Пристанище Ноль. Вторая крутка

Стройку начали в половине одиннадцатого. Я подошёл к терминалу, открыл витрину и выбрал строку, которую читал ещё в первую ночь, когда у меня было пять кило досок и много самоуверенности, — «Дом базовый, сборка. Древесина: 400. Металл: 60. Пепел: 500».

[Материалы: предоставлены. Разместите на площадке возведения.]

Дальше случилось то, ради чего, я считаю, стоило прожить эти восемь дней. Горы перетаскали на размеченную стройплощадку — Млякс бегал по периметру верёвки и визжал на каждого, кто заступал за колышек, — я подтвердил, дёрнул рычаг, и пол Пристанища открылся. Не разошёлся, не треснул — открылся, как открывается ладонь. Чёрная тёплая поверхность разложилась лепестками, и четыреста восемь кило дерева и шестьдесят три металла ушли вниз плавно, как в мёд. Пол закрылся. Секунд десять не происходило ничего.

А потом из-под земли начал расти каркас. Костяной, белый, знакомой мне до тошноты архитектуры — те же двойные головки, те же замки-фиксаторы, что жили у меня на полке в статусе образцов. Рёбра выходили из пола одно за другим, с сухим шелестом входя в пазы, и на глазах у тридцати трёх молчащих душ собирались в остов дома. По остову побежала обшивка — и я узнал доски. Наши доски, гаражные, со следами зелёной краски, только теперь они лежали ровно, плотно, шов в шов, будто их всю жизнь строгали под этот проект. Печная труба вышла из конька последней и встала с коротким костяным щелчком.

— Мы не создаём, — сказал я вслух, вспомнив запись первую дробь триста четырнадцать. — Мы собираем.

— Вот поэтому я и работаю в распределении, — сказал Млякс с непередаваемой гордостью, будто дом собрал лично он. — Творчество — это когда непредсказуемо. А у нас — сборка по спецификации. Красота.

[Возведение жилого фонда: завершено. Опорный жилой фонд: 2.]

[Вклад поселения в развитие объекта: зачтён.]

— Зачтён, — повторил Млякс медленно, взвешивая слово, как гирю. — Хозяин, запомни это слово. За работу система либо платит, либо «зачитывает». «Зачтён» — это значит «потом». У «потом» в этом мире бывают очень интересные проценты.

Таня уже стучала кулаком по свежей стене нового дома — стена отзывалась глухо и добротно.

— А печка? — потребовала она. — Печка настоящая?

— По спецификации, — сказал я. — Проверяйте. Если что — претензии в четвёртое делопроизводство, у меня как раз сегодня приём.

Таня проверила. Обошла дом по периметру с лицом приёмочной комиссии, заглянула под свес, толкнула дверь плечом, сунула голову в устье печи и долго там молчала. Вердикт вышел коротким и высшим из возможных — она ничего не сказала, а просто пошла за баком. Кухня переезжала в новый дом явочным порядком, не дожидаясь актов.

Позвонок несли втроём — я, Геннадьич и Фёдор. Двенадцать кило старой слоновой кости, тёплой, как живая, с рабочей резьбой по опорному торцу. Точка установки нашлась сама: между избой и новым домом, в геометрическом центре оси, пол Пристанища уже приготовил гнездо — тёмное углубление с ответной резьбой, которого вчера здесь не было. Я примерился, поставил позвонок вертикально и повернул.

Он пошёл сам. С третьего оборота резьбу повело из-под моих рук — позвонок ввинчивался в пол с нарастающим глубоким звуком, какой бывает, когда проворачивается что-то очень большое и очень старое, и на последнем обороте весь свод — все рёбра, от двери до терминала — отозвался одной длинной вибрацией, которую я почувствовал зубами и почему-то селезёнкой.

Свод дрогнул и раздался. Я видел это своими глазами и всё равно не верил. Рёбра над нами удлинились, шаг между ними стал шире, светильники — каждый пятый, рыжие — вспыхнули ярче и чаще, теперь горел каждый третий. Пол потеплел. Из ложбины водосбора долетел азартный вопль Толи: «Пошла! Вода пошла веселей!» Терминал печатал, не останавливаясь:

[Установка предмета «Позвонок осевой, ростовой»: завершена.]

[Уровень объекта: 1.]

[Целостность привязки: 120%.]

[Доступны меню: ремонт, планировка, реестр объекта.]

— Сто двадцать, — сказал Млякс севшим голосом. — Процентов. Хозяин. У тебя дом теперь здоровее, чем ты. Существенно здоровее.

Двор орал. Обнимались, стучали по новой стене, Фёдор крестился на свод размашисто, как на пасху, Зинаида Марковна с носилок утверждала, что всё это она предвидела ещё вчера. Соня немедленно повела делегацию детей на инспекцию нового дома. Вера на радостях обняла меня — коротко, крепко, по-хозяйски, — и организм в свои сорок пять откликнулся с энтузиазмом двадцатипятилетнего тела, которому я в очередной раз напомнил, что у нас режим и явка.

А я открыл витрину. Мне полагалось радоваться вместе со всеми — уровень, целостность сто двадцать, крыша над тридцатью четырьмя головами, — и я радовался, честно, но учёный внутри меня хотел проверить одну догадку. Догадка была простая и гадкая.

Лаборатория химерологии.

Один миллион четыреста тридцать семь тысяч пятьсот.

Ночью было миллион двести пятьдесят. Я перечитал трижды. Пятнадцать процентов. Ровно, до копейки, без объяснений — просто цифра стала другой, как будто всегда такой и была.

— Млякс.

Он заглянул в витрину. Уши сложились медленно, скорбно, как складывают знамя.

— Индексация, — сказал он. — Ты вырос, хозяин. Поздравляю. Вместе с тобой выросло всё, что ты хочешь. Система не умеет бесплатно — она даже дорожает за твой счёт. Ты теперь уровень один: значит, и мечта у тебя теперь классом выше. По прейскуранту.

— То есть чем быстрее я расту...

— ...тем быстрее дорожает то, ради чего растёшь. Да. — Млякс развёл лапами. — Добро пожаловать в экономику Пределов. Здесь морковку не просто вешают перед носом — её ещё и индексируют.

Глава 4

Я закрыл витрину. Жаба внутри меня молчала трагически, хомяк пересчитывал тысячу восемьсот пятьдесят и отказывался комментировать.

— Теперь опись, — сказала Вера у меня за спиной. — Пока ты не ушёл к своим заинтересованным. Эвакуация корпуса. Обещал.

Она протянула кружку. Я взял; пальцы у неё были тёплые, на большом — свежая белая полоска от бревна.

— Вывели колонию мышей с флуоресцентной меткой, — сказал я. — Аспирант плохо закрыл клетку. Вечером дежурный увидел зелёные огоньки в вентиляционной решётке и доложил об утечке неизвестного вещества.

Вера посмотрела на меня поверх своей кружки.

— Мыши светились?

— Очень убедительно. Особенно когда бежали по потолку.

— И ты эвакуировал корпус.

— Я мог сначала выяснять, что утекло. Только в корпусе ещё оставалась вечерняя группа. Вывел людей, закрыл вентиляцию, пошёл ловить.

— Всех поймал?

— Мышей — да. Людей пересчитывали дольше. Один доцент ушёл через запасной выход и вернулся за портфелем, когда его уже считали пропавшим.

Вера улыбнулась — сначала одним уголком губ, потом перестала сдерживаться.

— А премию дали?

— За другую работу. За эту дали новое правило: Артёма Ильича после восьми в корпус одного не пускать.

— Правильное правило.

Она поправила мне ворот халата. Задержала ладонь у ключицы на секунду, которой вполне хватило, чтобы я забыл про индексированную лабораторию.

— Здесь после восьми тоже один не ходи, — сказала она. — Если опять что-нибудь засветится — меня позови. Мышей отличать я умею.

Я допил чай. Записать рост цены можно было потом. Сейчас у меня был дом, который мы только что построили, и человек, которому я обещал вернуться.

Полдень собирался над Пристанищем честно и неотвратимо. Я переоделся в чистый халат — второй, из капсулы, припасённый на случай, который я сам себе не формулировал, — и вышел к двери. У двери уже стояли Алёна — с автоматом, в полной сборке, свежая, злая и выспавшаяся — и Млякс, который влез мне в капюшон молча, по-деловому, как садятся в служебную машину.

— Порядок на время явки, — сказал я двору, и двор затих. — Старший по обороне — Палыч. Старший по хозяйству — Вера с Таней. Старший по учёту — Зузлик. Гриша — на крыше нового дома внутри. Смотри и на дверь, и на двор. С поста не уходить, обо всём докладывать Палычу. Дверь после нас закрыть и не открывать никому, кроме нас. Совсем никому. Если постучит кто-то голосом человека — тем более не открывать: наших людей снаружи не осталось.

— А если вы не вернётесь к ночи? — спросил Палыч. Без драмы, по-военному — уточнял вводную.

— Вернёмся, — сказал я. — У заинтересованных лиц ко мне интерес. Интерес — это надолго. То, что приносит проценты, не убивают.

— Такие, как они, — сказал Млякс из капюшона очень тихо, только для меня, — хуже. Такие, как они, оформляют.

Часы показывали одиннадцать десять. До конца окна — полчаса; на дорогу оставалось двадцать минут. Лист явки я достал из кармана уже на пороге. Печать была горячая — горячее, чем утром, горячее, чем вчера, — срок дозревал во мне, как нарыв. Я развернул лист, и рыжие буквы приглашения шевельнулись, перестраиваясь, — добавилась строка, которой раньше не было:

[Ожидаем. Сопровождение: допускается. Опоздание: не рекомендуется.]

— Вежливые, — сказала Алёна и проверила предохранитель.

Я шагнул в контур.

— Тянет влево, — сказал я. — Значит, нам влево.

Лист явки работал компасом. Я держал его на раскрытой ладони, и рыжая печать грелась то сильнее, то слабее, как игра в «горячо-холодно», в которую я последний раз играл лет сорок назад и по которой не скучал. Печать была за «горячо». За «холодно» отвечало всё остальное — город.

Мы шли уже двадцать минут — я впереди с листом, Алёна на полшага сзади и левее, стволом по секторам, Млякс в капюшоне, тихий, как просроченная справка. Маршрут вёл не к вокзалу и не к площади — он вёл дворами, и дворы эти были выметены. Не в переносном смысле. Среди города, засыпанного пеплом, стеклом и тем, о чём я старался не составлять мнение, лежала полоса чистого асфальта шириной в ковровую дорожку — и тянулась она ровно туда, куда тянула печать.

— Дорожку постелили, — сказала Алёна, не поворачивая головы. — К нам так комиссия приезжала в часть. Плац красили за ночь.

— Плац хотя бы красили свои, — отозвался я. — Кто выметает дорожку в мёртвом городе?

— Те, кто не любит пыль на документах, — сказал Млякс из капюшона. Голос у него был ровный и без интонаций, из окошка выдачи справок, и я знал этот голос — так он говорил, когда боялся по-настоящему.

Приёмная обнаружилась в четвёртом по счёту дворе-колодце — если слово «приёмная» вообще применимо к тому, что мы увидели. Посреди двора, между сгоревшей «газелью» и детской горкой в виде слона без хобота, стоял стол. Длинный, канцелярский, крытый зелёным сукном, с тремя стульями по дальней стороне. Над столом не было крыши — над столом было мартовское небо, и в этом небе не летало ничего, что летает над остальным городом. Перед столом стоял один стул. Пустой. С прямой спинкой.

За столом сидели трое.

Организм отработал раньше головы — шаг сбился, ладони пошли холодом, и только потом голова разложила увиденное по полочкам и доложила, что именно не так. Не рост — обычный. Не одежда — пиджачные пары пепельного цвета, я такую уже видел. Лица. У всех троих были лица — обычные, человеческие, из паспортного стола, — и все три лица сидели на головах с той же степенью родства, с какой сидит на человеке казённый халат. У левого лицо было чуть велико и еле заметно съезжало к подбородку. У правого — чуть мало, и кожа на скулах натягивалась, как перчатка не по размеру. У среднего лицо сидело идеально. Почему-то именно от среднего хотелось отойти подальше.

— Владелец Пристанища номер один Земли, — сказал левый. Голос шёл изо рта, как положено. — Ильин Артём Ильич. Явка в срок. Отмечено.

— Сопровождение: двое, — сказал правый. — Допустимо. Отмечено.

Средний ничего не сказал. Средний смотрел.

— Присаживайтесь, — сказали левый и правый одновременно, и от этой синхронности у меня заныли зубы.

Я сел. Стул был холодный и стоял так, что солнце — белое, мартовское — светило мне ровно в глаза. Классика жанра, отработанная задолго до всяких Пределов. Я сдвинул стул на полметра вбок, не спрашивая. Левый сделал пометку.

— Производство о фонде Седьмого Предела, — начал левый, раскрывая папку. — Существо вопроса. Фонд четыреста лет состоял на консервации. Вскрыт. Перемещён. Согласование с заинтересованными лицами получателем не запрашивалось. Заинтересованные лица рассматривают объём встречных обязательств получателя. Получатель — вы.

— Получатель готов, — сказал я. — Начнём с документов.

И я выложил на зелёное сукно то, что Зузлик собирал мне вчера полночи, слюнявя перо и приговаривая «этим — только по форме, хозяин, форма для них как для тебя скальпель». Заверенные копии. Акт обнаружения бесхозного объекта. Опись — тридцать один лист изъятого, побуквенно. Заявление штатной единицы о переводе. И главное — докладную о необходимости ревизии склада, поданную за сотню лет до вскрытия, с входящим номером и резолюцией «Ожидайте».

— Фонд не был вскрыт без согласования, — сказал я. — Фонд был вскрыт после согласования, которое ваша сторона оформила словом «Ожидайте» и не исполнила за сто лет. Штатная единица склада ожидала. Не дождалась. Оформила по инструкции, действующей на момент оформления. Если у заинтересованных лиц есть претензии к срокам — у меня встречный вопрос о сроках рассмотрения докладных.

Левый взял докладную. Читал долго — или делал вид, глаза у него не двигались, двигался только лист. Потом передал правому. Правый передал среднему. Средний не взял — лист лёг перед ним на сукно, и средний накрыл его ладонью. Просто накрыл. У меня возникло стойкое ощущение, что документ прочитан.

— Форма соблюдена, — признал левый с лёгким удивлением конторщика, у которого посетитель внезапно принёс все справки. — Претензия по факту вскрытия несостоятельна.

— Тогда о чём производство? — спросил я.

Пауза. Из тех пауз, ради которых собираются такие столы.

— Производство, — сказал правый, — о встречных обязательствах. Фонд признан за вами. Интерес остаётся за нами.

На слове «признан» я поправил на сукне край своей описи. Теперь это была опись моего фонда даже по их формулировке.

— Интерес — к фонду?

— Интерес, — сказал левый, — к получателю.

Стало тихо. Где-то за периметром двора, в настоящем городе, что-то далеко и глухо упало. Млякс в капюшоне перестал дышать. Алёна за моей спиной стояла так неподвижно, что её можно было вносить в опись как элемент конструкции.

— Вы владелец объекта с аномальной динамикой, — начал правый, и по тому, как он заговорил — быстрее, живее, почти по-человечески, — стало ясно, что предыдущие полчаса были прихожей. — Девять дней: уровень один, двадцать учтённых жителей, тридцать три души, целостность сто двадцать. Это любопытно, но это не интерес. Интерес — ваша учётная строка. Класс.

— «Создатель существ», — сказал средний.

Он заговорил впервые, и я понял, почему от него хотелось отойти. У левого и правого голоса были канцелярские — бумага, шелест, входящие-исходящие. У среднего голос был нормальный. Тёплый, усталый, человеческий голос немолодого мужчины, каким спрашивают «ну что там с анализами, доктор?». На выданном лице этот голос сидел хуже, чем само лицо — на голове.

— Вы читали архив, владелец, — продолжил средний. — Первую запись. «Не верь слову создатель. Мы не создаём — собираем». Это не поэзия. Это производственная документация. Всё, что вы видели в нашем хозяйстве — охотники, гончие, пороги, дома, — сборка. Хорошая, старая, патентованная сборка. Узлы, замки, спецификации. Система собирает миры из готовых частей, как ваш новый дом — из ваших старых ворот. И система не умеет одного.

Он сделал паузу — не канцелярскую, человеческую. Так делает паузу врач перед словом, которое пациент запомнит на всю жизнь.

— Новых частей, — сказал я. Раньше него. Назло.

— Новых частей, — согласился средний, и выданное лицо попыталось улыбнуться. Мышцы сработали, улыбка собралась — по частям, как всё у них. — Последний носитель профильного класса перестал быть доступен давно. Настолько давно, что даже там, где помнят долго, помнят только его патенты. Реестр совместимых носителей пустовал. Девять дней назад в нём появилась строка. Одна. Ваша.

Внутренний хомяк сел столбиком и очень тихо спросил: а сколько такая строка стоит? Внутренняя жаба легла на строку всем телом и сказала: не отдавай. Оба, отметил я, даже не спорили — впервые на моей памяти.

— Предложение, — правый выложил на сукно лист. Плотный, под рыжей печатью, уже заполненный — моё имя стояло в шапке, вписанное заранее, и от этого заранее по хребту прошло то же, что от выметенной дорожки. — Договор сопровождения. Заинтересованные лица принимают на себя: защиту объекта, снятие всех текущих и будущих производств, снабжение по третьей категории. Носитель принимает на себя: профильные заказы. Изготовление. По спецификациям заказчика, из материалов заказчика, в сроки заказчика.

— Каких заказов? — спросил я, не притрагиваясь к листу.

— Первый заказ приложен, — сказал левый.

Второй лист лёг рядом. Я посмотрел. Я умею читать спецификации — я их писал двадцать лет. Мне хватило шапки, четырёх строк морфологии и графы «назначение», в которой стояло одно слово, и слово это было «санация».

Существо, описанное в заказе, предназначалось для работы по городам. По таким, как тот, что лежал за периметром выметенного двора. Я не буду пересказывать морфологию. Скажу как специалист: собрать такое нельзя. Такое можно только вырастить, и растить его должен тот, кто понимает в эмбриологии больше, чем в совести.

Я положил лист на сукно лицом вниз. Медленно, чтобы руки не выдали.

— Мелкий шрифт, — сказал я. — В договоре. Пункт о выходе.

— Выход по соглашению сторон, — сказал правый.

— Сторон — которых?

— Заинтересованных, — сказал левый, и я оценил честность формулировки.

— Я понял. — Я откинулся на спинку холодного стула. Солнце уже не било в глаза — я же сдвинул стул. Мелочь, а приятно. — Ответ: не сегодня. У меня объект на девятом дне жизни, тридцать три души на довольствии и производственная площадка размером с один терминал. Носитель, которого вы ждали дольше, чем помните, может подождать ещё — по вашим же меркам это даже не пауза. Оформите как отсрочку.

Трое переглянулись — впервые за всю явку. То есть я думаю, что это было «переглянулись»: лица не шевельнулись, но что-то прошло по столу слева направо и обратно, как ток по шине.

— Отсрочка, — сказал средний, — оформляется. Интерес капитализируется. Вы понимаете это слово, владелец?

— Я понимаю это слово, — сказал я. — Оно означает, что чем дольше я думаю, тем дороже буду стоить. У вас с системой одна школа тарифов.

— У нас с системой, — сказал средний, — одна бухгалтерия.

И вот здесь — на слове «бухгалтерия», ровно на нём, это я запомню навсегда — у меня перед глазами развернулась строка. Не на стеле, не на листе. Прямо в воздухе, поперёк зелёного сукна, рыжая, срочная, моя:

[Пристанище №1 Земли: нарушение периметра.]

[Источник: внутренний.]

Тело сработало первым — я оказался на ногах, стул отлетел, ладонь Алёны уже лежала у меня на плече, а ствол уже смотрел на стол. Потом догнала мысль, и мысль была простая и ледяная: внутренний. Не «атака». Не «взлом». Источник — внутренний. Изнутри. Из дома, где я оставил тридцать одну душу и приказ не открывать.

— Сядьте, — сказал левый.

— Производство не завершено, — сказал правый.

— Завершено, — сказал средний, и оба замолчали. Он собрал листы — мой, с отказом, отдельно, — сложил в папку и посмотрел на меня своим человеческим взглядом с чужого лица. — Решение принято. Фонд — ваш. Отсрочка — оформлена. Интерес — капитализируется. Вы свободны, владелец. Мы не задерживаем.

Уже разворачиваясь, уже почти бегом, я услышал в спину его голос — тёплый, усталый, докторский:

— И, Артём Ильич. Когда будете дома — пересчитайте всё, что вам дорого. Это не угроза. Это профессиональный совет человека, который работает с описями.

Обратно мы не шли — мы бежали. Выметенная дорожка кончилась за первым же поворотом, как обрезали, и дальше был обычный мёртвый город, по которому не набегаешься: стекло, пепел, проломы, дважды — я слышал — что-то поднималось на звук наших шагов, и дважды Алёна разворачивалась на бегу, не стреляя, и оно передумывало. Млякс висел в капюшоне молча. Один раз сказал:

— Хозяин. Что бы там ни было — оно уже было. Плашка приходит по факту. Ты бежишь к последствиям, не к событию.

— Знаю, — выдохнул я.

— Тогда зачем бежишь?

— Затем же, зачем ты орёшь, когда падаешь. По протоколу вида.

Дверь я увидел за квартал — и с квартала же увидел, что она закрыта. Рыжий контур на серой стене, ровный, целый, штатный. На секунду отпустило. А потом мы добежали. Я прижал ладонь к контуру, рванул створку — порог пропустил нас без единого вопроса. Внутри я увидел двор, и всё, что отпустило, вернулось и село на грудь.

Двор стоял. Дома стояли, свод горел каждым третьим светильником, терминал светился в дальнем конце — всё цело, всё на местах. Люди были живы. Люди стояли одной толпой посреди двора, тихие, как на панихиде, и смотрели на меня. У избы, привалившись спиной к стене, сидел Палыч — живой, серый лицом, с правой рукой, замотанной чем-то бурым, и Вера как раз затягивала узел. Рядом лежала Найда. Она дышала — бок ходил часто и мелко, — и на боку у неё, от лопатки к рёбрам, шла полоса, будто по собаке провели раскалённой линейкой. Таня стояла над ними с половником, и по её лицу я впервые понял, как выглядит человек, которому некого было ударить.

— Доложи, — сказал я Палычу, потому что если бы я сказал что-нибудь другое, голос бы у меня не выдержал.

— Тринадцать сорок, — сказал Палыч ровно, по-уставному, глядя перед собой. — Пацан встал с лежанки. Максим. Прошёл двор. Я окликнул — он не обернулся. Подошёл к двери и взялся за неё, как за свою. Я — следом, за плечо его... — Палыч посмотрел на свою замотанную руку с чем-то вроде недоумения. — Не он. Я даже не понял, что. Дверь уже была открыта, и оттуда — вошло. Спокойно вошло, доктор. Не ломилось, не грызло. Вошло, как входят по накладной. Я стоял между ним и детьми, ну и... постоял, сколько смог. Найда дольше стояла. Дверь я закрыл, как они ушли, — доковылял и закрыл, на это меня хватило.

— Что взяли?

— Ящик. — Палыч кивнул на пустой угол под навесом, где до полудня стоял фиолетовый футляр — второй, гудящий, тот, что «отвечал». — Только его. Больше ни к чему не притронулись. И пацана. Пацан сам ушёл, доктор. Своими ногами. Впереди них.

Оксана сидела на крыльце избы. Прямо, неподвижно, сложив руки на коленях, как сидят в коридорах больниц, когда операция идёт слишком долго. Она не выла, не плакала — она смотрела в одну точку, и точкой этой была дверь. Алиса спала у неё на руках — её, видимо, милосердно сморило. Я подошёл. Я не знал, что говорить. За двадцать лет врачебной работы у меня были заготовки на любую смерть — на эту не было.

— Он ведь не Максим был, — сказала Оксана тихо, не отрывая глаз от двери. — Да?

Я молчал.

— Я мать, — сказала она так же тихо. — Я знала, что что-то не так. С самых путей знала. Максимка левша был. Этот ложку в правой держал. Я себе сказала — от страха переучился, бывает же. Я себе много чего говорила. Потому что если не он — тогда где мой?

И на это у меня тоже не было заготовки. Я положил ей руку на плечо — просто положил, как кладут шину: не лечит, но держит, — и она наконец закрыла глаза.

Гриша слез с конька нового дома последним — он просидел там всё это время, как приказано, и на лице у него было написано, чего ему стоило выполнить приказ «с крыши не слезать».

— Докладываю, — сказал он без предисловий, голосом инженера, читающего протокол испытаний. Руки у него ходили — он тёр ладони одну о другую, счищая с них крышу, холод, бессилие, и никак не мог счистить. — Всё время, что он у вас жил, над ним висела строка. Обычная, серая: «Максим». Как над любым из вас. Я на него смотрел сто раз — строка как строка.

— А в тринадцать сорок?

— А в тринадцать сорок он взялся за дверь, и строка погасла. — Гриша сжал ладони и перестал их тереть. — Не исчезла. Погасла, как лампа при просадке, — я такое на стенде ловил тысячу раз. И пока он шёл через порог, над ним было пусто. Как над тем, на путях. Я тебе про него рассказывал, доктор. Я тогда думал — сбой. Это не сбой. Это у них режим работы такой: пока изделие работает, оно — Максим. А когда его включают на полную — строке не хватает мощности врать.

Зузлик стоял у своей книги, раскрытой на ящике, и не писал. Впервые за девять дней — не писал. Потом взял перо, обмакнул и вывел одну строку, медленно, как высекают.

— Запись, — сказал он вслух, для протокола, которым был он сам. — «Житель Максим. Выбыл. Причина...» — Перо зависло. — Хозяин. У меня нет формы для этой причины.

— Пиши: «выбыл как груз», — сказал я.