Последний гость

— Вы смотрите.

— Вы три раза переставили одну бутылку.

— Она стояла неправильно.

— В первый раз или во второй?

Я посмотрел на бутылку.

— Сейчас правильно.

— Понял.

Он сказал это с таким видом, будто понял значительно больше, чем требовалось. Я решил не уточнять. Несколько минут мы молчали, потом мужчина спросил:

— А кофе можно?

Я посмотрел на него.

— Можно.

— Американо.

— Хорошо.

— С сахаром.

Я кивнул.

— Сколько?

— Две ложки.

— Хорошо.

И пошел к кофемашине. Уже возле нее остановился. Кофемашина блестела. Вот прямо издевательски. Холдеры были вымыты. Группы прочищены. Поддон чистый. Стимер протерт. Кофемолка тоже уже пережила вечернюю процедуру и впервые за смену выглядела так, будто никогда в жизни не видела кофейного зерна. Все было готово к тому, чтобы я выключил свет и ушел домой. Я посмотрел на кофемашину, потом на мужчину. Он поймал взгляд, посмотрел на машину и снова на меня.

— Вы ее уже помыли?

— Да.

— И кофемолку?

— Да.

Я взял чашку.

— Тогда не надо.

— Почему?

— Потому что вы все уже убрали.

— Вы кофе хотите?

— Хочу, но...

— Значит, будет кофе.

Я взял зерно.

— Я могу воду пить.

— Можете.

— Мне нормально.

— Я рад.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Он замолчал. Я смолол порцию. Тишина закрытого бара сразу закончилась. Кофемолка в пустом помещении звучала значительно громче, чем днем. Короткий механический рев — и снова тихо.

Мужчина смотрел.

— Вас это вообще не раздражает?

— Что?

— Вы все помыли. Я попросил кофе.

— Да.

— Теперь придется мыть снова.

— Да.

— И?

Я посмотрел на него.

— Что «и»?

Он чуть улыбнулся.

— Ничего.

— Вот и я не понимаю.

Я распределил кофе в холдере.

Темпер.

Пролив.

— Если я не хочу что-то делать, я скажу, что не буду делать.

— А если хотите уйти домой?

— Я хочу уйти домой с момента, когда пришел на работу.

Он рассмеялся.

— Это другое.

— Ничего другого.

Темная струя пошла в чашку.

— Вы попросили кофе. Я сказал, что могу сделать кофе. Значит, делаю кофе.

— Даже после закрытия?

— Вы уже внутри.

— Сильный аргумент.

— Сам удивлен.

Я поставил вторую чашку.

Мужчина посмотрел.

— А это?

— Себе.

— Тоже захотели?

— Вы напомнили, что существует кофе.

— Простите.

— Уже поздно.

Приготовил второй эспрессо. Добавил горячую воду. Поставил одну чашку перед мужчиной. Вторую оставил себе. Рядом стояли бутылки с сиропами и рабочие емкости. Я взял сахар. Две ложки. Размешал. Подвинул ему чашку.

— Американо. Два сахара.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Я сделал глоток своего. Вот теперь идея мужчины перестала казаться настолько плохой. Кофе ночью вообще вещь странная.

Организм говорит тебе, что хочет спать.

Ты отвечаешь:

«Нет».

И покупаешь себе еще немного времени. Хотя конкретно сегодня времени у меня почему-то и так было слишком много.

Мужчина попробовал.

— Хороший.

— Угу.

— Это профессиональная оценка?

— Это человек, который уже замыл кофемашину.

Он улыбнулся.

— Все-таки раздражает.

— Не вы.

— А что?

Я посмотрел на машину.

— То, что придется мыть второй раз.

— Так я об этом и говорю.

— Нет. Вы спрашиваете, раздражает ли меня ваша просьба. Не раздражает.

Он немного подумал.

— Есть разница?

— Конечно.

— Какая?

— Огромная.

Я отпил кофе.

— Работа иногда неудобная. Это не значит, что виноват человек, который попросил тебя ее сделать.

Мужчина посмотрел на меня.

— Хорошее правило.

— Я не говорил, что всегда его соблюдаю.

Он рассмеялся. Я тоже.

— Особенно когда заказывают десять мохито за пятнадцать минут до закрытия.

— А одно?

— Смотря какое у вас лицо.

Он покачал головой. Я сделал еще глоток. Американо получился нормальный. Даже хороший. Мужчина отпил свой. И тут я посмотрел на его чашку. Американо с сахаром. Почему-то засмеялся. Сам.

Мужчина опустил чашку.

— Что?

— Ничего.

— Я что-то сделал?

— Нет.

— Тогда почему смеетесь?

Я уже вспомнил.

И чем отчетливее вспоминал, тем смешнее становилось.

— Просто был у меня один человек.

— Опять?

— Я работаю в баре. У меня их много.

— И что с ним?

Я посмотрел на его чашку.

— Он был очень терпеливый.

— Насколько?

— Четыре американо.

Мужчина нахмурился.

— Это единица терпения?

— В его случае — да.

Я поставил чашку.

— Геннадий его звали.

Это был еще не тот бар.

Другой.

Я тогда пришел на смену после выходного. Сменщик передал бар. Все нормально. Касса сошлась. Заготовки есть. Холодильники забиты. Никто ничего не разбил. Уже подозрительно хорошее начало дня. У нас возле кофейной станции стояли две одинаковые бутылки. Обычные пластиковые. Без подписей. В одной — сахарный сироп. В другой — раствор лимонной кислоты. Почему они не были подписаны? Потому что человеческая цивилизация развивалась несколько тысяч лет, чтобы в итоге два бармена сказали:

«Да мы и так знаем, где что стоит».

И мы знали. Лимонная кислота слева. Сахар справа. Всегда. Это и была наша система маркировки. Надежная примерно до первого человека, который решит помыть полку. Сменщик помыл. И переставил бутылки. Я этого не знал. Геннадий пришел вечером. Он к тому моменту уже был постоянником. Сел на свое обычное место.

— Американо, — сказал он.

— С сахаром?

— Да.

Я сделал кофе. Добавил сахарный сироп. По крайней мере, был уверен, что сахарный. Подал. Геннадий попробовал. Ничего не сказал. Выпил.

Минут через сорок:

— Еще один.

Я сделал второй. Та же бутылка. Та же порция. Он снова выпил.

Я работал.

Людей было много.

Кто-то заказывал коктейли.

Кто-то пиво.

Кто-то пытался объяснить мне, что в другом заведении ему наливали больше.

Обычный вечер. Геннадий сидел и пил кофе. Потом заказал третий.

— Еще американо?

— Да.

— С сахаром?

— Да.

Третья чашка.

Он попробовал.

Посмотрел на нее.

Я это даже заметил.

— Все нормально?

Геннадий поднял глаза.

— Да.

И продолжил пить.

Вот здесь, конечно, можно сказать, что я должен был что-то заподозрить.

Но люди иногда смотрят на кофе.

Не преступление.

Четвертый он заказал часа через полтора.

Я даже удивился.

— Вы сегодня спать не планируете?

— Когда-нибудь.

— Хороший план.

Сделал четвертый. Добавил «сахар». Подал. Геннадий выпил и его. Четыре. Четыре ебаных чашки американо с лимонной кислотой и человек не сказал мне ни слова. Обнаружилось все случайно. За стойкой сидел другой гость. Он заказал какой-то напиток, попробовал и попросил:

— Можно чуть слаще?

— Конечно.

Я взял бутылку.

Добавил.

Размешал.

Отдал.

Он попробовал.

Лицо изменилось мгновенно.

— А можно вопрос?

— Да.

— Вы что туда добавили?

Я посмотрел на бутылку.

— Сахар.

— Попробуйте.

Вот эту фразу от гостя бармен слышать не любит. Я взял трубочку. Капнул немного на руку. Лизнул. И почувствовал, как у меня внутри буквально остановилась смена. Кисло. Не «сахар немного испортился». Не «сироп странный». Лимонная кислота. Я медленно посмотрел на бутылку. Потом на вторую. Потом снова на первую. Поменял их местами. И в этот момент вспомнил четыре чашки американо. Я повернулся к Геннадию. Он сидел метрах в трех. Смотрел на меня. И, сука, улыбался.

Я подошел.

— Геннадий.

— Да?

— Можно вопрос?

— Конечно.

— Кофе нормальный был?

Он посмотрел на пустую чашку.

Потом на меня.

— Не очень.

— А чего вы молчали?

— А что надо было сказать?

Я несколько секунд просто смотрел.

— Например: «Бармен, какого хуя кофе кислый?»

Геннадий засмеялся.

— Я думал, зерно такое.

— Четыре раза?!

— Ну.

— Вы четыре раза выпили кофе с лимонной кислотой.

Он замер.

— В смысле?

Я показал бутылку.

— Это не сахар.

Он посмотрел. Потом на меня.

— А что?

— Лимонная кислота.

Несколько секунд он молчал. Я уже приготовился к чему угодно. К раздражению. К претензии. К совершенно справедливому вопросу, какого хрена происходит в этом заведении. Геннадий посмотрел на чашку. Потом на меня. И начал смеяться.

— Все четыре?

— Все четыре.

Он согнулся над стойкой.

— Блядь.

— Мне вообще не смешно.

Это была неправда.

Мне уже тоже было смешно.

— Я еще думаю, — сказал Геннадий сквозь смех, — что за ебаная мода на кислый кофе.

Я не выдержал.

Засмеялся.

— А сказать нельзя было?

— Я не хотел доебываться.

— Геннадий, вы пили лимонную кислоту!

— Я думал, вы так задумали!

— Кто?!

— Бариста!

— Я бармен!

— Какая разница?!

— Огромная!

Он смеялся.

Я смеялся.

Другой гость, из-за которого все обнаружилось, тоже уже смеялся.

Через минуту я вылил обе бутылки.

Подписал новые.

Большими буквами.

САХАР.

КИСЛОТА.

Потом подумал.

На бутылке с кислотой дописал:

НЕ ГЕННАДИЮ.

Он увидел.

— Пошел ты.

— Техника безопасности.

— Сделай нормальный кофе.

Я посмотрел на него.

— Пятый?!

— Теперь мне интересно, какой он должен быть.

Сделал.

С сахаром.

Настоящим.

Поставил перед ним.

Геннадий попробовал.

Задумался.

Я ждал.

— Ну?

Он пожал плечами.

— Если честно, уже непривычно.

Я чуть не кинул в него салфеткой.

Мужчина напротив смеялся.

Так, что пришлось поставить чашку на стойку.

— Четыре? — переспросил он.

— Четыре.

— И ни разу ничего не сказал?

— Ни слова.

— Почему?

— Вот такой был человек.

— Терпеливый?

Я усмехнулся.

— Я тогда тоже так думал.

— А потом?

Я посмотрел на свою чашку.

Вот здесь воспоминание уже переставало быть только смешным.

— Потом я узнал Геннадия получше.

— И?

Я сделал глоток.

— Оказалось, он вообще очень долго терпел то, что ему не нравилось.

Мужчина чуть изменился в лице.

Совсем немного.

Улыбка еще оставалась.

— Например?

Я поставил чашку.

— Много чего.

— Расскажете?

Я посмотрел на остаток кофе.

Потом на мужчину.

— Геннадий никогда не спрашивал, сколько что стоит.

Глава IV. Геннадий

Геннадий никогда не спрашивал, сколько что стоит.

Наверное, поэтому история с четырьмя американо с лимонной кислотой подходила ему особенно хорошо. Другой человек после первой чашки позвал бы меня. После второй — администратора. После третьей написал бы отзыв. После четвертой, вероятно, потребовал бы долю в заведении в качестве моральной компенсации.

Геннадий просто решил, что такой кофе.

Он вообще долго терпел вещи, которые ему не нравились. Тогда я считал это хорошим качеством. Сейчас уже не уверен.

— Он был богат? — спросил мужчина.

— Очень.

— Насколько?

— Настолько, что цены в меню перестали быть для него информацией.

— Удобно.

— Очень.

Я взял свою чашку.

Кофе уже немного остыл.

— В этом вообще проблема разговоров о богатых людях.

— Какая?

— Все сразу хотят услышать, как деньги сделали человека несчастным.

— А его сделали?

— Нет.

Мужчина чуть поднял брови.

— Совсем?

— Деньги?

— Да.

— Они сделали его жизнь намного лучше.

Он улыбнулся.

— Неожиданно.

— А чего вы ждали?

— Фразы про то, что счастье не купишь.

— Геннадий купил себе квартиру, машину, хорошую медицину, безопасность, отпуск, образование детям и возможность не думать, сколько осталось до зарплаты.

Я пожал плечами.

— По-моему, неплохой набор.

— Значит, деньги все-таки приносят счастье?

— Я этого не сказал.

— А что сказали?

— Что отсутствие денег очень хорошо приносит несчастье.

Мужчина задумался.

— Это точнее.

Геннадий не родился богатым и это, думаю, многое объясняло. Не было никакой красивой истории про голодное детство под одной лампочкой. Обычная семья. Обычная квартира. Обычная жизнь людей, которые работают, получают зарплату и все равно каждый месяц немного не понимают, куда она делась.

Отец работал.

Мать работала.

Денег хватало.

Потом не хватало.

Потом снова хватало.

А потом отец потерял работу.

Вот этот период Геннадий помнил хорошо.

Особенно кухню.

— Почему кухню? — спросил мужчина.

— Его мать там деньги считала.

Не крупные купюры. Мелочь. Высыпала из кошелька на стол. Монеты звенели о клеенку.

Проезд.

Хлеб.

Молоко.

Еще что-то.

Геннадий был маленьким и не понимал, сколько именно семье не хватает, но видел лицо матери. Этого оказалось достаточно.

Однажды он сказал мне:

— Я тогда решил, что у меня так не будет.

— Как?

— Денег не будет не хватать.

Я усмехнулся.

— Амбициозно.

— Зато сработало.

И ведь сработало. В восемнадцать он уже где-то работал. В двадцать с небольшим полез в бизнес. Первый прогорел. Потом второй почти прогорел. Потом что-то получилось. Он рассказывал про это кусками. Никогда не произносил вдохновляющих речей про путь предпринимателя.

Скорее:

— Там партнер долбоеб оказался.

Или:

— Банк чуть не похоронил.

Или:

— Два года работали в ноль.

Очень плохо подходит для бизнес-форума, ну зато я верил. К тридцати он уже зарабатывал хорошо. Потом очень хорошо. А еще через несколько лет, по его словам, перестал понимать разницу между «дорого» и «неразумно дорого».

— Это как? — спросил я однажды.

Он посмотрел на часы.

— Вот эти я купил дорого.

— А неразумно дорого?

— Вторые.

— Какие вторые?

— Которые дома.

— Ненавижу вас.

— Завидуешь.

— Разумеется.

Он засмеялся.

Я никогда особенно не стеснялся зависти. Если человек может утром решить, что хочет на неделю в Италию, купить билет и вечером улететь, я ему завидую. Нормальная реакция. Геннадий мог.

Если ломалась машина — ремонтировал.

Если не нравилась — покупал другую.

Если родители жаловались на соседей — в какой-то момент просто купил им другую квартиру.

Если ребенок хотел учиться в хорошем университете — вопрос состоял не в том, хватит ли денег, а в том, поступит ли ребенок и это огромная разница. И Геннадий ее прекрасно понимал.

Он любил деньги.

Не купюры.

Возможности.

Однажды я спросил:

— Когда достаточно?

— Чего?

— Денег.

Он задумался.

— Когда перестаешь считать.

— Вы уже не считаете.

— Значит, достаточно.

— Тогда зачем работаете столько?

Он посмотрел на меня.

Вот тут ответа не было.

— Потому что умею, — сказал он наконец.

Мне тогда понравилась эта фраза. Позже она стала звучать немного иначе. Работал он действительно много. Иногда приезжал в бар прямо после переговоров. Иногда еще разговаривал по телефону, пока садился. Телефон у него вообще жил отдельной жизнью.

Звонил. Мигал. Вибрировал.

Геннадий смотрел на экран и переворачивал его вниз. А через минуту снова смотрел.

— Виски, — говорил он.

Я наливал.

— День хороший?

— Нет.

— День плохой?

— Люди плохие.

— Это дольше лечится.

— Я знаю.

Однажды он был особенно злой.

Сел.

Снял пиджак.

Положил телефон.

— Двойной.

— Уже настолько?

— Уже.

Я налил.

Он выпил половину.

— Представляешь, человеку платят триста тысяч.

Я зарабатывал заметно меньше.

— С трудом, но попробую.

— Машина служебная.

— Сочувствую.

— Квартиру компания оплачивает.

— Геннадий, вы сейчас очень плохо выбираете аудиторию.

Он посмотрел на меня. Потом понял и засмеялся.

— Да пошел ты.

— Продолжайте. Мне интересно, насколько ужасна жизнь этого человека.

— Бизнес-класс в командировках.

Я прижал руку к груди.

— Хватит.

— И все равно ворует.

Вот тут я перестал шутить.

— У вас?

— У компании.

— Сколько?

— Неважно.

— Тогда почему так беситесь?

Он резко поставил стакан.

— Потому что я не понимаю зачем.

— Денег хочет.

— Я ему дам.

— Еще?

— Если он приносит больше, чем получает, да.

— А если хочет еще больше?

Геннадий раздраженно провел ладонью по лицу.

— Так пусть скажет.

— Может, боится.

— Чего?

Я посмотрел на него.

— Вас.

Он замолчал.

— Меня?

— Например.

Геннадий рассмеялся.

Но не сразу.

— Я что, страшный?

— Сейчас немного.

— Я ему триста плачу.

— Это не делает вас приятным человеком.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Он допил.

Подвинул стакан.

— Еще.

Я налил.

— Я все условия создал, — сказал он. — Все. Чтобы нормально работали.

— Может, людям недостаточно условий.

— А чего им еще надо?

— Не знаю.

— Ты же людей понимаешь.

— Кто вам такое сказал?

— Я вижу.

Я усмехнулся.

— Я понимаю, когда человеку нужно повторить виски.

— Уже полезно.

Он выпил и вдруг сказал:

— Я просто всегда думал, что если людям дать достаточно, они будут довольны.

Вот эта фраза потом возвращалась в его истории несколько раз. Только Геннадий этого не замечал. Я тоже сначала не замечал. Мать заболела через несколько лет.

Долго.

Не внезапно.

Наверное, внезапная смерть страшнее.

А может и нет.

С длинной болезнью человек получает время и тратит его на надежду.

Геннадий нашел лучших врачей. Потом других лучших врачей, потому что первые лучшие сказали то, что ему не понравилось.

Москва.

Еще одна клиника.

Еще один профессор.

Лекарства.

Сиделки.

Отдельная палата.

Какая-то экспериментальная схема лечения.

Он платил.

Ни разу не жаловался на стоимость.

Наоборот.

Его раздражало, когда не могли назвать цену.

— Сколько стоит?

— Тут дело не в деньгах.

— Я спросил сколько.

Мне кажется, эта фраза стала его способом бороться со страхом. Пока существует сумма, существует действие. Пока можно кому-то заплатить, заказать, привезти, найти, организовать — ты не беспомощен. Геннадий не умел быть беспомощным. Он привык решать.

Мать умерла.

После этого он не появлялся почти два месяца. Потом однажды вечером зашел. Я увидел его еще от двери. Те же часы. Хорошее пальто. Телефон. Все на месте.

А человек какой-то не тот.

— Виски? — спросил я.

— Да.

Я налил.

Он сидел молча.

Не трогал стакан.

— Мама умерла, — сказал он.

— Соболезную.

Он кивнул.

— Спасибо.

Выпил.

Пауза.

— Знаешь, что самое смешное?

Я не знал.

— Я всем заплатил.

Он усмехнулся.

— Врачам. Сиделкам. За палату. За перелеты. За консультации. За лекарства. Был какой-то профессор — пятнадцать минут посмотрел бумаги. Я ему столько заплатил, сколько некоторые за месяц получают.

Я молчал.

— И каждый раз думал: ну сейчас.

Он посмотрел на меня.

— Сейчас найдется человек, который скажет сколько.

— Сколько чего?

— Сколько стоит, чтобы она не умерла.

Он сказал это совершенно спокойно.

Вот от этого стало хуже.

— Я реально думал, что где-то есть цена, но просто мне ее еще не назвали.

Я не знал, что сказать.

Поэтому сказал стандартное:

— Вы сделали все, что могли.

Геннадий посмотрел на меня и я сразу понял, насколько бесполезна эта фраза.

— Вот именно, — сказал он.

Не зло.

Даже не обиженно.

Просто устало.

Я поставил перед ним воду.

Он посмотрел.

— Я не просил.

— Знаю.

Выпил.

Через какое-то время ушел.

Чаевые оставил такие, что я несколько секунд смотрел на них и не понимал, что чувствую.

— Вернули? — спросил мужчина.

— Нет.

— Почему?

— Я человек принципов, но не настолько.

Он засмеялся.

Я тоже.

— Потратили?

— Конечно.

— На что?

— Вообще не помню.

— Значит, снова стали обычными деньгами.

Я посмотрел на него.

— Наверное.

Геннадий вернулся к работе довольно быстро.

Не знаю, как это выглядело изнутри.

Снаружи — обычная жизнь.

Совещания. Звонки. Переговоры. Виски. Шутки. Однажды приехал с женщиной. Красивая. Очень. Я подумал, что это новая девушка. Оказалось — жена.

— А вы раньше ее не видели? — спросил мужчина.

— Нет.

— Давно женаты?

— Тогда лет пятнадцать.

— И только первый раз пришли вместе?

— Вот.

Жену звали Марина. Спокойная. Ухоженная. Говорила немного. Геннадий рядом с ней тоже становился тише. Я даже удивился.

— Ты чего такой воспитанный? — спросил я, когда она ушла в туалет.

— Иди нахуй.

— Вот. Узнаю.

Он улыбнулся. Марина вернулась. Геннадий сразу перестал улыбаться так широко.

Я это заметил.

Конечно.

Они просидели часа два.

Не ссорились.

Не ругались.

Ничего странного.

Но в какой-то момент Марина рассказывала что-то про дочь.

Геннадий смотрел в телефон.

Она остановилась.

Подождала.

Он не заметил.

— Ген.

— А?

— Я тебе говорю.

— Да, я слушаю.

— Что я сказала?

Он замер.

Я отвернулся.

Некоторые сцены лучше не смотреть в упор.

— Про школу, — сказал Геннадий.

— Про врача.

— А.

Марина улыбнулась.

Очень спокойно.

Вот эта улыбка мне не понравилась. Не потому что злая. Потому что привычная. Как будто подобный разговор у них происходил уже сто раз.

— Извини, — сказал Геннадий.

Положил телефон экраном вниз.

— Говори.

Она продолжила. Минут через пять телефон завибрировал.

Он посмотрел.

Не взял.

Еще через минуту снова.

Взял.

— Я быстро.

Марина посмотрела на меня.

На секунду.

И улыбнулась.

Мне.

Не ему.

Так иногда улыбаются незнакомому человеку в лифте, когда рядом происходит что-то неловкое.

«Ну вот. Видите сами».

Я ничего не сказал.

Геннадий закончил звонок.

— Простите.

— Ничего, — сказала Марина.

И снова вот это «ничего».

У людей очень много проблем начинается с вещей, про которые они слишком долго говорят «ничего». Через пару месяцев Геннадий пришел один. Сел.

— Виски.

Я налил.

— Как дела?

— Развожусь.

— А.

Больше я ничего не придумал.

— Поздравлять не надо, — сказал он.

— Не собирался.

— Хотя, может, надо.

— Определитесь, у меня сервис индивидуальный.

Он усмехнулся.

Выпил.

— Ушла.

— Марина?

— Нет, блядь, мой бухгалтер.

— Вдруг.

— Конечно Марина.

Он подвинул стакан.

Я налил еще.

— Другой мужчина?

Геннадий посмотрел на меня.

— Почему сразу другой мужчина?

— Статистика.

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

— Тогда почему?

Вот здесь Геннадий начал злиться.

Не на меня.

На вопрос.

— Не знаю.

— Она не сказала?

— Сказала.

— Тогда?

— Хуйню сказала.

— Какую?

Он сделал глоток.

— Что меня никогда нет.

Я посмотрел на него.

— Вас сейчас здесь тоже нет.

— Не начинай.

— Я серьезно.

— Я дома был.

— Часто?

— Я работал.

— Я не спрашивал.

Геннадий посмотрел на меня.

— Ты сейчас на ее стороне?

— У меня нет стороны.

— Похоже.

— Геннадий, вы пришли ко мне и сказали, что не понимаете. Я спрашиваю.

Он молчал.

— Я все для них сделал, — сказал он.

Вот.

Снова.

Та же фраза.

— Квартира.

Он загибал пальцы.

— Дом.

Еще один.

— Машина у нее.

Еще.

— Дети учатся где хотят.

— Понял.

— Отдыхать ездили.

— Да.

— Ей работать вообще не надо было.

Он посмотрел на меня.

— Чего не хватало?

Я не ответил.

— Вот ты мне скажи.

— Не знаю вашу семью.

— Ты ее видел.

— Один раз.

— Но людей же видишь.

— Я бармен, Гена, а не шаман.