образованных людей.

Свои идеи Дженовези изложил в знаменитых «Лекциях о торговле, или о гражданской экономике». Именно здесь появляется его главное понятие: Economia Civile — «гражданская экономика». И это уже был очень серьезный поворот. Потому что Дженовези перестал спрашивать только: «Как сделать государство богаче?» Он начал задавать другой вопрос: «Как сделать общество лучше?»

1. Он поставил в центр экономики человека

и общественное счастье

Большая часть экономического мышления предыдущих эпох была одержима государством. Сколько золота находится в казне? Сколько товаров мы экспортируем? Сколько серебра уходит за границу? Как защитить отечественного производителя? Как заставить колонии покупать наши товары? Как победить соседнюю державу в торговле?

Дженовези посмотрел на все это и задал довольно неудобный вопрос: «А для кого вообще существует вся эта экономическая машина?» Для короля? Для казначейства? Для торговцев? Для статистики? Нет, для людей.