Сквозь время. Дорога и волчица. Древний Рим

Он стоял в самом центре Рима, и от него больше ничего не зависело. Он не мог помочь. Не мог изменить. Не мог ничего сказать. Он был просто мальчиком, который случайно попал на площадь в день, когда кончился один мир и начался другой.

Ночь пришла быстро.

Витька сидел на ступенях храма. Недалеко — там, где днём стояла толпа. Сейчас никого не было. Форум был пустой, тёмный, страшный. Луна освещала камни, и каждый камень казался — отдельным. Как будто город распался на части и никак не мог собраться обратно.

Витька думал.

Он думал о том, что Рим — сильный город. Великий. Могучий. Сто лет строил свою республику. Сто лет — я не знаю — двести, триста лет уступал и уступал друг другу. Медленно. Упорно. Он вспомнил главу про Форум. Седого мужчину у дверей. Медленное, упорное, тихое требование. И сенат — слушал! Слушал! Это было чудо. И вот оно кончилось.

Цезарь был не злодеем. Он был лучшим, что у Рима было. Он победил всех врагов. Он расширил границы. Он укрепил порядок. Он всё умел. И был — один. Один за всех.

И вот теперь — его больше нет. Убили прямо на заседании. Прямо в сенате. Прямо среди тех, кто когда-то вместе решал. Тех самых, кому Цезарь — и его сторонники, как и его враги, — все они прежде доверяли. Может быть, те самые, кто уступил однажды — а потом перестал уступать. Может быть, те, кто устал уступать.

Витька понял: Рим не погиб сегодня. Рим ещё сто раз поднимется, окрепнет, победит, станет величайшей империей мира. Он видел смутно, краем сознания, что впереди у этого города — не конец, а — огромное будущее. Долгое. Блестящее. И чем-то — страшное.

Но сегодня здесь была правда. И эта правда была в другом.

Эта правда была: даже самый сильный город может потерять себя, если перестанет уступать друг другу. Если вместо многих голосов решит, что довольно одного. Если заменит шум — на молчание.

Витька долго смотрел на пустой Форум.

А потом, не выдержав, посмотрел на спину — туда, где стоял молодой Марк. Он был всё ещё здесь. Не ушёл. Тоже смотрел. Не на сенат. Не на толпу. На Рим. Так, как будто прощался.

Витька поднял руку.

Двадцать зелёных квадратов. Двадцатый — загорелся тихо.

Он сказал про себя:

«Двадцать. Это — терять».

И свет померк.

Дома была глубокая ночь.

Витька сидел и не мог сразу взяться за ручку. Ему было нехорошо. Просто нехорошо, без объяснений. Как будто он присутствовал при чём-то, что не должен был видеть, — но увидел. И теперь должен как-то это переварить.

Он включил лампу поярче. Посидел ещё. Посмотрел на реку за окном. Она текла, как всегда. Спокойно. Размеренно. И от того, что она так спокойно течёт, стало немного легче.

Он открыл тетрадку. Написал сверху:

«Цезарь».

И стал писать.

Сегодня я был в Риме в тот день, когда убили Цезаря.

Я видел его. Живого. Он шёл через толпу, как будто просто шёл по своим делам. Люди его любили. Они смотрели на него как на своего. И он смотрел на них тоже как на своих.

Я был на форуме. Толпа стояла плотно. Сенат был закрыт. И в этом закрытом сенате было что-то тревожное. Сенат — это место, где раньше решали вместе. А сейчас — решал один. Вот что было не так. Не Цезарь был плохой. А то, что он оказался один вместо всех.

Я видел — потом. Но не то, что было. Я видел только, как люди замерли. И как тихо стало.

Я узнал от людей: Цезаря убили.

Он приходил, чтобы говорить с сенатом. Он был у них. У тех самых, с кем когда-то вместе правил. И они убили его. Может быть, те, кому он доверял. Может быть, те, кому он — не очень. Неважно. Убили.

Я думал потом всю ночь и не сразу понял одну вещь.

Рим не сломался. Рим пойдёт дальше. Может быть, станет ещё сильнее. У него будет своя империя. Большая. Долгая. Даже слишком долгая.

Но Рим — сейчас — потерял что-то очень важное. Он потерял умение уступать. Он потерял шум. Он потерял многих. Он потерял тихое, упорное, честное «мы разные, но мы вместе». Он потерял то, за что стояли плебеи у дверей сената.

И это не потому, что Рим плохой. Это потому, что так бывает. Даже у очень хороших. Даже у очень умных. Когда слишком долго не уступаешь — рано или поздно — прорывает. И тогда один становится — вместо всех. И тогда его убивают. И тогда становится ещё хуже. И тогда появляется император.

Я не знаю, что будет дальше. Может быть, я увижу это в следующей поездке. Или даже в этой. Но мне хочется, чтобы Рим вернул себе своё. Я даже не знаю, что именно. То самое — тихое. Шумное. Живое. То, что было у старухи у огня. У плебеев. У Марка.

Он задумался. Дописал внизу:

И ещё. Я видел рыжего мальчика. Похожего на Марка. Может, это его внук. Может, правнук. Может, просто похожий. Но лицо — то же. И взгляд — тот же. Мне стало немного легче. Значит, настоящий Марк — не исчез. Он — в этом мальчике. В этом лице. В этих веснушках. Рим не забудет, как выглядел Марк. Рим держит своих.

Он закрыл тетрадку.

Посмотрел на браслет. Двадцать.

Подумал: «Осталось два. Ещё одна — страна. И — разбор».

И лёг спать.

Глава 27. Хлеба и зрелищ

Он оказался на улице, которой раньше не видел.

Она была широкая. Не как та, из главы про Форум, узкая и тенистая, где дома толкались плечами. Эта была — просторная, прямая, мощёнаягладкимкамнем— таким гладким, что по нему приятно было идти. По обе стороны — колоннады. За ними — лавки. Ещё дальше — домавтриэтажа. Не как раньше. Высокие. Сбалконами. Срезьбой. Сзанавескамииз дорогойткани.

Витька шёл и смотрелпосторонам.

Он несразупонял, чтоизменилось. А потомпонял.

Воздух.

Воздух былдругой. Не Афины. Не Спарта. Не тотРим, чтобылвглаве24. Не тотРим, чтобылвглаве26. Это былРим, гдевсёсбылось. Всёто, очёммечталиплебеиудверейсената. Всёто, чегохотелЦезарь. Всёто, очёмрассказывалМаркуогня— давным-давно, вдеревне, нахолме.

Только — нетак, каконисебепредставляли.

Он шёлпоулицеисмотрел.

Люди былинарядные. Толпа— пёстрая. Нетатолпаизглавы 24, чтотребоваласвоегоу сената. Другая. Сытая. Довольная. Никуданеспешащая. Ничегонетребующая. Ниочёмнеспорящая.

Это былосамоестранное.

В Афинах— толпаспорила. В Спарте— толпамолчалаи шлав ногу. В Римереспублики— толпатребовала. А здесь— толпапростошла. Сытыелица. Спокойныеглаза. Наплечах— нетяжёлыемешки, а корзиныседой. Хлеб. Мясо. Вино.

Витька остановилсяипосмотрел.

Он вспомнилглавы24и 25. Техплебеев, чтомедленноиупорнодобивалисьсвоего. Техлегионеров, чтошливногузазнаменем. Техмастеровыхсмозолями. Тех, ктостроилсвоёправобытьримлянами. Столет. Тристалет. Кровьюитрудом.

Ониполучилисвоё.

Ониполучилихлеб.

Витька понялэтостоской— грустной, тихой, безслов. То, очёммечталиплебеиудверейсената, — сбылось. Толькосбылосьнетак, каконидумали. Хлеб— давалибесплатно. Значит— ненадобороться. Значит— ненадоспорить. Значит— ненадодумать. Значит— всёужеесть.

Итогда— зачемголос? ЗачемФорум? Зачемсенат? Зачемуступатьидобиваться?

Далихлеб. Тихо. Молча. Ровно.

Ивсё.

Витька пошёлдальше.

Чем дальшепоулице, теможивлённеестановилось. Людишливоднусторону. Кактогда, вглаве26, передЦезарем. Нотогда— наФорум. Сейчас— куда-тоещё.

Он пошёлсними.

Он незнал, кудаидёт. Простошёл, каквсе.

Улица вывелаегонаплощадь.

Огромную. Такуюбольшую, чтодомавокругказалисьмаленькими. В центре— что-тогигантское. Каменное. Круглое. Как...нет. Некакпирамида. Пирамида— вверхсуженная. Аэто— круглоеивверхрасширяющееся. Какчаша. Огромнаякаменнаячаша. Поставленнаяназемлю.

Колизей.

Витька догадалсясразу. Онслышалэтословораньше. Дома. Вкнижках. Вкино. И теперь— стоялпередним.

Но— невнутри. Снаружи.

Он стоялнакраюплощадиисмотрел.

Зданиебыловысотойстрёхэтажныйдом. Может, счетырёх. Стеныизкамня. Выложеныаккуратно, тщательно, сузором. Проёмыв несколькоуровней. Наверху— тожекаменныезубцы. Каккорона.

Красиво.

По-настоящемукрасиво.

Витька смотрелдолго. Оннемоготорваться. Этобылокрасивеепирамиды. Честнокрасивее. Просто— лучшесделано. Пропорции, резьба, свет. Всёсходилось.

Ивсёжеотэтогозданиявеяло— темже. Темже, чтоотпирамиды. Смертью.

Витька долгонемогпонять, почему. Пирамида— длямёртвогоцаря. Всёясно. Аэто— длячего? Длякого?

Тогдаонпосмотрелналюдей.

Люди шливКолизей.

Сотнями. Тысячами. Ровнымпотоком. Спокойно. Весело. Сдетьминаплечах. Скорзинамиседой. Сфлягамисвином. Какнапраздник. Какнаярмарку. Какначто-тохорошее.

Взрослыемужчины. Женщины. Старики. Дети.

Всешлитуда.

Витька смотрелнанихичувствовал, каквнутричто-тосжимается.

Он понял— зачемКолизей. Понялбезобъяснений. Несловами, ачем-тодругим. Тем, чемонпонималвсёэтолето— безслов.

Колизей— этонедлятого, чтобыубивать. Убийство— этодеталь. Мясонаарене— этопечальнаянеобходимость. Колизей— длятого, чтобылюдисмотрели. Смотрелиначужуюсмерть. Вместе. Тысячами. Этогонельзяувидетьводиночестве. Это—общее. Это— тажепесня, толькоперевёрнутая. Тажесиласобратьлюдейвместе.

Толькораньше— вместепели. Потом— вместеспорили. Потом— вместестроили. Атеперь— вместесмотрят, какумираетчеловек. Иэто— тожеобщеедело. Иэто— тожедержитгород.

Только—другое.

Совсемдругое.

Рядом с нимкто-товстал.

Витька обернулся.

Двое.

Молодой человек— летвосемнадцати. Рыжий. Курчавый. Веснушки. Зелёныеглаза. И— рядомсним— девочка. Летшестнадцати. Рыжая. Курчавая. Втакомжевеснушчатомлице. Тежезелёныеглаза. Тажесосредоточенность.

Братисестра. ПонялВитька. Сразу.

Молодой человеккивнулему. Какраньше— Марк. Каквсегда.

Витька кивнулвответ.

Девочка тожекивнула. Коротко. Безулыбки.

Ионистояливтроёмнакраюплощади. СмотрелинаКолизей. Иналюдей, чтошлитуда.

Молчали.

Долго.

Молодой человексказалчто-то.

Витька непонялслов. Нопонялтон. Как всегда.

Это былонеобъяснение. Это былочто-товроде: «Мынепойдёмтуда». Мынеходим. Мызнаем, чтоэто. Мы—несними.

Витька посмотрелнанего. Потом— надевочку.

Девочка смотреланаКолизейспокойно. Какбудтостараласьпонять, чтоэтотакое— неосуждая, нененавидя, апонимая. Какспартанкавглаве19, котораясиделанакамнеисмотрелавполе. КакЛенкавглаве22.

Витька понял: это—тажесемья. Марки. Род. Черезпоколения. Стемжевзглядом. Стемжеумениеммолчатьидумать. Итожеупорство— простонадругомуровне.

Вместотого, чтобыборотьсязаголосусената, —теперьборотьсязато, чтобынеходитьвКолизей. Несмотреть. Небытькаквсе. Остатьсясобой.

Это— тожесамое. Только ещётруднее. Ещёопаснее. Ещёводиночестве.

Молодой человексказалещёчто-то.

Он показалрукой.

Сначала— наКолизей. Натолпу. Навсех, ктошёлтуда. Потом— насебя. Насестру. НаВитьку.