Дурацкая экономика. Великие идеи и большие провалы

Мен одним из первых начал систематически смотреть на эти «невидимые» поступления как на часть экономического результата страны. Сегодня мы привычно говорим об экспорте товаров и услуг. Для XVII века такой взгляд был достаточно прогрессивным. Экономика — это не только то, что можно положить на склад. Иногда экспорт — это услуга, перевозка, страхование или посредничество.

4. Он понял, что высокая цена не всегда означает

большую выгоду

Еще одна мысль Мена звучит удивительно современно. Допустим, английский производитель решил продавать свой товар за границу очень дорого. Прибыль с одной единицы товара немалая. На первый взгляд — прекрасно. Но есть одна маленькая проблема: а кто это купит?

Если цена настолько высока, что иностранцы просто перестанут покупать английский товар, огромная цена уже не имеет никакого значения. Товар останется на складе. Производитель ничего не заработает. Поэтому иногда гораздо выгоднее продать большой объем товара по разумной цене, чем пытаться получить огромную прибыль с каждой отдельной единицы.

Это еще не современная теория эластичности спроса в её строгом математическом виде. Но направление мысли уже очень похожее: цена влияет на объем спроса, а значит, максимальная цена не обязательно дает максимальную общую выручку. Для торговца, который каждый день имел дело с реальными покупателями, это было очевидно на практике. Мен просто попытался превратить эту практическую логику в экономический принцип.

Чему нас учит теория Томаса Мена?

Если перевести его толстый трактат на современный язык, получится несколько простых правил. Не тратьте дома больше, чем можете заработать снаружи. Мен считал, что стране выгодно ограничивать потребление иностранных товаров, особенно роскошных. Французское вино? Дорого. Иностранный шелк? Дорого. Импортная роскошь? Деньги уходят за границу. Поэтому лучше производить больше собственных товаров и продавать их иностранцам. Внутри страны — умеренность. Снаружи — активная торговля. В идеале: мы продаем миру больше, чем покупаем у него.

Сырье — это только начало. Есть шерсть. Можно просто вывезти её за границу. А можно превратить её в ткань, затем в готовое сукно, затем продать это сукно иностранному покупателю. В каждом следующем этапе появляется дополнительная стоимость. Поэтому для Мена было выгоднее не просто экспортировать сырьё, а развивать переработку внутри страны.

Логика проста: не продавай миру только то, что достал из земли или вырастил на поле. Преврати это во что-нибудь более ценное. Именно здесь появляется важная для меркантилизма идея развития отечественного производства. Чем больше стадий обработки проходит товар внутри страны, тем больше дохода остается внутри нее.

Деньги должны работать, а не лежать в сундуке. Для Мена богатство — это не коллекция золотых монет. Золото, которое лежит в подвале и никому не нужно, фактически бездействует. А деньги, которые используются для закупки товара, перевозки, перепродажи и новых сделок, могут постоянно двигаться по экономике. Поэтому богатство государства нужно не просто хранить. Его нужно пускать в оборот. Это одна из самых сильных сторон мышления Мена. Он видел экономику как движение: деньги → товар → продажа → прибыль → новые деньги → новая торговля.

Как и любая теория, меркантилистская логика прекрасно работает до тех пор, пока её не превращают в религию. Если довести идеи Мена до абсолютного уровня, появляются серьезные проблемы.

Синдром «Всё на экспорт, людям — шиш». Если страна постоянно стремится продавать как можно больше за границу и одновременно заставляет собственное население меньше потреблять, возникает странная ситуация. Экономика вроде бы процветает. Фабрики работают. Корабли уходят в другие страны. Экспорт растет. Торговый баланс положительный. Но обычные граждане могут при этом жить довольно скромно.

Получается: страна богатеет на бумаге, а люди не обязательно становятся богаче в повседневной жизни. Это одна из главных слабостей слишком радикального меркантилистского мышления. Национальное богатство нельзя измерять только тем, сколько страна продала иностранцам. Нужно смотреть еще и на то, что получили собственные граждане.

Игнорирование внутреннего рынка. Здесь Мен совершил еще одну серьезную ошибку. Он относился к внутренней торговле гораздо менее восторженно, чем к международной. Почему? Если один англичанин продал товар другому англичанину, то деньги просто перешли из одного кармана в другой. Для страны в целом вроде бы ничего не произошло. Но современная экономика смотрит на это иначе. Внутренняя торговля создает рабочие места. Она стимулирует производство. Она заставляет предпринимателей инвестировать. Она формирует спрос.

Если человек купил мебель у местного производителя, производитель получил доход. На этот доход он платит зарплату рабочим. Рабочие тратят зарплату в других магазинах. Магазины заказывают новые товары. Производители расширяют производство. И так далее. Получается целая цепочка. Поэтому внутренний рынок — это вовсе не просто перекладывание денег из одного кармана в другой. Это огромная система создания спроса, доходов и производства.

Бесконечная гонка за торговым профицитом. И наконец, самая очевидная проблема. Представим мир, где каждая страна решила следовать максимально жесткой логике Мена: все должны продавать больше, чем покупать. Но возникает простой вопрос: кому продавать? Если все хотят экспортировать, и никто не хочет импортировать, международная торговля начинает упираться в стену.

Один человек может постоянно продавать другому только в том случае, если второй что-то у него покупает. Нельзя сделать весь мир одновременно чистым экспортером. Поэтому идея постоянного сверхпрофицита для всех стран логически невозможна. К тому же торговый профицит одной страны означает соответствующий дефицит другой. Если одна экономика постоянно продает миру больше, чем покупает, где-то в другом месте должна находиться экономика, которая делает обратное.

Так что же оставил после себя Томас Мен?

Монкретьен помог экономике взглянуть на государство целиком. А Томас Мен сделал следующий шаг: он заставил экономистов смотреть на движение товаров и денег между странами. Его главное достижение заключалось не в том, что он просто сказал: «Экспорт — хорошо, импорт — плохо». На самом деле его мысль была сложнее. Он объяснил, что отдельная торговая операция может выглядеть как потеря денег, но при рассмотрении всего торгового цикла оказаться выгодной. Ты можешь вывезти серебро. Купить на него товар. Привезти этот товар обратно. Продать его дороже. Получить прибыль. И в результате вернуть в страну больше денег, чем первоначально вывез.

Вот почему Мен так яростно защищал внешнюю торговлю. Он видел в ней не утечку национального богатства, а механизм его увеличения. И в этом смысле его знаменитая идея о торговом балансе стала важнейшим элементом меркантилистской экономической мысли. Конечно, сегодня мы знаем, что богатство страны не определяется одним только сальдо внешней торговли.

Не всякий импорт — зло. Не всякий экспорт — благо. Внутренний рынок имеет огромное значение. Услуги, инвестиции, технологии, производительность труда и человеческий капитал могут быть не менее важны, чем движение золота через границу. Но для XVII века Мен сделал огромный интеллектуальный шаг. Он перестал спрашивать: «Сколько золота сегодня лежит в королевском сундуке?» И начал спрашивать: «Сколько страна заработала в результате всей своей торговли?» И это принципиально другой вопрос. Потому что золото в сундуке — это просто запас. А торговля — это процесс.

Монкретьен дал экономике политическое имя. Мен показал ей торговый механизм.

А дальше экономическая мысль начала постепенно учиться считать уже не сундуки, а целые системы.

Резюме главы:

— Сформулировал теорию торгового баланса и доказал, что вывоз денег из страны может быть выгодным.

— Главное не то, сколько денег лежит в казне прямо сейчас, а то, чтобы поток входящего золота от продажи товаров всегда превышал поток исходящего.

— Деньги — как семена. Если их беречь и держать в банке, урожая не будет. Их надо «сеять» в международную торговлю, чтобы собирать урожай золотом.

— Главный урок: не бойтесь тратить ресурсы сегодня, если четко понимаете, как они вернутся к вам с процентами завтра.

Глава 3. Жан-Батист Кольбер

Жан-Батист Кольбер (1619—1683) — человек, у которого вместо сердца, кажется, стоял кассовый аппарат, а вместо души была картотека. Он был не философом, не академическим экономистом и не человеком, который любил рассуждать о природе богатства за бокалом игривого напитка. Он был администратором до мозга костей.

Сын купеческой семьи сделал стремительную карьеру и в итоге стал главным финансовым управляющим при Людовик XIV. Фактически Кольбер превратился в человека, который пытался заставить работать всю французскую экономику по одному огромному плану.

Пока Людовик XIV строил Версаль, устраивал пышные праздники и демонстрировал Европе абсолютную мощь французской монархии, Кольбер занимался менее романтичными вещами. Он проверял налоги. Пересчитывал доходы. Изучал торговлю. Контролировал производство. Считал, сколько стоит строительство корабля. Выяснял, почему французская ткань проигрывает английской и голландской. И, вероятно, искренне не понимал, зачем кому-то вообще может понадобиться свободное время.

Его рабочий принцип можно было бы сформулировать так: если государство что-то производит плохо — нужно вмешаться; если производит мало — нужно субсидировать; если производит не по стандарту — нужно наказать. Так возникла система, которую позже назовут кольберизмом. Это была французская версия меркантилизма, доведенная до уровня государственной инженерии.

Монкретьен сформулировал идею политической экономии. Мен объяснил механизм внешней торговли. А Кольбер попытался сделать следующий шаг: превратить экономическую теорию в работающий государственный механизм.

1. Он создал промышленную политику

и королевские мануфактуры

Кольбер прекрасно понимал одну вещь: если страна хочет продавать за границу дорогие товары, сначала она должна научиться производить их внутри страны. Нельзя бесконечно покупать у иностранцев то, что потом хочется продавать самим. Поэтому Кольбер начал активно развивать французские мануфактуры. Государство предоставляло предприятиям деньги, привилегии, налоговые льготы и другие формы поддержки. Особое внимание уделялось товарам, которые могли приносить большой доход и одновременно демонстрировать престиж Франции: ткани; зеркала; стекло; гобелены; фарфор; предметы роскоши; оружие; корабли.

Кольбер прекрасно понимал психологию международной торговли. Если французский двор покупает дорогие зеркала у Венеции, деньги уходят в Венецию. Если французские мастера научатся делать такие же зеркала сами, деньги останутся во Франции. А если французские мастера сделают зеркала еще лучше и начнут продавать их иностранцам — деньги начнут приходить во Францию. Поэтому государство активно привлекало иностранных специалистов и пыталось переманивать мастеров из тех стран, которые уже обладали нужными технологиями.

В этом смысле Кольбер был одним из первых крупных сторонников того, что сегодня назвали бы промышленной политикой. Он не ждал, пока сложная отрасль сама вырастет из земли. Он пытался построить ее сверху.

2. Он превратил качество товара в государственный

вопрос

Просто открыть фабрику недостаточно. Кольбер считал, что французский товар должен быть не просто дешевым. Он должен быть качественным и узнаваемым. Почему? Потому что международная торговля — это еще и вопрос репутации. Если покупатель однажды приобрел французскую ткань, которая порвалась через месяц, он в следующий раз может купить английскую.

Поэтому Кольбер решил: качество необходимо контролировать не на словах, а приказами. И тут началось настоящее царство регламентов. Государство вмешивалось в самые мелкие детали производства. Определялись требования к тканям. Контролировались размеры и качество продукции. Регулировались способы окраски. Устанавливались правила для отдельных отраслей. Контролеры следили за тем, чтобы мастера соблюдали установленные нормы.

Идея была вполне понятной: если каждый производитель делает что хочет, качество становится непредсказуемым. Если государство устанавливает стандарт, покупатель знает, чего ожидать. Это очень напоминает современную систему стандартов качества. Только современный инспектор обычно не вызывает у производителя желания спрятаться в подвале. У Кольбера всё было значительно суровее.

Нарушение правил могло привести к штрафам, конфискации продукции и другим наказаниям. Государство фактически говорило производителю: «Ты можешь делать товар. Но делать ты его будешь так, как мы сказали». И в краткосрочной перспективе такая система действительно могла повышать качество и репутацию отдельных французских товаров.

3. Он понял, что товар нужно не только произвести,

но и довезти

Можно создать великолепную ткань. Можно сделать прекрасное стекло и изготовить дорогой товар. Но возникает совершенно земная проблема: как доставить его покупателю? Если между производителем и рынком лежат плохие дороги, мосты разваливаются, реки не связаны каналами, а на каждой границе провинции стоит очередной сборщик пошлины, товар становится дорогим еще до того, как доезжает до покупателя.

Кольбер это понимал. Поэтому он уделял огромное внимание инфраструктуре. Строились и улучшались дороги. Возводились мосты. Развивались водные пути. Одним из самых впечатляющих проектов эпохи стал Канал дю Миди, соединивший бассейн Гаронны с Средиземным морем. Это было не просто красивое инженерное сооружение. Это была экономическая артерия. Теперь товары можно было перемещать между разными частями Франции гораздо эффективнее.

Кольбер также стремился уменьшить количество внутренних торговых барьеров. Потому что для экономики странная ситуация, когда товар может свободно пересечь полмира, но сталкивается с десятком препятствий внутри собственной страны. Представьте французского торговца: товар произведен в одной провинции, потом его нужно отправить в другую, на границе — пошлина, дальше — еще одна, потом еще один сбор. В итоге товар становится дороже просто потому, что слишком долго путешествует внутри одной страны. Кольбер стремился постепенно превращать Францию в единый экономический рынок.

4. Он довел до максимума принцип

«колонии работают на метрополию»

Теперь самое жесткое проявление кольберизма. Для Кольбера французская экономика не заканчивалась границами Франции. Она включала и колонии. Логика была проста: колонии должны поставлять метрополии сырье, а покупать готовые товары — преимущественно у неё же. Карибские владения могли поставлять сахар, табак и другие колониальные товары. Канада — меха и сырье. Французские производители затем перерабатывали это сырье или продавали товары на внешних рынках.

Получалась замкнутая система: колония → сырье → метрополия → производство → готовый товар → обратно в колониальный рынок. Таким образом, деньги и прибыль должны были как можно дольше оставаться внутри французской торговой системы.

Это было классическое меркантилистское мышление. Колонии рассматривались, прежде всего, как экономический ресурс государства. С современной точки зрения эта система выглядит крайне жесткой — и неслучайно. Она ограничивала свободу торговли колоний и ставила их интересы в зависимость от интересов метрополии. Но для Кольбера это было логичным продолжением его главной идеи: экономическая система должна работать прежде всего на усиление государства.

Чему нас учит кольберизм?

Если убрать придворную роскошь, чиновничьи инструкции и французские парики XVII века, у Кольбера остается довольно понятная экономическая философия.

Мода и люкс — это тяжелая артиллерия экономики. Кольбер понял то, что многие государства продолжают понимать и сегодня: не обязательно зарабатывать огромные деньги на массовых товарах. Иногда гораздо выгоднее продавать дорогие товары с высокой добавленной стоимостью. Пшеница стоит относительно дешево.

Но если из сырья сделать сложный продукт, добавить дизайн, мастерство, бренд и репутацию, цена может вырасти в разы. Поэтому Кольбер активно поддерживал французские отрасли роскоши. Франция должна была не просто производить. Она должна была производить то, за что иностранцы готовы платить дорого. Именно здесь заложена одна из основ будущей французской репутации как страны моды, роскоши и высокого ремесла.

Государство — главный инвестор. Кольбер не особенно верил в принцип: «Давайте просто оставим предпринимателей в покое, и всё само получится». Если частному бизнесу слишком дорого создавать новую отрасль, государство может помочь. Нужны специалисты? Привезем. Нужна фабрика? Построим. Нужны деньги? Дадим. Нужна защита от иностранной конкуренции? Введем пошлины. Нужна инфраструктура? Построим канал. То есть государство должно было не просто наблюдать за экономикой. Оно должно было ее направлять. Это делает Кольбера одним из ранних предшественников современной промышленной политики.

Качество превращается в деньги. Кольбер также прекрасно понимал силу репутации. Если покупатель знает: «Французский товар — качественный», то ему проще продать его дороже. Получается своеобразный экономический круг: качество → репутация → доверие → высокая цена → прибыль → развитие производства. Поэтому стандартизация была для Кольбера не просто бюрократической прихотью. Он видел в ней инструмент конкурентоспособности страны. Франция должна была стать местом, откуда идут товары, которым доверяют.

Но передозировка кольберизмом тоже опасна. И вот здесь начинается обратная сторона системы. Потому что государство, которое умеет поддерживать производство, очень быстро может решить, что оно умеет управлять вообще всем.

Смерть инноваций от регламентов. Представьте мастера XVII века. Он придумал новый способ плетения ткани. Новая технология позволяет сделать ее прочнее и дешевле. Он счастлив. Но приходит инспектор. Смотрит на ткань. Открывает толстую книгу правил. И говорит: «Прекрасное изобретение. Жаль, что оно запрещено пунктом 417». Вот главная проблема слишком жесткой стандартизации. Правила, созданные для защиты качества, могут постепенно начать душить инновации.

Если государство заранее определило абсолютно всё — размер, форму, технологию, материал, количество нитей и способ производства, — производителю становится трудно экспериментировать. Экономика превращается в музей. Всё аккуратно. Всё по инструкции. Всё одинаковое. И почти ничего нового.

Промышленность начинает съедать сельское хозяйство. Кольбер хотел сделать французские товары конкурентоспособными. Для этого ему нужны были дешевые рабочие руки и низкие издержки производства. А значит, желательно было, чтобы продукты питания для городских рабочих оставались относительно доступными. Но здесь возникает конфликт интересов. Для промышленника дешевый хлеб — хорошо. Для крестьянина низкая цена на хлеб может означать низкий доход. Если государство слишком сильно давит на сельскохозяйственные цены, производителю становится невыгодно выращивать зерно. В долгосрочной перспективе это может привести к сокращению производства, обнищанию крестьян и новым проблемам с продовольствием.

Получается парадокс: государство пытается сделать промышленность дешевле, но одновременно делает сельское хозяйство беднее. А страна не может жить только фабриками. Кому-то всё равно придется выращивать еду.

Бесконечные бюрократические щупальца. Когда государство начинает контролировать всё, для контроля требуется всё больше людей. Нужен инспектор. Для инспектора нужен начальник. Начальнику нужен отчет. Для проверки отчета нужен другой чиновник. Потом появляется комиссия. Потом специальное управление. Потом центральное управление в Париже. И внезапно оказывается, что огромная часть экономической энергии уходит не на производство товаров, а на контроль производства товаров. Система начинает сама себя обслуживать. Она становится слишком тяжелой. Слишком медленной. Слишком дорогой. И главное — слишком уверенной в том, что чиновник лучше предпринимателя знает, какой товар завтра захотят купить люди.

Так что же на самом деле сделал Кольбер?

Он превратил меркантилистские идеи из набора экономических рассуждений в масштабную государственную программу. Но одновременно он показал и опасную сторону такого подхода. Государство действительно способно построить отрасль. Оно может дать ей деньги. Может создать инфраструктуру. Может защитить молодое производство. Может установить стандарты. Но оно не может бесконечно командовать экономикой. Потому что экономика — это не армия. У нее нет одного генерала. Она состоит из миллионов людей, каждый из которых принимает собственные решения: что производить, что покупать, куда инвестировать, какую технологию попробовать и какой товар вообще нужен рынку.

И здесь возникает главный парадокс Кольбера: чем сильнее государство пытается сделать экономику идеально управляемой, тем выше риск, что она перестанет быть живой. Кольбер хотел построить экономическую машину. И во многом ему это удалось. Но машина, которая состоит из слишком большого количества шестеренок, регламентов и контролеров, однажды может обнаружить, что в ней уже некому нажимать на газ. Именно поэтому кольберизм остался в истории не только как пример мощной государственной промышленной политики, но и как предупреждение: поддерживать экономику — не то же самое, что пытаться управлять каждым ее сантиметром.

Резюме главы:

— Превратил протекционизм в стройную государственную практику, создал промышленность Франции и сделал «французский люкс» мировым брендом.

— Ключевой вывод: богатство страны создается высокой переработкой, жестким контролем качества и умным государственным управлением.

— Замани лучших мастеров со всего мира, заставь всех работать по стандарту, продавай за границу дорогой эксклюзив и не давай вывезти из страны ни одной лишней монеты.

— Главный урок: если вы хотите заставить мир покупать ваши товары, убедите всех, что ваше качество безупречно, даже если для этого придется сжечь пару бракованных рулонов ткани на главной площади.

Глава 4. Джерард де Малинс

Джерард де Малинс (1586—1641) — человек, который, кажется, искренне подозревал, что финансовый рынок был создан специально для того, чтобы разорять честных людей. По происхождению он был фламандцем, но большую часть своей профессиональной жизни провел в Англии, где занимался торговлей, денежным обращением и вопросами монетной системы.

Он был купцом, советником правительства и экспертом по денежным вопросам. А ещё — человеком с довольно мрачным отношением к финансовым инновациям. Если современный экономист смотрит на новый финансовый инструмент и говорит: «Интересно, какие возможности он дает рынку?» Малинс, скорее всего, спросил бы: «А где тут подвох?» И чем сложнее становилась финансовая система XVII века, тем больше подвохов он находил.

В то время торговля становилась международной. Купцы активно использовали иностранные валюты. Появлялись сложные схемы расчетов. Развивалась система векселей. Деньги можно было переводить между городами, практически не перевозя сами монеты. А финансовые центры вроде Амстердама превращались в настоящие международные узлы торговли. Для большинства предпринимателей это было удобством. Для Малинса — потенциальной катастрофой.