Сердце ведьмы из Черного леса

Рэй пробирался по темным, зловонным закоулкам Нижнего города к дому своего старого боевого товарища — Томаса Берга. Томас когда-то служил под началом дяди Рэя, сэра Томаса Брайтвуда, и был обязан этой семье всем. Его дом — крепкое двухэтажное деревянное строение — прятался на окраине ремесленного квартала.

Когда Томас открыл дверь и увидел в полумраке огромную фигуру Рэя, его лицо побелело. — Храни нас небо, Рэй… Ты жив, — выдохнул ветеран, поспешно затягивая его внутрь и запирая засов на три оборота.

Томас не поверил в официальную ложь. Они просидели три ночи напролет в тесной каморке на втором этаже, при свете единственной огарка свечи, подробно прорабатывая план. Томас рассказал, что в городе зреет глухое недовольство. Многие старые рыцари и гвардейцы, преданные Альфреду, не верили, что Брайтвуд мог поднести кубок с ядом. Они подозревали герцога Болдуина и советника короны, которые сразу после смерти монарха прибрали власть к рукам.

План был опасным, но четким. Томас должен был тайно, один за другим, обойти верных командиров гарнизона. Рэй планировал собрать их в заброшенной часовне у старого кладбища через четыре дня. Там Брайтвуд собирался явиться перед ними лично, предъявить доказательства заговора Болдуина (о которых он знал еще до поездки) и поднять гвардию на штурм Цитадели, чтобы захватить узурпаторов и устроить честный суд. Рэй был полон решимости. Ради этого плана он заставлял себя спать на жестком полу каморки, подавляя мысль о том, что прямо сейчас Астра, возможно, плачет у камина в их лесу.

Но они совершенно не учли того, кто жил с Томасом под одной крышей. Год назад ветеран женился на молодой, тщеславной и хитрой женщине по имени Марта. Она была намного моложе мужа, обладала кричащей, вульгарной красотой — ярко накрашенные губы, цепкий, голодный взгляд и вечное недовольство тем, что ей приходится жить в бедности с престарелым гвардейцем. Появление в доме огромного, широкоплечего, окутанного опасной тайной рыцаря пробудило в ней порочный, лихорадочный интерес.

На второй день, когда Томас ушел на службу в городскую гвардию, Марта поднялась в каморку к Рэю. Она принесла ему кувшин свежего молока и хлеб, но уходить не торопилась. Наоборот, она медленно закрыла за собой дверь и, вызывающе покачивая бедрами, подошла слишком близко. На ней была легкая рубашка с глубоким вырезом, а с плеч нарочито небрежно соскользнула тонкая шаль.

— Тебе, должно быть, очень скучно и одиноко здесь, сэр Брайтвуд, — промурлыкала она, опустив ладонь на его широкое, рельефное плечо. Её пальцы с длинными ногтями бесстыдно поползли вниз, к его груди. — Мой муж стареет. Он пахнет казармой и старой кожей, он скучен в постели. А такой могучий мужчина, как ты, заслуживает большего, чем холодный матрас на чердаке. Я умею хранить секреты… если ты будешь ласков и щедр со мной.

Рэй почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Перед его глазами мгновенно встал чистый, хрупкий образ Астры. Её испуганные, но такие искренние темные глаза, её пунцовые щеки, когда он просто держал её за руку, её трепетный вздох во время их поцелуя… Сравнивать эту расчетливую, грязную похоть с его лесной ведьмой было кощунством.

Рэй резко, мертвой хваткой перехватил запястье Марты еще до того, как её пальцы скользнули под его рубаху. Он сжал её руку так, что женщина вскрикнула от боли, и грубо оттолкнул её от себя.

— Уходи, Марта, — ледяным, громовым шепотом, от которого задрожали стекла, произнес Рэй. Его серо-стальные глаза превратились в два куска льда. — Твой муж — мой брат по оружию. Он спас мне жизнь в трех кампаниях. Я скорее вырву себе сердце и скормлю его псам, чем предам его и прикоснусь к тебе. Пошла вон. И если ты еще раз подойдешь к этой двери, Томас узнает всё, до единого слова.

Лицо Марты мгновенно изменилось. Вульгарная улыбка исчезла, уступив место бешеной, уязвленной ярости. Её, первейшую красавицу квартала, отвергли ради каких-то рыцарских бредней о чести. Гордость женщины была растоптана и смешана с грязью. Она злобно прищурилась, тяжело задышала, но не произнесла ни слова. Резко развернувшись, Марта выскочила из каморки, громко хлопнув дверью.

Жажда мести и уязвленное самолюбие ослепили её. К тому же в её алчной голове мгновенно созрел новый план: за голову цареубийцы Болдуин обещал столько золота, что ей хватило бы уехать из этого захолустья и купить собственный особняк. Ночью, когда Томас крепко спал после тяжелой смены, Марта тихо накинула плащ, выскользнула из дома и направилась прямиком в Цитадель, к начальнику тайной стражи.

На рассвете тишину ремесленного квартала взорвал страшный грохот. Тяжелая дубовая дверь дома Томаса разлетелась в щепки под ударами кованого тарана инквизиции.

Рэй проснулся мгновенно, протянув руку за ножом, но комната на чердаке была ловушкой. Снизу уже доносились крики и звон стали — Томас, выскочивший в исподнем, отчаянно пытался сдержать латников на лестнице, но его быстро смяли и забили рукоятями мечей. В каморку Рэя ворвалось сразу с десяток тяжеловооруженных гвардейцев. Они не пытались фехтовать — на огромного рыцаря просто набросили тяжелые железные сети с острыми крючьями, опутывая его по рукам и ногам. Рэй яростно рычал, рвал звенья голыми руками, раскидывая солдат как щепки, но удары тяжелых дубин обрушились на его голову, ломая затылок. Сознание померкло.

Когда его, закованного в тяжелые кандалы, выволакивали во двор, он на секунду пришел в себя. У ворот стояла Марта. Она прятала лицо в меховой воротник нового, дорогого плаща, но её змеиные глаза торжествующе поблескивали в утреннем тумане. Она получила свое золото.

Рэя бросили в самые глубокие, сырые подвалы Цитадели. Стены здесь были покрыты склизким черным мхом и запекшейся кровью тех, кто сидел здесь до него. Воздух был пропитан запахом гнили, экскрементов и ржавого железа.

Герцогу Болдуину нужно было официальное, подписанное признание Брайтвуда, чтобы перед народом оправдать будущую казнь первого рыцаря. И палачи взялись за дело с изощренной, звериной жестокостью.

Его пытали три дня подряд, без перерыва на сон и воду. Рэя подвешивали на дыбе за связанные за спиной руки. Его суставы с мерзким хрустом выходили из пазов, а едва затянувшиеся в лесу ребра лопались заново, причиняя дикую, пронзительную боль при каждом вздохе. Палачи приносили жаровни с раскаленными углями. Рэй кричал до хрипа, когда каленое железо с шипением въедалось в его накаченную грудь и бедра, оставляя страшные, дымящиеся багровые рубцы. Ему забивали иглы под ногти, ломали пальцы на руках тяжелыми молотками, выбивая зубы. Его левое плечо, так бережно зашитое Астрой крапивными нитями, снова разорвалось, и оттуда непрерывно сочился гной и кровь.

— Подпиши, Брайтвуд! Подпиши, что это ты отравил Альфреда! — кричал ему в лицо брызжущий слюной начальник тайной стражи. — Облегчи свои мучения! Ты всё равно сдохнешь!

Но Рэй каждый раз, когда сознание готово было погаснуть от болевого шока, упрямо сжимал разбитые в кровь губы. В своей голове, сквозь пелену адской боли и криков палачей, он бежал обратно. Бежал в Черный лес. Он мысленно возвращался в ту маленькую, пахнущую лавандой избушку. Он вспоминал, как Астра сидела над ним, нежно обтирая его лоб, как она злилась на него и как сладко замирала в его объятиях. Он вспоминал запах лаванды, тихий стук капель по крыше и то, как Астра нежно гладила его по голове, шепча: «За черной полосой всегда идет белая». Её образ стал его внутренней крепостью, которую инквизиция не могла взять штурмом. Железный рыцарь не произнес ни единого слова и не назвал ни одного имени своих соратников.

Вчера вечером тяжелая железная дверь камеры со скрипом отворилась. Внутрь зашел судейский глашатай в сопровождении пяти латников. Рэй лежал на гнилой, окровавленной соломе, его некогда могучее тело было превращено в сплошную массу из ожогов, рубцов и кровоточащих ран.

— Рэй Брайтвуд, бывший первый рыцарь, — зачитал глашатай, стараясь не смотреть на изувеченного гиганта. — За измену короне, заговор и трусливое убийство Его Величества короля Альфреда, верховным судом вынесен окончательный приговор. Казнь состоится через неделю, в следующее воскресенье, на Главной площади Окхейвена. Тебе отсекут голову, а тело будет сожжено, дабы стереть память о предателе. Да помилует небо твою грешную душу.

Дверь захлопнулась, погружая камеру в кромешную, гробовую тьму. Рэй остался один. У него оставалось ровно семь дней. Он знал, что Томас, скорее всего, казнен или сидит в соседнем блоке, и спасения ждать не откуда. Силы покидали его, лихорадка снова начинала жечь тело. Но даже здесь, умирая в темноте, Рэй Брайтвуд не жалел, что ушел. Он лишь безмолвно молил лесных духов, чтобы его огненная звездочка Астра никогда, никогда не узнала, какая страшная участь постигла её рыцаря.

Рэй Брайтвуд потерял счет времени в этой удушливой, ледяной темноте подземелья. Он ориентировался лишь по отдаленному, глухому звону колокола Главного собора Окхейвена, который доносился сквозь узкую, забитую железной решеткой отдушину под самым потолком коридора. Семь дней. Ровно столько отмерил ему судья. И каждый из этих дней капал со свинцового потолка камеры ледяной грязной водой, отсчитывая последние мгновения его жизни.

Надежда, которая вела его сквозь битвы и помогала выживать в Черном лесу, угасла. Рэй лежал на гнилой соломе, не в силах даже повернуться на бок. Измученное пытками тело горело от лихорадки. Раздробленные пальцы левой руки отекли и потеряли чувствительность, а сорванные на дыбе плечевые суставы отзывались острой, пульсирующей болью при каждом вздохе. Его некогда могучие, накачанные мускулы, которыми он так гордился, сейчас казались ему бесполезным, израненным грузом. Он понимал, что Болдуин победил. Весь Окхейвен сейчас, должно быть, замер в ожидании показательной казни «предателя». Томас Берг, верный друг, скорее всего, уже был мертв, и спасать Брайтвуда было просто некому.

В своих мыслях Рэй постоянно возвращался в Черный лес. Это было его единственным спасением от безумия. В полубреду он чувствовал прохладу лесного мха, слышал ласковый шелест вековых дубов и видел, как Астра, его огненная звездочка, сердито хмурит бровки, заставляя его пить горький травяной отвар. Он вспоминал сладость её губ и тепло её тела на медвежьих шкурах в их последнюю ночь.

«Прости, что оставил тебя, маленькая ведьма, — беззвучно шептал он разбитыми губами в темноту. — Но я рад, что ты там. Далеко. В безопасности. За своей стеной из листьев и шипов. Пусть этот грязный мир людей никогда не доберется до тебя».

На четвертый день его заточения тяжелый засов на железной двери со скрипом отодвинулся. Рэй с трудом приоткрыл опухшие веки. В коридоре вспыхнул яркий свет факела, ослепив его. Стражники не зашли внутрь — они лишь пропустили в камеру женщину, завернутую в дорогой темно-синий плащ с богатой куньей оторочкой, и снова захлопнули дверь, оставив ей маленькую масляную лампу.

Это была Марта. Она подобрала полы своего шелкового платья, чтобы не испачкать их о склизкую грязь пола, и остановилась в трех шагах от Рэя. На её лице не было раскаяния. Она выглядела торжествующей, уверенной в себе и пугающе умной. Женщина прекрасно понимала, какую партию она разыграла и как ловко перешагнула через судьбы мужчин ради собственного благополучия.

— Ну здравствуй, сэр Брайтвуд, — её голос прозвучал удивительно мягко, почти ласково, но в нем сквозила ледяная насмешка. — Глядя на тебя сейчас, трудно поверить, что еще неделю назад ты мнил себя защитником короны и читал мне лекции о рыцарской чести.

Рэй глухо хрипнул, попытавшись приподнять голову, но цепочка тяжелых кандалов натянула его шею к стене, заставив его со стоном опуститься обратно на солому.

— Зачем ты… пришла? — выдавил он из себя, сплевывая натекшую в рот кровь. — Полюбоваться на свою… работу?

— В том числе, — Марта изящно присела на деревянный табурет, который стражники оставили для допросов, и поставила лампу на пол. Свет выхватил её красивое, хищное лицо. — Ты ведь считал меня глупой мещанкой, Рэй? Думал, что я обычная вульгарная девка, которая польстилась на твои мышцы? Как же ты был слеп. Ты, со всей твоей хваленой мужской силой и мечами, оказался обычной пешкой в чужой игре. Вы с Томасом — два дурака, которые живут прошлым. Вы верили в какую-то верность покойному мальчишке-королю, строили свои тайные планы на моем чердаке, шептались как заговорщики… И даже не думали, что мир давно изменился.

Она наклонилась вперед, и Рэй почувствовал дорогой запах роз и пудры, который казался чужеродным и удушливым в этой камере.

— Болдуин уже победил, Рэй. Сила теперь не у тех, кто машет железками на поле боя, а у тех, кто умеет слушать и выгодно продавать информацию. Ты отказал мне, попытался унизить своей праведностью. Но в итоге — где ты, а где я? Я получила кошель золота, на который смогу купить поместье в южных провинциях и навсегда уехать из этого вонючего города. А ты через три дня взойдешь на эшафот, и толпа, которую ты защищал при Кровавом Броду, будет улюлюкать и бросать в тебя гнилые овощи, когда палач поднимет твою отрубленную голову. Ты проиграл, рыцарь. Твоя честь стоит ровно столько, сколько гнилая солома под твоим телом.

Рэй смотрел на неё сквозь пелену лихорадки. Он не чувствовал к ней злости — только глубокую, бесконечную жалость. Марта действительно была умна той страшной, змеиной мудростью, которая правила Окхейвеном. Она идеально вписывалась в этот порочный город. Но она никогда не знала и не узнает, что такое настоящая, чистая преданность. Она никогда не дышала ароматом лаванды в избушке у камина.

— Ты получила свое… золото, Марта, — тихо ответил Рэй, и на его израненных губах появилась слабая, едва заметная усмешка. — Так уходи. Твой бог — монеты. Мой — честность перед самим собой. Мне не о чем… с тобой говорить.

Марта резко поднялась, её змеиные глаза на миг вспыхнули раздражением от того, что ей не удалось полностью сломать его дух даже перед лицом смерти.

— Наслаждайся своими последними днями, железный человек, — процедила она, накидывая капюшон плаща. — Посмотрим, как запоет твоя честность, когда топор коснется твоей шеи.

Она постучала в дверь, засов отодвинулся, и Марта исчезла, унося с собой свет лампы. Рэй снова погрузился в абсолютную, ледяную тьму подземелья.

Оставшиеся три дня превратились в сплошное мучительное ожидание и пытки. Граф не терял надежды выпытать признание в отравлении короля. Силы окончательно покидали его, раны на груди начали воспаляться от сырости, и Рэй понимал, что к моменту казни он едва сможет стоять на ногах. Он больше не молился богам людей. Он закрывал глаза и мысленно посылал свой последний вздох туда, к северным границам, где среди вековых сосен и дикого плюща жила его огненная ведьма. Он был готов умереть, зная, что его последняя тайна останется погребена в Черном лесу.

День казни встретил Окхейвен промозглым, мертвенно-серым рассветом. Холодный туман выползал из низин реки и окутывал каменные стены Цитадели, оседая каплями на тяжелых доспехах гвардейцев Болдуина. На Главной площади города было не протолкнуться. С раннего утра сюда стекались толпы горожан: торговцы из Нижнего города, прачки, ремесленники и нищие. Люди теснились, переругивались и толкались, стремясь занять место поближе к деревянному помосту, обтянутому черным сукном. Для них это было зрелищем, долгожданной потехой. Человек, которого еще месяц назад они превозносили как защитника короны, сегодня должен был пролить свою кровь на эти серые камни.

Тяжелая дубовая дверь подземелья распахнулась с протяжным железным скрежетом. Рэя не вели — его тащили волоком двое дюжих палачей в кожаных фартуках. Его ноги, безжалостно раздробленные тяжелыми молотами на допросах в последние дни, беспомощно волочились по грязному полу коридора. Каждое движение, каждый толчок отзывались в его измученном теле вспышками невыносимой боли. Его некогда роскошные доспехи давно отобрали, оставив лишь изодранную, пропитанную запекшейся кровью и гноем рубаху, сквозь дыры которой виднелись страшные багровые ожоги и рваные рубцы. От былого величия первого рыцаря остался лишь колоссальный, израненный скелет и несокрушимый взгляд серо-стальных глаз.

Когда его вытащили на залитую бледным светом площадь, толпа взревела. Тысячи голосов слились в единый, оглушительный гул.

— Убийца! Цареубийца! Предатель! Руби голову! — летели со всех сторон яростные крики.

В него полетели гнилые овощи, комья грязи и тухлые яйца. Рэй не поднимал головы. Грязь стекала по его лицу, смешиваясь с потом, но он не чувствовал ни злости, ни обиды на этот слепой, обманутый народ. Наоборот, его мысли были удивительно прозрачными и легкими. Он смотрел на серые булыжники под собой и понимал, что этот земной ад для него почти закончился. Страх смерти ушел, уступив место полному, звенящему смирению.

«Всё кончено, Альфред, — беззвучно шевелились его разбитые губы. — Я иду к тебе, брат. Я не предал твою память и не назвал ни одного имени. Я сохранил честь».

Палачи с трудом втащили его по деревянным ступеням на помост. Рэй не мог стоять, поэтому его грубо бросили на колени прямо перед тяжелой плахой из темного дуба. Рядом высился палач с огромным, широким топором, лезвие которого зловеще поблескивало в утреннем тумане.

На балкон Цитадели, возвышающийся над площадью, вышел сам герцог Болдуин в богатых парчовых одеждах, окруженный личной гвардией.

Судейский глашатай развернул длинный пергаментный свиток. Его звонкий, надменный голос разнесся над притихшей площадью:

— Жители Окхейвена! Сегодня перед судом людей и неба предстал величайший изменник нашего времени — Рэй Брайтвуд! Ослепленный жаждой власти, он коварно отравил нашего возлюбленного короля Альфреда, нарушив священную присягу! За это чудовищное злодеяние верховный суд приговорил его к отсечению головы и преданию тела огню!

Толпа снова взорвалась одобрительным гулом. Глашатай свернул свиток, повернулся к коленопреклоненному рыцарю и сделал шаг назад.

— Рэй Брайтвуд, по закону королевства тебе предоставляется последнее слово перед тем, как твоя душа предстанет перед высшим судом. Говори!

Рэй нашел в себе последние силы. Он медленно, преодолевая сопротивление сломанных шейных позвонков, поднял голову и посмотрел на небо. Ему нечего было сказать этим людям. На его окровавленных губах появилась слабая, едва заметная улыбка. Он мысленно прощался. С Альфредом, со своей прошлой жизнью и… с ней. С его огненной звездочкой, которая сейчас, верно, собирает поздние травы в своем Черном лесу.

Но едва он взглянул вверх, как его воинский взгляд подметил странное, пугающее изменение.

Высоко над Окхейвеном, прорезая серый туман, кружили птицы. Это были вороны. Их были сотни, тысячи. Огромная, черная, зловещая туча из пернатых хищников с диким, оглушительным карканьем кружила прямо над Главной площадью. Птицы вели себя неестественно яростно, словно празднуя чье-то скорое пришествие. И среди этого черного кружения Рэй вдруг заметил одного, самого крупного ворона, который на мгновение завис прямо над помостом и посмотрел на него умными, совершенно не птичьими глазами.

Зик.

В ту же секунду ледяной, шквалистый ветер ворвался на площадь, срывая траурные флаги со стен Цитадели. Он налетел внезапно, с такой яростной силой, что люди в толпе начали испуганно придерживать капюшоны и кутаться в плащи. Мертво-серый рассвет в мгновение ока сменился зловещей, непроглядной тьмой. С севера, со стороны Черного леса, на город с невиданной, пугающей скоростью надвигались тяжелые, иссиня-черные тучи. Небо словно раскололось пополам.

Где-то совсем близко, сотрясая каменные башни Окхейвена до самого основания, оглушительно и грозно рокотал первый раскат грома. Воздух мгновенно пропитался запахом озона, паленой травы и дикой, первозданной лесной магии. Ветер свистел всё громче, превращаясь в настоящую бурю, а тучи закручивались в гигантскую воронку прямо над эшафотом. Надвигалась страшная, неестественная для этого времени года гроза.

Рэй смотрел на это бушующее небо, и в его серо-стальных глазах, где еще мгновение назад царило смирение, вдруг вспыхнула безумная, отчаянная искра надежды. Он узнал этот ветер. Он узнал этот запах.

Глава 5. Ярость Черного леса.

Я сидела на коленях посреди ледяной, пустой комнаты, сжимая в дрожащих пальцах проклятый клочок пергамента. Его размашистый, твердый почерк расплывался перед моими глазами от нахлынувших слез.

«Не жди меня понапрасну… Прощай».

Весь этот день я провела в глухой, удушающей ярости. Я швыряла глиняные плошки в стену, наблюдая, как они разлетаются на осколки, топтала ногами сушеную лаванду, которая до сих пор пахла им, и кричала в пустоту избушки, срывая голос. Я проклинала его. Проклинала его дурацкую рыцарскую честь, его покойного короля Альфреда, из-за которого он бросил меня, и его самого — этого упрямого, неблагодарного городского громилу! Я искренне жалела, что вообще пошла тогда на запах крови к расколотому дубу. Жалела, что тратила магию, зашивала его плечо, не спала ночами, обтирая его дурацкий потливый лоб!

— Чтобы ты провалился, Брайтвуд! — рыдала я, утыкаясь лицом в медвежью шкуру на кровати. — Уходи! Умирай на своей плахе, раз ты такой идиот! Мне плевать!

Но когда на лес опустилась глухая, морозная ночь, гнев испарился, оставив после себя лишь звенящую, черную тоску. Уснуть я так и не смогла. Каждая вещь в доме напоминала о нем: аккуратно подметенный пол, сложенные у очага дрова, которые он колол своими огромными руками. Я ворочалась на постели, кутаясь в одеяло, и перед глазами стоял его суровый профиль в полумраке камина и то, как нежно его пальцы зарывались в мои огненные волосы перед тем, как он поцеловал меня. Настоящая страсть не проходит за день. Я пыталась его понять. Вспомнила его слова о преданности, о растоптанном имени. Он просто не мог иначе. Он воин.

К рассвету я поняла, что сойду с ума, если не узнаю, где он. Я поднялась, подошла к жердочке и посмотрела в черные, умные глаза своего ворона.

— Зик, лети за ним, — тихо, саднящим от слез горлом попросила я. — Найди этого громилу. Проследи за ним. Я должна знать, что он жив.

Ворон издал глухой клекот, расправил мощные крылья и вылетел в открытое окно, растворяясь в сером утреннем тумане.

Потянулись долгие, изнурительные дни ожидания. Зик искал его почти неделю, прочесывая дороги и приграничные деревни. Всё это время я не находила себе места, бродила по лесу как тень, а магия внутри меня бурлила, словно запертый в пещере ураган. На седьмой день, ближе к полудню, я почувствовала резкий, болезненный толчок в сознании. Связь с вороном натянулась как струна. Зик нашел его.

Я упала на траву под вязом, закрыла глаза и полностью слилась с разумом своей птицы. Перед моими глазами вспыхнула панорама огромного каменного города Окхейвена — серая, уродливая цитадель из камня. Зик стремительно снижался, лавируя между высокими башнями, пока не опустился на узкий карниз у самого подножия крепостной стены. Там, в глубокой каменной нише, было крошечное окошко, забранное толстой ржавой решеткой. Ворон протиснулся между прутьями, заглядывая внутрь сырого, темного каземата.

И то, что я увидела его глазами, заставило меня закричать в реальности, впиваясь ногтями в сырую землю.

Это был Рэй. Но от моего сурового, могучего рыцаря почти ничего не осталось. Он висел на тяжелых цепях, прикованный к каменной стене подземелья. Его рельефный торс был превращен в сплошное кровавое месиво — палачи безжалостно жгли его каленым железом, оставляя страшные багровые рубцы. Вокруг него кружили двое мужчин в кожаных фартуках, и один из них с размаху ударил Рэя тяжелым молотом по ногам. Раздался мерзкий, отчетливый хруст костей. Рэй выгнулся дугой, его лицо исказилось от адской муки, но он лишь крепко сжал зубы, не издав ни единого звука. Из его левого плеча, которое я так бережно зашивала крапивными нитями, снова сочилась гнилая кровь. Их допрос продолжался, от него требовали какую-то подпись, а он лишь презирающе молчал, умирая в этой темноте.

Сознание вернулось в мое тело с такой силой, что я закашлялась. Мои глаза горели ведьминским, яростным пламенем. Они ломали его. Они убивали человека, который принадлежал мне, которого я вырвала из лап смерти! Внутри меня больше не было страха перед городами или инквизицией. Там осталась только первобытная, сокрушительная ярость.

— Вы заплатите за каждую каплю его крови, — прорычала я, поднимаясь на ноги.

План созрел мгновенно, хотя действовать нужно было прямо сейчас — Зик передал, что казнь назначена на воскресенье, на Главной площади. Но что могла сделать одна восемнадцатилетняя девчонка против целой армии гвардейцев? Ничего. Но я была не одна. У меня был Черный лес.

Я выбежала на поляну, раскинула руки в стороны и пустила свою магию на полную мощность, заставляя саму землю под моими ногами вибрировать. Я закричала, вкладывая в этот зов всю свою боль, отчаяние и ведьминскую власть: