Сердце ведьмы из Черного леса

Сердце ведьмы из Черного леса

Пролог. Кровь на золоте.

Рэй Брайтвудпривык к тяжести доспехов, но в этот день они казались ему неподъемными. Металлические пластины давили на грудь, словно предчувствуя беду. Большая королевская свита уже неделю двигалась к северным границам на свадьбу кузена Его Величества. Вокруг шумели голоса придворных, звенела упряжь коней, но Рэй не терял бдительности. Он ехал по правую руку от короля Альфреда.

Мерный топот копыт убаюкивал свиту, но только не Рэя. Глядя на раскинувшуюся вокруг суровую красоту Озерного края — на вековые сосны, цеплявшиеся корнями за серые гранитные валуны, и туман, поднимавшийся от низин, — он невольно возвращался мыслями в прошлое. Вся его жизнь была соткана из преданности этой короне.

Ему было всего семь, когда багровая лихорадка, не щадившая ни бедняков, ни дворян, унесла его родителей. Рэй почти не помнил их лиц, лишь смутный образ матери, пахнущей сушеной мятой, и тяжелую, теплую ладонь отца на своем плече. После их смерти мир маленького Рэя рухнул бы, если бы не дядя — сэр Томас Брайтвуд. Суровый, покрытый шрамами ветеран служил командором Первой когорты рыцарей тогдашнего короля. Он забрал сироту в столицу, в грохочущее, пахнущее гарью и каленым железом сердце королевского замка.

Там, среди кузнечных горнов и криков тренирующихся гвардейцев, Рэй и встретил Альфреда. Принц был ровесником Рэя, но куда более хрупким и одиноким. Дядя Томас не делал различий между королевским сыном и племянником-сиротой. Старый рыцарь гонял их до седьмого пота.

«Меч не знает, королевская в тебе кровь или крестьянская, Ваше Высочество! — гремел бывало дядя Томас, когда Альфред ронял тяжелый учебный клинок во внутреннем дворе Цитадели. — Если Брайтвуд не научит вас держать удар, в настоящем бою вас научит земляной червь!»

Они тренировались вместе с рассвета до заката. Рэй, от природы высокий и широкоплечий, быстро рос, превращаясь в настоящую каменную глыбу. Он часто принимал удары на себя, закрывая принца во время яростных учебных поединков. Их дружба ковалась в общих синяках, разбитых губах и тайных ночных вылазках на королевскую кухню за остывающим окороком. Когда они выросли, эта дружба превратилась в абсолютное, несокрушимое доверие. Рэй стал тенью Альфреда, его щитом. Три года назад в битве при Кровавом Броду, когда мятежные бароны зажали молодого короля в кольцо, именно Рэй прорубил коридор сквозь ряды врагов. Накаченный, яростный, в забрызганных кровью латах, он вынес раненого Альфреда с поля боя на собственных плечах. После той победы Альфред лично надел на него золотую цепь первого рыцаря королевства.

Из воспоминаний Рэя вырвал негромкий смех короля. Альфред придержал своего породистого вороного жеребца, поджидая друга. Высокие каменные башни замка Норт-холд — места их назначения — уже виднелись на горизонте, прорезая свинцовое северное небо.

— О чем задумался, Рэй? — спросил Альфред, поправляя богатый бархатный плащ, отороченный мехом куницы. — Лицо такое, будто ты планируешь штурмовать этот замок, а не праздновать в нем свадьбу моего кузена.

— Мне не нравится эта затея, Альфред, — честно ответил Рэй, понизив голос, чтобы его не услышали ехавшие позади лорды. — Твой кузен, герцог Болдуин, слишком долго выказывал недовольство налогами. И эта поспешная свадьба с дочерью северного графа… Здесь соберется вся оппозиция короны. Наместники, которые спали и видели, как бы урвать кусок твоих земель. Слишком много змей в одном гнезде.

— Брось, — легкомысленно отмахнулся Альфред, хотя в его глазах на миг промелькнула усталость. — Болдуин — тщеславный дурак, но не самоубийца. Он знает, что за моей спиной стоишь ты и три тысячи верных клинков. К тому же, это праздник. Пора бы и тебе расслабиться.

Король хитро прищурился и толкнул друга локтем в тяжелый наплечник.

— Скоро и тебе найдем невесту, Рэй. Хватит тебе спать в обнимку с мечом. На балу будет младшая сестра невесты, леди Сесилия. Говорят, она прекрасна, как весенний рассвет, и поет, как соловей. Пора Брайтвудам обзавестись наследниками.

— Моя невеста — моя присяга, Ваше Величество, — с легкой улыбкой ответил Рэй. — И она чертовски ревнива, не прощает измен со светскими дамами.

Альфред громко рассмеялся, и этот чистый, искренний смех на мгновение развеял мрачные предчувствия Рэя. Рыцарь посмотрел на своего короля — молодого, полного сил правителя, которого он поклялся защищать до последнего вздоха. Если бы Рэй только знал, что этот разговор — их последний…

На вечернем привале, в огромном королевском шатре, залитом теплым светом сотен свечей, атмосфера казалась обманчиво безопасной. Слуги сновали туда-сюда, разнося дичь и дорогие вина. Альфред, уставший от долгой дороги, сидел во главе стола. Герцог Болдуин и его приближенные, встретившие свиту на полпути, рассыпались в комплиментах и пили за здоровье монарха.

Альфред поднял свой личный золотой кубок, украшенный рубинами, и посмотрел на Рэя, стоявшего неподалеку у входа.

— За твою верность, брат, — тихо, одними губами произнес король и сделал большой глоток.

Это были его последние слова.

Через минуту лицо Альфреда исказилось от нечеловеческой судороги. Золотой кубок с грохотом упал, заливая ковер багровым, пенящимся вином. Король рухнул на колени, судорожно хватаясь руками за горло, из его рта потекла темная кровь.

— Альфред! — Рэй бросился к нему, на ходу сбивая с ног ошарашенного слугу.

Его огромные, натренированные руки, способные в бою ломать вражеские щиты, сейчас беспомощно дрожали. Он упал на колени рядом с другом, прижал его обмякшее тело к своей груди. Рэй пытался разорвать плотный ворот камзола, кричал, звал лекарей, срывая голос до хрипа. Но яд был безжалостен и быстр. Альфред вцепился пальцами в латы Рэя, его глаза, полные ужаса и непонимания, остекленели, уставившись в расшитый золотом потолок шатра. Он затих.

Дверь распахнулась. Вместо лекарей в шатер ворвалась стража во главе с советником короля и герцогом Болдуином.

— Король мертв! — закричал советник, указывая дрожащим пальцем на Рэя. — Схватить Брайтвуда! Это он поднес кубок! Ни у кого больше не было доступа к королевскому вину! Изменник! Он убил Его Величество, чтобы захватить власть!

Рэй даже не потянулся к мечу. Шок от мгновенной потери брата по духу, человека, бывшего его вселенной, парализовал его разум. Его сбили с ног. Несколько стражников навалились сверху. Тяжелые кованые сапоги обрушились на его ребра, кто-то с размаху ударил его рукоятью меча по лицу. По щеке, смешиваясь с грязью, потекла теплая кровь. Его связали толстыми веревками, как бешеного пса, лишив меча, чести, веры и доброго имени.

Повезли его в тайную темницу в железной клетке, наглухо закрытой плотной тканью от чужих глаз. Ночью, когда конвой проезжал по узкой каменистой дороге мимо зловещего, чернеющего в темноте древнего леса, ярость и отчаяние вернули Рэю силы. Напрягая свои колоссальные, налитые свинцом мускулы, он издал утробный рык и разорвал ослабевшие от сырости путы. Одним мощным ударом плеча рыцарь выбил подгнившую деревянную дверь повозки и рухнул кубарем в темный овраг.

Вдогонку мгновенно взвизгнули стрелы стражи. Одна из них с мерзким хрустом вошла глубоко под левую лопатку. Задыхаясь от жгучей боли, со сломанными ребрами и пылающим от начинающейся лихорадки телом, Рэй бежал вглубь чащи. Вековые деревья смыкались за его спиной, поглощая крики преследователей. Сил больше не было. Ноги подкосились, и огромный рыцарь рухнул лицом в сырой, холодный мох, чувствуя, как сознание окончательно покидает его. Рэй Брайтвуд закрыл глаза, готовый принять смерть посреди этого чужого, глухого леса.

Глава 1. Дитя Черного леса.

Я родилась под истошные крики безумной толпы, улюлюканья и ругани. Моя родная мать сгорела на главной площади южного города через 2 дня после моего появления, когда я еще ничего не понимала. Её история — это незаживающий шрам на моем сердце, сотканный из чужих страшных рассказов. Мой истинный огненный цвет волос проявился у меня с первыми волосками сразу после рождения. И для темных, ослепленных суевериями горожан этого хватило. Когда повитухи принимали роды и увидели мою головку, сразу позвали стражников. Едва отрезав пуповину, несчастную, обессилевшую женщину выволокли на холодный каменный пол. Её избивали ногами прямо там, в луже собственной крови, требуя назвать имя дьявола, от которого она понесла «ведьмино отродье». Несколько дней её держали в сыром подземелье, подвергая изощренным пыткам: ломали пальцы, жгли каленым железом. Она почти не кричала обессиленная. Суд был скорым — сжечь на костре вместе с новорожденным младенцем, чтобы навсегда искоренить скверну.

Меня спасло чудо и безграничная любовь. Старшая сестра моей матери, моя тетушка, была уже немолодой женщиной. В ту жуткую ночь, когда инквизиторы и стражники праздновали скорое «очищение» города элем и дешевым вином, она пошла на смертельный риск. Тетушка подкупила тюремщика последним серебряным кольцом и выкрала меня из деревянных яслей за пару часов до рассвета. Вместе со своим мужем, у которого никогда не было собственных детей, они погрузили скудные пожитки на старую телегу и бежали. Бежали без оглядки, прочь из этой проклятой страны, пересекая границы под покровом темноты.

Они любили меня так сильно, как только можно любить самое дорогое сокровище на свете. И хотя я знала, что они не родили меня, в моем сердце они навсегда остались матушкой и батюшкой. Других родителей я не знала и знать не могла. Но их родительская любовь была неразрывно связана с вечным, изнуряющим страхом за мою жизнь.

Сколько я себя помню, моё утро в их доме начиналось не с веселых детских игр, а с едкого, горького запаха ореховой скорлупы, сажи и травяных отваров. Каждую неделю матушка бережно, но невероятно тщательно перекрашивала мои ярко-красные волосы и брови в глубокий, угольно-черный цвет. Её руки всегда мелко дрожали, когда она втирала эту жгучую смесь в мою кожу.

— Потерпи, моя звездочка, потерпи, Астра, — со слезами на глазах шептала она, смывая излишки темной краски. — Городские люди жестоки. Если они увидят твой истинный цвет, они отнимут тебя у нас и сделают то же, что и с ней…

Батюшка в это время обычно сидел у окна, нервно сжимая рукоять старого топора и прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Мы пытались жить среди людей в небольшом приграничном поселении. Родители тяжело трудились: батюшка брался за любую грязную работу на лесопилке, а матушка до ночи стирала белье богатых торговцев, чтобы у нас всегда был кусок хлеба на столе. Вечерами, когда мы садились за деревянный стол при свете единственной лучины, батюшка аккуратно брал мои маленькие ладошки в свои огромные, покрытые мозолями руки, и рассказывал сказки о добрых лесных духах. Они отдавали мне последние крошки, кутали в единственное теплое одеяло во время зимних холодов и никогда, ни разу в жизни не упрекнули меня в том, что из-за меня им приходится жить как беглым преступникам.

Но судьба оказалась безжалостна. Мне было около десяти лет, когда разразилась внезапная летняя буря. Невиданный ливень застал меня на рыночной площади, куда матушка послала меня за солью. Потоки ледяной воды хлестали по лицу, одежда промокла насквозь. И смылась краска. Черная жижа потекла по моим щекам, обнажая огненные, пылающие пряди. Кто-то из торговцев закричал, тыча в меня грязным пальцем: «Ведьма! Огненное отродье!» В глазах соседей, еще вчера улыбавшихся мне, я увидела тот самый первобытный, жестокий ужас.

Батюшка, работавший неподалеку, среагировал мгновенно. Он прорвался сквозь собиравшуюся толпу, подхватил меня на руки, швырнул в телегу, и в ту же ночь мы снова бежали. Но теперь мы окончательно поняли: среди людей нам места нет.

Мы ушли в самую глубь древнего, дремучего Черного леса, туда, куда суеверные деревенские жители боялись даже нос совать. Нам было невыносимо тяжело в первые месяцы. Городские беглецы, не знавшие законов дикой чащи, обустраивали свой быт с нуля. Помню, как батюшка сбивал ладони в кровь, обтесывая бревна для нашей маленькой избушки, как плакала от усталости матушка, пытавшаяся расчистить под огород каменистую, сухую землю среди вековых корней. Наш рацион состоял из пресной каши и того, что батюшке удавалось поймать в самодельные силки. Но они не роптали. Напротив, когда крыша дома была закончена, батюшка обнял нас с матушкой у очага и тихо сказал: «Здесь нас никто не найдет. Здесь мы наконец-то дома».

А потом я подросла, и в полную силу вступила моя магия. Она не была злой или разрушительной, как малевали её в церковных книгах. Мой дар был частью этого леса, и он спас нашу семью от голода. Я научилась разговаривать с природой без слов — чувствовать, когда земля хочет пить, слышать дыхание деревьев. Стоило мне опустить ладони в наш скудный огород и мысленно попросить землю о помощи, как ростки пробивали почву за считанные часы. Я могла ускорять рост растений, удваивать урожай, лечить увядающие кусты. Картошка росла крупной, а капуста — сочной. Вода в нашем колодце благодаря моим заговорам всегда оставалась чистой, как хрусталь, и сладкой, исцеляющей от любой простуды и усталости.

Наш быт наладился и стал уютным. Батюшка сколотил прочную мебель, насушил шкур для постелей. Матушка развесила по углам пучки ароматных трав, а на подоконниках у нас всегда цвели дикие цветы. Мы жили обособленно, но очень счастливо. Я подружилась с лесными зверями. Общаться на их языке я, конечно, не могла, но они чувствовали мою энергетику и платили добром. Стоило мне ласково попросить пробегающую мимо лисицу или оленя помочь мне, как они, забавно склонив головы, уводили меня в самые потаенные уголки чащи — туда, где росли редкие лекарственные травы или прятались целые поляны сочных, съедобных грибов и ягод. Батюшке больше не нужно было часами пропадать на охоте — звери сами выводили его к старым раненым кабанам или глухарям, словно делясь добычей.

Тогда же у меня появился Зик. Я нашла его совсем молодым вороненком. Огромный коршун напал на него и сильно повредил крыло, бедняга не мог летать и обреченно ждал смерти на земле. Я отбила его, принесла в избушку, выходила, смазывая рану мазями из окопника и ромашки. Батюшка даже соорудил для него специальную жердочку у очага. Крыло зажило, но Зик так и не улетел. Он стал членом нашей семьи и моими вторыми глазами. Наш дар связал нас так крепко, что, когда Зик взмывал в небо, я могла закрыть глаза и видеть мир его глазами — бескрайнее зеленое море леса, змейки речушек и приближающихся к моим границам чужаков. Он стал моей лучшей разведкой.

Когда мне исполнилось шестнадцать, мой безопасный мир опустел. Матушка и батюшка были уже довольно пожилыми, а суровая лесная жизнь окончательно подкосила их здоровье. Сначала тихо, во сне, ушел батюшка. Матушка не смогла пережить тоски по своему любимому мужу, с которым прошла через ад, и угасла всего через полгода. Как я ни старалась, какие бы сильные заговоры ни шептала, какие бы редкие коренья ни заваривала — я не могла победить старость и суровые законы природы. Всё, что я могла — это облегчить им их последние дни, усыпляя боль лавандовым чаем и держа их за руки до самого последнего вздоха.

Их могилки находятся прямо за нашей избушкой, под защитой огромного раскидистого вяза. Я ухаживаю за ними каждый день. Посадила там целые ковры дикой фиалки и белых лилий — это были любимые цветы моей матушки. Каждое утро я прихожу туда поговорить с ними, выплакаться или просто посидеть в тишине, словно они всё еще рядом и батюшка вот-вот погладит меня по голове своей тяжелой теплой рукой.

Два года я жила в абсолютном уединении, храня верность их памяти и этому лесу, пока этот день не перевернул мою жизнь.

Лес сегодня шептался слишком громко. Столетние дубы качали своими тяжелыми, покрытыми лишайником ветвями, сердито шурша увядающей листвой. Птицы испуганно взмывали к небу, а мелкое зверье забилось в норы. Старый лес предупреждал меня о чужаке. Сверху, с ветки старой сосны, резко и тревожно каркнул Зик. Я закрыла глаза на мгновение, перенимая его зрение, и увидела с высоты птичьего полета, как между деревьями, оставляя за собой багровый след на папоротниках, ломится кто-то огромный.

Я аккуратно положила пучки дикого шалфея и поздней лаванды в плетеную корзину на плече и двинулась на запах, ступая мягко и бесшумно, как дикая кошка. Тяжелый, приторный, металлический аромат свежей человеческой крови и каленого железа становился всё отчетливее. Чужак. И он умирал на моей территории.

Мои длинные огненно-красные волосы цеплялись за колючие ветки шиповника, и я раздраженно отмахивалась от них, пробираясь сквозь густые заросли.

Я увидела его у подножия расколотого молнией дуба.

— Ого… — тихо сорвалось с моих губ, и я невольно замерла.

Он был просто огромным. Даже растянутый на земле, изломанный, покрытый грязью и запекшейся кровью, этот мужчина казался поваленной горой. Широченная спина, мощные рельефные плечи, которые отчетливо виднелись сквозь лохмотья разорванной рубахи. На нем не было доспехов, но по глубоким мозолям на его огромных ладонях я сразу поняла — это воин. Причем из тех, кто не выпускает рукоять меча годами. И сейчас он был смертельно опасен, как раненый медведь.

Из его плеча торчал обломок стрелы с черным оперением, а кожа вокруг раны уже потемнела и припухла — гангрена не заставит себя ждать, если ничего не сделать. Лихорадка сжигала его изнутри, от его тела буквально исходил жар.

Я подошла ближе, подобрала юбки и опустилась на корточки, заглядывая в его лицо. Крупные, истинно мужественные черты, волевой, упрямый подбородок, покрытый густой темной щетиной, и бледные, потрескавшиеся от жажды губы. Он тяжело, с хрипом дышал, и каждая вспышка боли заставляла его плотные брови сдвигаться к переносице.

Когда я протянула руку и коснулась его лба, чтобы проверить силу жара, он вдруг резко дернулся. Его тяжелые веки приоткрылись. На долю секунды я словно утонула в его глазах — они были серо-стальными, холодными, но сейчас в них плескалась такая жгучая, нечеловеческая боль и какая-то потерянная преданность, какую я никогда не видела у лживых людей из городов.

Он с трудом сфокусировал взгляд. Посмотрел на мои огненно-красные волосы, разметавшиеся по плечам, на мои темные, почти черные глаза, и его бледные губы зашевелились. Хриплым, едва слышным шепотом он выдохнул всего одно слово:

— Демон…

И тут же снова провалился в беспамятство, обмякнув на мху.

— Сам ты демон, громила, — буркнула я себе под нос, хотя сердце почему-то пропустило удар и забилось гораздо быстрее обычного. — Твоя удача, что ты свалился именно в моем лесу.

Я поспешно вытащила из сумки на поясе маленький флакончик с концентрированной настойкой мака и болотной мяты. Приподняв его тяжелую голову, я аккуратно влила пару капель ему в рот, заставляя сглотнуть, чтобы унять судороги лихорадки. Оставить его здесь означало обречь на съедение волкам или королевским ищейкам, которые, судя по стреле, скоро будут тут.

Но вот вопрос: как мне дотащить эту неподъемную тушу до своей скрытой избушки? Зик над моей головой издал глухой клекот, словно подгоняя. Придется призвать на помощь лесных духов и лес, хотя я страшно не любила просить природу помогать городским.

Оставлять его здесь было нельзя. Черный оперенный хвост стрелы ясно говорил о том, что за ним охотятся, и погоня наверняка прочесывает окраины. Но дотащить эту гору мышц в одиночку для меня было непосильной задачей. Я поднялась на ноги, приложила пальцы к губам и издала протяжный, вибрирующий свист, который разнесся под сводами вековых деревьев. Зик, сидевший на ветке, тут же сорвался с места и полетел вглубь чащи — созывать тех, кто всегда откликался на мой зов.

Пока лес просыпался, я не теряла времени. Сбросив корзину, побежала к старой ольхе, у подножия которой вились прочные, толстые плети дикого плюща и хмеля. Моя магия заструилась по пальцам, теплая и послушная: я попросила лозы вытянуться и стать мягче. Они поддавались мне, словно живые нити. Я быстро сплела из них крепкую, сетчатую основу для волокуш. Из сумки достала большой кусок прочной оленьей шкуры, который всегда носила с собой на случай крупного сбора трав, и расстелила поверх лоз, скрепив края кожаным шнуром. Получились простые, но надежные лесные носилки.

В кустах послышался тяжелый шорох. Между папоротников показались серые, мощные силуэты. Моя лесная стая. Четыре крупных волка — вожак с порванным ухом и три его матерых собрата — вышли на поляну. Они не рычали, их желтые глаза смотрели на меня с преданностью и легким недоумением. Волки попятились, почуяв резкий запах каленого железа и человеческой крови, но я ласково потрепала вожака по густому загривку.

— Помогите мне, хорошие мои. Нужно дотащить его до избушки, пока ищейки не вышли на след.

Используя всю свою силу и упираясь ногами в скользкий мох, я с трудом перевалила бесчувственное тело рыцаря на шкуру. Он застонал сквозь зубы, но не очнулся. Я привязала прочные канаты из хмелевых лоз к носилкам, а другие концы обмотала вокруг мощных шей волков. Натянув поводья, я пошла впереди, указывая дорогу. Могучие звери дружно налегли на веревки, и носилки с тяжелым шорохом скользнули по влажной хвое.

Дорога до дома казалась бесконечной. Каждую минуту я оборачивалась, проверяя, дышит ли этот громила. Сердце колотилось в горле: не накликала ли я на себя беду, притащив в свое убежище городского воина? Что, если за ним придут? Но страха почти не было. В таком состоянии он не то, что напасть — подняться не сможет еще очень долго. К тому же весь этот огромный, дикий Черный лес был моей крепостью. В крайнем случае, у меня в защитниках целые стаи, а если придется бежать — на своих двоих он меня ни за что не догонит.

Когда мы наконец добрались до избушки, волки, тяжело дыша, улеглись у порога. Поднять рыцаря на мою узкую деревянную кровать было даже думать нечего — я бы просто сломала себе спину. Поэтому я соорудила ему лежанку прямо на полу у очага, набросав толстый слой сухой соломы, душистого сена и застелив всё это мягкими медвежьими шкурами. Кое-как, дюйм за дюймом, я стянула его с волокуш на эту постель.

Началась самая страшная работа. Я разожгла очаг, поставила греться большой котел с ключевой водой и набросала туда горсть сушеной ромашки и коры дуба, чтобы обеззаразить раны. Первым делом я аккуратно разрезала остатки его рубахи. О боги, его тело было сплошным месивом. Огромные синяки покрывали мощную, рельефную грудь, несколько ребер явно были сломаны, а на лице запеклась корка крови. Но хуже всего было плечо. Заварив ему покрепче мак и залила прямо в горло теплый отвар, чтобы снять болевые ощущения и успокоить душу.

Лихорадочный жар от его тела ощущался даже на расстоянии. — Терпи, громила, — прошептала я, крепко прижимая его здоровое плечо коленом к полу, чтобы он не дернулся.

Я ухватилась за обломок стрелы и резко потянула вверх. Рыцарь выгнулся дугой, из его груди вырвался глухой, страшный рык, но глаза не открылись. Из раны хлынула темная, зараженная кровь. Я тут же прижала к отверстию чистую ткань, пропитанную отваром календулы и подорожника. Затем взяла кованные щипцы и подержала их над огнем, чтобы они раскалились до красна и прижала к открытой ране. Запахло паленым мясом и железом. Когда кровотечение немного утихло, я взяла костяную иглу с прочной нитью из волокон крапивы и быстрыми, точными стежками зашила рваные края раны. Руки мои дрожали, но магия внутри помогала держать пальцы твердо.

Следующие три дня превратились в настоящий кошмар. Я почти не спала. Постоянно сидела над ним на коленях, обтирая его бледный, покрытый каплями пота лоб настоями лечебных трав. Раз за разом я вливала ему в рот ложечку за ложечкой противолихорадочный отвар из коры ивы и таволги.

В горячке он постоянно бредил. Его огромное тело содрогалось от судорог, он метался по шкурам, сжимая кулаки так, что белели костяшки. Он звал кого-то. — Альфред… — хрипел он, и в его голосе было столько отчаяния, что у меня сжималось сердце. — Альфред, держись… Я не смог… Брат… Это не я… Назад!

Я не знала, кто такой этот Альфред — его погибший друг, брат или командир, но то, с какой мукой рыцарь выкрикивал это имя, заставляло меня сочувствовать ему против воли. Я прижимала прохладную мокрую тряпицу к его пылающим щекам и тихо шептала успокаивающие лесные заговоры, пока его дыхание наконец не выравнивалось.

На четвертые сутки лихорадка отступила. Его кожа приобрела здоровый оттенок, дыхание стало глубоким и ровным — он пошел на поправку.

В то утро я хлопотала у очага. Повесила котелок, чтобы сварить легкий грибной бульон, и параллельно заваривала свежий чай из зверобоя и мяты. Зик сидел на своей жердочке неподалеку. Я ласково протянула руку и почесала ворона под клювом. Зверок довольно зажмурился и тихонько щелкнул клювом, выпрашивая кусочек сушеного мяса, который я тут же ему скормила.