Последний гость

— Как зовут?

— Люба.

Гость слегка улыбнулся. Я заметил.

— Что?

— Красивое имя.

— Вы еще не знаете, насколько.

— Почему?

Я взял свой стакан.

— Потому что Люба влюблялась примерно так же регулярно, как другие люди оплачивают коммуналку.

— Раз в месяц?

— Иногда чаще.

Он рассмеялся.

— И каждый раз серьезно?

Я посмотрел на него.

Вот тут шутка закончилась быстрее, чем я ожидал.

— Каждый.

Он перестал улыбаться.

— Тогда рассказывайте.

Я немного помолчал.

А потом начал.

Глава III. Люба

Люба влюблялась примерно так же регулярно, как другие люди оплачивают коммуналку. Разница заключалась в том, что коммуналку иногда можно просрочить. С любовью Люба старалась не затягивать.

Первый раз я увидел ее с Антоном. По крайней мере, мне кажется, его звали Антон. Возможно, Артем.

Мужчины Любы со временем немного перемешались у меня в памяти, и я считаю, что моей вины здесь нет. Если один человек приводит тебе за несколько лет достаточное количество потенциальных мужей, бармен имеет право на погрешность.

Саму Любу я помнил хорошо.

Она была старше меня на несколько лет, хотя определить возраст по ней было сложно. Не потому что выглядела особенно молодо. Просто существовали люди, которым возраст как будто не очень подходил. В двадцать пять они выглядят на тридцать. В тридцать пять — на тридцать. В сорок — все еще примерно на тридцать. А потом однажды им семьдесят. Как это работает, я не знаю. Возможно, они заключают какой-то договор.

Люба была громкой. Не шумной, а именно громкой.

Когда она заходила в помещение, пространство довольно быстро узнавало о ее существовании.

Она смеялась так, что люди за соседними столами начинали улыбаться, даже если не слышали шутку. Разговаривала руками. Обнимала знакомых двумя руками, незнакомых иногда тоже. Могла за пять минут познакомиться с официантом, через десять узнать, как зовут его кота, а через двадцать уже давать советы по отношениям.

Советы у Любы были отвратительные, но уверенные.

— Если сомневаешься — уходи, — сказала она однажды нашей официантке.

Через час сама позвонила бывшему. Такая была женщина. С Антоном она пришла вечером в пятницу. Они сели за стойку, точнее, сначала сел он.

Люба подошла сзади, обняла его за шею и поцеловала в щеку.

— Знакомься, — сказала она мне. — Это Антон.

Значит, все-таки Антон.

Приятно, когда память иногда подтверждается.

— Очень приятно.

Антон протянул руку.

Нормальный мужик.

Вот абсолютно.

У Любы вообще был талант находить мужчин, о которых в первые десять минут невозможно сказать ничего плохого. Впрочем, ничего хорошего тоже. Антон работал где-то в продажах. Любил футбол. Водил машину. Заказал виски с колой. У него были часы. Не знаю зачем я это запомнил, наверное, потому что он постоянно их поправлял.

— А это тот самый бармен, — сказала Люба.

Я посмотрел на нее.

— Какой?

— Про которого я рассказывала.

Я посмотрел на Антона.

Антон посмотрел на меня.

Нам обоим стало немного неуютно.

— И что она рассказывала? — спросил я.

— Что ты хороший.

— Фух.

— И смешной.

— Уже хуже.

— И лысый.

— А вот это клевета.

Антон засмеялся.

Я тоже.

Люба довольно посмотрела на нас, будто лично организовала успешные переговоры двух государств.

— Я же говорила, вы поладите.

— Мы знакомы сорок секунд, — сказал я.

— Я чувствую людей.

Антон поднял виски.

— Она чувствует всех.

— Не слушай его.

— Я вообще ничего не сказал.

— У тебя лицо сказало.

— Оно у меня постоянно.

Странно.

Я на секунду замолчал.

Эту же фразу совсем недавно произнес мужчина, который сейчас сидел напротив меня в другом баре, другой ночью. Иногда память цепляется за совершенно ненужные совпадения.

— И что было с Антоном? — спросил мой собеседник.

— Ничего.

— Совсем?

— В том-то и дело.

Я вернулся к Любе.

В тот вечер она была влюблена. Это было видно. Не по поцелуям. Не по тому, что держала Антона за руку. Не по тому, что постоянно касалась его плеча. Влюбленные люди вообще делают много стандартных вещей, которые легко подделать.

Люба делала другое.

Она его слушала.

Вот по-настоящему.

Антон рассказывал какую-то чудовищно скучную историю про работу. Я не помню деталей. Там были поставщики. Какие-то документы. Мужчина по имени Олег, который всех подвел. Сроки. Таблица. Если бы Антон рассказывал это мне, я бы, вероятно, начал подливать себе водку прямо в глаза. Люба слушала так, будто Олег лично угрожал существованию их семьи.

— И что он сделал? — спрашивала она.

— Не прислал.

— Вообще?

— Вообще.

— Вот мудак.

Антон кивал.

— Я ему то же самое сказал.

— Правильно.

Она была полностью на его стороне. Я тогда подумал, что любовь, возможно, именно так и выглядит.

Не секс.

Не цветы.

Не поездки.

А способность искренне ненавидеть незнакомого Олега из отдела поставок просто потому, что он расстроил человека, которого ты любишь. Через два месяца Антон исчез.

Люба пришла одна.

— Где жених? — спросил я.

— Какой?

Я посмотрел на нее.

Она посмотрела на меня.

— Антон.

— А.

Пауза.

— Мудак.

— Олег?

— Кто?

— Неважно.

Она села.

— Вино.

— Какое?

— Красное.

— Это я понял.

— Большое.

— Бутылку?

— Бокал.

— Тогда размер стандартный.

— Налей с любовью.

— Она оплачивается отдельно.

— Сколько?

— Тебе не по карману.

Она показала средний палец.

Я налил.

Люба выпила половину бокала практически сразу.

— Что случилось?

— Ничего.

— Хорошо.

Я ушел к другим гостям.

С Любы иногда надо было снимать крышку медленно. Если начать спрашивать, она закрывалась. Если оставить в покое, через несколько минут крышка отлетала сама и могла кого-нибудь убить. Минут через семь она сказала:

— Он сказал, что не готов к серьезным отношениям.

Я продолжил резать лимон.

— Понял.

— Три месяца.

— Что три месяца?

— Три месяца человек был готов.

Я кивнул.

— А потом внезапно не готов.

— Может, устал.

— Я тебе сейчас этим лимоном в глаз дам.

— Продолжай.

Она сделала глоток.

— Я вообще не понимаю эту фразу.

— Какую?

— «Не готов к серьезным отношениям».

— Вполне понятная.

— Нет. Это что, марафон? Надо тренироваться? Анализы сдавать? Справку получать?

— Медкомиссию.

— Вот именно.

Она поставила бокал.

— Он три месяца у меня спал. Ел. Я его с мамой познакомила.

— Вот тут мог испугаться.

— Моя мама нормальная.

— Я ее не знаю.

— Поэтому не пизди.

— Справедливо.

Она вздохнула.

— А потом говорит: «Я понял, что сейчас не готов».

— Может, действительно понял.

Люба посмотрела на меня так, будто я только что добровольно вступил в войну на стороне противника.

— Ты сейчас его защищаешь?

— Нет.

— Похоже.

— Я его видел один раз.

— Три.

— Тем более не защищаю.

— Тогда скажи, что он мудак.

Я поставил нож.

— Он мудак.

— Спасибо.

— Сервис.

Она допила вино.

— Еще.

Я налил.

— Хотя, — сказал я, — если человек не хочет отношений, наверное, лучше сказать.

Люба замерла.

— Зачем ты испортил?

— Что?

— Я только начала чувствовать себя лучше.

— Прости.

— Поздно.

Она взяла бокал.

— Я понимаю.

— Что?

— Что лучше сказать.

Покрутила вино.

— Просто почему нельзя понять это до того, как я влюбилась?

Я ничего не ответил, потому что хорошего ответа не было.

Люба посмотрела на меня.

— Вот.

— Что «вот»?

— Даже ты не знаешь.

— Я много чего не знаю.

— Ты бармен.

— Наконец хоть кто-то понимает границы профессии.

Она засмеялась и минут через двадцать уже рассказывала мне совершенно другую историю.

Так работала Люба.

Не то чтобы боль быстро проходила. Она просто не считала, что обязана все время выглядеть так, как ей больно. Антона она вспоминала еще долго.

Иногда зло.

Иногда спокойно.

Однажды сказала, что скучает. А через неделю — что если увидит, плюнет.

Еще через месяц увидела. Не плюнула. Поздоровалась. Так тоже бывает.

Следующего звали Максим.

В этом я уверен.

Потому что Максим продержался почти полгода.

Когда Люба впервые привела его, я посмотрел на нее. Потом на него. Потом снова на нее. Она сразу поняла.

— Даже не начинай.

— Я ничего.

— У тебя лицо.

— Оно у меня...

Я остановился.

— Что?

— Ничего.

— Вот и молчи.

Максим был совсем не похож на Антона. Высокий. Худой. Длинные волосы, собранные сзади. Работал фотографом. Пил джин чистым, что уже заставляло меня относиться к нему с осторожностью. Не потому что это плохо. Просто человек, который добровольно пьет теплый чистый джин, либо очень хорошо знает, чего хочет от жизни, либо окончательно перестал задавать вопросы.

— Максим, — сказала Люба. — Это...

Она показала на меня.

И зависла.

Я ждал.

Максим ждал.

— Блядь.

— Очень приятно, — сказал я.

— Я знаю твое имя.

— Уверен?

— Конечно.

— Ну?

Она прищурилась.

— Не доебывайся.

Максим рассмеялся.

— Вы давно знакомы?

— Достаточно, чтобы он меня бесил.

— Это взаимно, — сказал я.

— Врет. Он меня любит.

— Это профессиональная этика.

— Видишь?

Максим кивнул.

— Вижу.

Люба была счастлива.

Опять.

И вот тут я впервые подумал, что с ней что-то не так. Не потому что появился новый мужчина. Люди расходятся. Знакомятся. Влюбляются снова. Нормальная жизнь. Меня удивляла скорость, с которой Люба возвращала себе способность смотреть на другого человека так, будто до него никто ничего не сломал.

Я бы так не смог.

Даже тогда уже понимал. Каждый человек, которого подпускаешь близко, оставляет после себя небольшую инструкцию по технике безопасности.

После одного не доверяешь словам.

После другого — обещаниям.

После третьего начинаешь замечать, когда человек слишком долго не отвечает.

После четвертого решаешь вообще больше никого не подпускать.

Так постепенно собирается очень надежная система защиты.

Проблема только в том, что однажды за ней становится невозможно жить.

Люба будто каждый раз выбрасывала инструкцию.

— Это глупость, — сказал я.

Мужчина напротив чуть нахмурился.

— Что?

— Так жить.

— Почему?

— Потому что результат очевиден.

— Какой?

— Ей снова сделают больно.

— Обязательно?

— Статистика.

— Сколько мужчин вы перечислили?

— Пока два.

— Не очень убедительная статистика.

— Подождите.

Он улыбнулся.

— То есть их будет много?

— Достаточно.

— И каждый раз ей сделают больно?

— Почти.

— Она кому-нибудь сделает?

Я задумался.

— Наверняка.

— Вы об этом расскажете?

— Если вспомню.

Он посмотрел на меня. Спокойно. Я уже начинал узнавать этот взгляд. Так он смотрел, когда не соглашался, но хотел, чтобы я сначала сам договорил.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Нет. Давайте.

— Вы говорите о ней так, будто существует правильное количество попыток.

— Не существует.

— Тогда в чем глупость?

— В том, чтобы каждый раз ждать другого результата.

— А что ей делать?

— Быть осторожнее.

— Насколько?

— Не знаю.

— Не влюбляться?

— Я этого не говорил.

— А как влюбиться осторожно?

Я открыл рот.

Он ждал.

— Медленно.

— Это скорость?

— Вы прекрасно поняли.

— Нет.

Он действительно выглядел заинтересованным.

— Можно любить человека на двадцать процентов?

— Можно сначала его узнать.

— А потом?

— Потом решать.

— Любить или нет?

— Например.

Он немного помолчал.

— У вас так получалось?

Вот опять.

Совершенно обычный вопрос, но почему-то он умел задавать их так, что сразу хотелось проверить, закрыта ли дверь.

— Мы говорим о Любе.

— Значит, нет.

— Значит, идите нахуй.

Он засмеялся.

— Второй раз за ночь.

— Ведите счет.

— Уже.

Я покачал головой.

— Вы просто ее оправдываете.

— Нет.

— Тогда что?

— Мне кажется странным обвинять человека в том, что он продолжает верить другим людям.

— После того как они много раз его подводили?

— Особенно после этого.

Я посмотрел на него.

— Вот это как раз и называется глупостью.

Он улыбнулся.

— Или смелостью.

— Нет. Смелость — это когда понимаешь риск.

— А она не понимала?

Я собирался сказать «нет».

Но вспомнил.

Конечно понимала. Люба не была дурой. Вот что всегда портило мою красивую теорию. Она прекрасно видела мужчин, иногда даже раньше меня. Замечала ложь. Замечала слабость. Замечала, когда ей недоговаривали. Могла за десять минут разобрать чужие отношения на детали и довольно точно предсказать, чем они закончатся.

Кроме собственных.

Хотя...

Возможно, и собственные тоже.

Однажды Максим ушел в туалет, а Люба осталась у стойки. Она посмотрела ему вслед. Потом сказала:

— Мы расстанемся.

Я перестал протирать бокал.

— Вы только начали встречаться.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Она посмотрела на меня как на идиота.

— Что зачем?

— Если знаешь.

— Я не знаю.

— Только что сказала.

— Мне кажется.

— Большая разница.

— Огромная.

Она взяла коктейль.

— Может, не расстанемся.

— А если расстанетесь?

Люба пожала плечами.

— Тогда будет хуево.

— Отличный план.

— А у тебя лучше?

Я промолчал.

— Вот.

— Ты даже не знаешь мой план.

— Именно.

Она улыбнулась. Максим вернулся. Люба сразу подалась к нему. Он что-то сказал ей на ухо и она засмеялась.

И я вдруг понял:

Она не была слепой - она видела край.

Просто все равно шла дальше. С Максимом они действительно расстались. Через пять месяцев. Причем в этот раз ушла Люба.

— Почему? — спросил мужчина.

— Он ей изменил.

— Тогда понятно.

— Нет.

— Что нет?

— Она простила.

Мужчина чуть нахмурился.

— А ушла почему?

— Он изменил второй раз.

— А.

— Вот именно.

Я усмехнулся.

— У Любы была очень странная система.

— Какая?

— Первый раз человек ошибся. Второй — это уже характеристика.

— Разумно.

— Нет, если спросить меня.

— А если ее?

— Она именно так и говорила.

После первой измены Люба пришла ко мне одна. Не плакала. Это почему-то пугало больше.

Села.

— Вино.

— Большое?

Она посмотрела.

— Бутылку.

Я достал бутылку.

— Все настолько хорошо?

— Заебись.

Открыл. Налил немного попробовать. Она посмотрела на меня.

— Ты серьезно?

— Работа.

— Я сейчас выпью даже уксус.

— А утром напишешь отзыв.

Она попробовала.

— Нормальное.

Я долил.

— Что случилось?

Она посмотрела в бокал.

— Максим трахнул другую.

Тут я уже ничего смешного не придумал. Иногда мозг понимает границы.

— Понял.

— Я тоже.

Она выпила.

— И что будешь делать?

— Не знаю.

— Убивать?

— Пока нет.

— Хорошо.

— Я его простила.

Вот здесь я удивился.

— Уже?

— Да.

— Когда узнала?

— Сегодня.

— Когда простила?

— Часа два назад.

— Люба.

— Что?

— У тебя скорость принятия решений иногда пугает.

— Я думала.

— Два часа?

— Очень интенсивно.

— Это не мысль. Это паническая атака с выводами.

Она засмеялась. Потом сразу перестала.

— Я его люблю.

— И?

— И что?

— Это все?

— А должно быть что-то еще?

Я прислонился к стойке.

— Не знаю. Например, он тебя предал.

— Да.

— Тебе больно.

— Пиздец.

— Ты ему доверяешь?

Она замолчала.

Вот здесь впервые.

— Не знаю.

— Тогда...

— Но люблю.

Я помню, как меня раздражила эта фраза.

Не Люба.

Именно фраза.

«Но люблю».

Будто любовь — универсальная справка, освобождающая от здравого смысла.

Люди терпели унижения.

Возвращались.

Ждали.

Прощали.

Разрушали себя.

И где-то рядом всегда лежало это маленькое объяснение:

«Но я его люблю».

— Любовь вообще очень переоценена, — сказал я.

Люба подняла глаза.

— Это потому что ты мудак.

— Хороший аргумент.

— Серьезно.

— Я тоже.

— Нет.

Она ткнула пальцем в стойку.

— Ты думаешь, если любовь делает тебе больно, значит она плохая.

— Довольно разумно.

— А если спорт делает больно?

— Я его бросаю.

Она засмеялась.

— Дебил.

— Зато последовательный.

Она сделала глоток.

— Я не говорю, что надо терпеть все.

— Уже хорошо.

— Но если человек один раз сделал хуйню...

— Трахнул другую женщину.

— Спасибо, что уточнил.

— Для протокола.

— Если он сделал хуйню и понимает, что сделал...

— Все понимают, когда поймали.

— Вот поэтому у тебя никого и нет.

Фраза попала неожиданно. Я посмотрел на нее. Она сразу поняла.

— Блядь. Прости.

— Нормально.

— Я не хотела.

— Люба.

— Что?

— Налить еще?

Она помолчала. Потом подвинула бокал.

— Налей.

Мы больше не обсуждали меня. Через два месяца Максим изменил снова. И тогда Люба ушла. Без третьей попытки.

— Значит, все-таки научилась, — сказал я мужчине.

Он посмотрел на меня.

— Чему?

— Не наступать на одни грабли.

— Или просто поняла, где заканчивается ее предел.

— Какая разница?

— Большая.

— Объясните.

— Если человек больше не верит никому — он научился не наступать на грабли.

Мужчина сделал глоток воды.

— Если не верит только тому, кто дважды его обманул, он просто научился выбирать грабли.

Я засмеялся.

— Это самая идиотская метафора за сегодня.

— Но вы поняли.

— К сожалению.

Я посмотрел на него.

— Вы очень защищаете Любу.

— Я ее не знаю.

— Тем более.

— Мне нравится то, что вы о ней рассказываете.

— Почему?

Он немного подумал.

— Она не делает из чужой ошибки закон природы.

Я замолчал.

— Это как?

— Один человек обманул ее.

Он пожал плечами.

— Значит, один человек обманул ее.

— Потом второй.

— Значит, два.

— Потом будет третий.

— Три.

— В какой момент можно сделать вывод?

— О ком?

— О людях.

Он посмотрел на меня и вдруг рассмеялся. В этот раз не громко, а скорее удивленно.

— Что?

— Ничего.

— Нет, говорите.

— Вы действительно хотите составить мнение о нескольких миллиардах человек по бывшим мужчинам Любы?

Я хотел ответить, но тоже засмеялся.

— Если правильно подобрать бывших, выборка будет репрезентативной.

— Сомневаюсь.

— Вы плохо знаете бывших.

— Возможно.

Я взял бутылку воды.

Налил себе.

— Хорошо. Допустим. Один человек тебя предал. Потом второй. Потом третий. И ты каждый раз снова веришь следующему.

— Да.

— Это разумно?

— Нет.

Ответ меня удивил.

— Вот.

— Я и не говорил, что любовь разумна.

— Наконец-то.

— Но вы почему-то считаете это аргументом против нее.

Я замер с бутылкой в руке.

Мужчина продолжал спокойно:

— Голод тоже не всегда разумен. Страх. Желание иметь детей. Привязанность к дому. Потребность, чтобы кто-то ждал вашего возвращения.

Я невольно вспомнил собаку. Он этого знать не мог, хотя про собаку мы уже говорили.

Конечно.

— Люди вообще довольно плохо устроены для исключительно разумной жизни, — закончил он.

— Это ваша защита?

— Чего?

— Любви.

Он посмотрел на меня и впервые за весь разговор с Любой мне показалось, что вопрос задел уже его.

Совсем немного.

Почти незаметно.

Он провел большим пальцем по стакану.

Так же, как когда-то Виктор проводил по чехлу телефона.

Интересно.

— Возможно, — сказал мужчина.

— Почему?

Он не ответил сразу.

— Мне кажется, от нее слишком многого хотят.

— От любви?

— Да.

— Например?

— Чтобы она обязательно была взаимной.

Я слушал.

— Чтобы была вечной.

Он посмотрел на воду.

— Чтобы делала людей хорошими. Чтобы спасала отношения. Чтобы исправляла характер. Чтобы не позволяла предавать. Чтобы гарантировала счастье.

Он поднял глаза.

— А потом, когда она ничего из этого не делает, люди решают, что проблема была в ней.

Я несколько секунд молчал.

— А в чем?

— Может быть, она просто никогда ничего такого не обещала.

Вот теперь пауза получилась длиннее.

Холодильник за моей спиной снова включился.

Я посмотрел на мужчину.

Что-то в его лице изменилось.

Совсем чуть-чуть.

Как будто последние слова предназначались не мне.

Я хотел спросить.

Не стал.

Наверное, впервые за ночь решил оставить чужую дверь закрытой.

Вместо этого сказал:

— Очень удобно.

Он поднял взгляд.

— Что?

— Сначала придумать любовь, потом снять с нее всю ответственность.

Его лицо застыло.

На секунду.

Буквально.

А потом он улыбнулся.

— Кто сказал, что ее кто-то придумал?

Я тоже улыбнулся.

— Вот теперь вы точно начинаете звучать как человек после развода.

Он рассмеялся.

Напряжение исчезло.

Почти.

Я сделал глоток воды.

— В общем, Максим ушел.

— Люба его выгнала.

— Да.

— Это разные вещи.

— Хорошо. Максим был выгнан.

— А потом?

Я посмотрел на него.

— Потом был Илья.

— Быстро?

— Через три месяца.

— И?

Я усмехнулся.

— Вот Илью я ненавидел.

Мужчина заинтересованно подался вперед.

— Почему?

— Он заказывал мохито зимой.

Пауза.

— И?

— Что «и»?

— Это все?

— Вам мало?

Он засмеялся.

— Рассказывайте.

Я поставил бутылку на стойку и начал рассказывать про Илью.

Илья заказывал мохито зимой. Я понимаю, что на фоне измен, разбитых сердец и прочих человеческих преступлений это выглядит слабой причиной для ненависти. Но вы просто никогда не делали семь мохито подряд двадцать девятого декабря.

Мята вялая. Лаймы зимой выглядят так, будто сами переживают тяжелый период. Лед заканчивается.

За стойкой очередь.

А человек сидит и говорит:

— Можно еще один, только в этот раз чуть менее сладкий?

Нет, Илья. Нельзя. В этот раз можно только выйти на улицу и подумать над своим поведением. Разумеется, вслух я этого не говорил.

— Конечно, — отвечал я. — Сделаем менее сладким.

Профессионализм — это когда внутри тебя происходит убийство, а снаружи сервис. Илья был моложе Любы. Не намного. Года на три или четыре. Но Люба упоминала это так часто, будто ей было пятьдесят восемь, а ему только выдали паспорт.

— Он молодой, — сказала она в первый вечер.

— Я вижу.

— Насколько молодой? — спросил Илья.

— Не настолько, чтобы радоваться этому вопросу.

Люба засмеялась.

Илья тоже.

Я поставил перед ним мохито.

Он попробовал.

— Отлично.

Я его еще не ненавидел. Это пришло позже. Илья работал архитектором. Или дизайнером интерьеров. Или архитектором, который очень раздражался, когда его называли дизайнером интерьеров. Что-то в этом районе. Он хорошо одевался, говорил тихо и удивительно редко доставал телефон. Последнее я запомнил. Человек в баре, который не проверяет телефон каждые четыре минуты, либо очень счастлив, либо его разыскивает полиция.

Илья просто смотрел на Любу.

Она говорила. Он слушал. Потом говорил он. Она перебивала. Он не раздражался. Уже подозрительно.

— Нормальный, — сказал я Любе, когда Илья вышел на улицу ответить на звонок.

Она повернулась ко мне.

— Кто?

— Мохито.

— Илья.

— Будем пока называть по напитку.

— Ты дебил.

— Но нормальный.

Она улыбнулась.

— Мне тоже нравится.

— Вот это уже опасно.

— Почему?

— Потому что ты сказала это на второй неделе.