Пристанище Ноль. Вторая крутка

— Это не трусость. Это триаж.

Дальше город выдал нам обычный свой утренний набор: перевёрнутую поливалку с проросшей уже — за неделю! — травой сквозь решётку водостока, кошку, живую, наглую, отъевшуюся, которая проводила нас с балкона вторым этажом взглядом рантье, и тишину, которая в жилых кварталах была хуже любого воя. У подъездов стояли машины с открытыми дверями. В одной, на заднем сиденье, лежало детское автокресло, и я поймал маршрут собственного взгляда — мимо, мимо, по касательной. Смотреть в упор город не разрешал. Себе дороже.

Мел я увидел первым — на трансформаторной будке, на уровне груди. Стрелка. Обычная меловая стрелка, белая, с растёртым хвостом, а под ней — три коротких символа, которые я не прочитал, потому что читать там было нечего: не буквы, не цифры, что-то среднее между стенографией и кардиограммой.

— Стоп, — сказал я.

Группа замерла. Алёна повела стволом по окнам. Гриша подошёл к будке, наклонился к меловым знакам — и присвистнул бы, если бы умел свистеть тише, чем говорил.

— Доктор. Это строки.

— В смысле?

— Системные строки. Вот это, — он показал на первый символ, не касаясь, — статус. Это направление. Это... расстояние, наверное, я такую форму видел над маяком. Только это не строки. — Он выпрямился. — Это их копия. Мелом. От руки.

— Кто-то срисовал системную разметку, — сказал я медленно, — на стену. Зачем?

— Затем, зачем пишут крупно, — сказал Гриша. — Для глаз, которым мелкий шрифт не выдали.

Млякс в капюшоне сжался — я почувствовал это лопатками.

— Хозяин, — сказал он тихо. — Пойдём в аптеку. Пожалуйста. Я потом объясню, почему мне не нравится слово «копия», сделанная тем, у кого есть допуск к оригиналу.

Аптека номер два по списку Кости сидела в цоколе панельного дома в квартале от переезда — зелёный крест над входом уцелел, витрина нет. Внутри было то, что я ожидал: торговый зал, выметенный подчистую ещё в первые дни, опрокинутые стеллажи, россыпь пустых коробок. И был порядок — которого я не ожидал. Локальный, странный, ограниченный дальним углом порядок — там, где за прилавком открывался проём в подсобку и вниз, в подвал, коробки стояли. Штабелем. Ровным, перевязанным, с подоткнутыми клапанами.

— Складывал кто-то, — шепнула Алёна.

— Складывало, — поправил Гриша. Он смотрел в проём, и лицо у него было инженерное — то, с которым читают показания стенда, выходящие за шкалу. — Строка. Внизу. Толстая, сытая, ранга не понимаю. Не двигается. Работает.

— Работает? — переспросил я.

— По циклу. Строка мигает ровно. Как у станка.

По лестнице спускались друг за другом, выдерживая по три ступени между людьми, — я с фонарём, Алёна со стволом, Гриша с глазами. Подвал аптеки был аптечным складом, и склад был жив: вдоль стены гудел — гудел, десятый день без электричества! — фармацевтический холодильник, белый, рослый, со стеклянной дверью. От его задней стенки вниз, в пробитый пол, уходил жгут чего-то влажно-блестящего, похожего на пуповину, и пульсировал.

А перед холодильником, спиной к нам, работала тварь.

Размером с барсука. Сегментная, низкая, на восьми коротких ногах, шкура в серых пластинах — и передние конечности не как у зверя: две пары тонких, суставчатых, заканчивающихся не когтями, а щипцами. Пинцетами. Она брала с пола блистер, поворачивала к свету — у неё и свет был свой, две тусклые люминесцентные точки на месте бровей, — читала, я не подберу другого слова, читала упаковку, и укладывала блистер в коробку. Одну — в коробку слева. Следующую — в коробку справа. Брак — за спину, в третью кучу.