Идеальная для колдуна

— Ты сама сказала. Там, на улице. Я слышал.

Амели не сдержалась и вскочила на ноги:

— Да я выдумала! Чтобы поддержать подругу. Она не хочет замуж — что я должна была сказать?

— Поздно.

— Я никогда не полюблю вас. Никогда.

— Помолчи. Женщина должна быть послушной и покладистой. Она не должна спорить. И уж, тем более, она не должна вскакивать посреди ужина и что-то утверждать. Сядь на место, пока у меня не закончилось терпение. Я слишком снисходителен к тебе.

Амели и не думала выполнять его указания. Шумно дышала, чувствуя, как кровь прилила к щекам. Да что он себе воображает! Станет указывать, что она должна! Она почувствовала, как что-то тяжелое, неподъемное налегло на плечи, вынуждая опуститься на стул. Колдун пристально смотрел на нее и едва заметно поворачивал кистью, в которой мерцал голубой огонек. Чары… Амели противилась, но была вынуждена опуститься — груз на плечах становился невозможным и исчез, только когда она села. Она комкала юбку на коленях, подняла голову:

— Тогда околдуйте меня. Что может быть проще? Прикажите мне полюбить вашей магией.

Он усмехнулся и покачал головой:

— В этом и вся сложность. Я не могу заставить любить, пока не получу чувство в чистом виде.

— Тогда вы его не получите.

— Есть верный способ сделать любую женщину более сговорчивой. Ты и сама об этом говорила.

— Какой?

Колдун оперся локтями о столешницу и сцепил пальцы:

— Постель. Вы все одинаковы. Орикад прав.

Внутри все замерло. Амели вскочила:

— Только не я!

Она развернулась, подхватила юбки и почти бегом выскочила из салона.

12

Амели забежала в комнату и захлопнула дверь. Она горела от возмущения. Постель! Да будь он сто раз колдун! Она схватила расписную вазочку и швырнула в стену. Тонкий фарфор разлетелся скорбными осколками. Хоть бы она оказалась чудовищно дорогой!

Из кресла выскочил демон и визгливо заверещал:

— Сдурела? Чуть не убила!

Это лишь распалило. Амели схватила с консоли расписную бонбоньерку и швырнула в демона. Тот увернулся. Коробка ударилась в стену, раскрылась и выстрелила цветным карамельным содержимым. Как будто стало немножко легче.

Орикад спрятался за спинкой кресла, виднелись лишь его маленькие сиреневые пальчики и огромные желтые глаза:

— Ох, и влетит тебе… — видя, что Амели немного успокоилась, он показался полностью и мерзко захихикал. — Но ничего: пару раз влетит, на третий задумаешься.

Орикад вдруг испуганно посмотрел за спину Амели, весь сжался:

— Досточтимый хозяин…

Колдун стоял в дверях, и его горящий взгляд не обещал ничего хорошего:

— Пошел вон!

Демон исчез со скоростью ветра и прикрыл за собой дверь.

Амели попятилась и едва не упала, наткнувшись на стул. Колдун наступал, прямой, как струна, жесткий, напряженный:

— Это переходит все границы.

Амели обошла стул и вновь пятилась, пока не уперлась в стену, в расписную панель. Она охнула, чувствуя, что ее прижала невидимая сила, не позволяя шевельнуться. Амели могла лишь вертеть головой. Шутки кончились. Сердце колотило в ребра, угрожая раздробить грудную клетку, руки заледенели. Колдун склонился над ней, к самому лицу. Синие глаза потемнели, стали почти черными, глубокими в обрамлении густых изогнутых ресниц. Он шумно дышал ей в лицо, уголки губ едва заметно подрагивали. Наконец, отстранился, тонкие ноздри трепетали. Он едва сдерживался. На миг показалось, что ударит. Наотмашь, с хлестким звонким шлепком. Амели даже зажмурилась. Способен ли этот человек ударить женщину — кто знает. Казалось, он способен на все: под обманчивой внешностью скрывалось чудовище. Она чувствовала себя беззащитной, маленькой легкой бабочкой, застрявшей в липкой паутине. И паук уже здесь.

— Я дал тебе слишком много свободы.

С каждым словом сердце замирало, дыхание вырывалось шумом, который выдавал ее страх.

— Ты не ценишь хорошее отношение — я сразу это понял.

Амели сглотнула и мечтала только о том, чтобы провалиться сквозь землю. Эти слова не сулили ничего хорошего. Она с ужасом наблюдала, как колдун стащил кафтан и швырнул на кровать. Остался в сером шелковом камзоле без рукавов. Каждое движение было небрежным и изящным. Создатель, зачем он раздевается? Мысли лезли одна отвратительнее другой, но теперь к страху примешивалось что-то еще. Острое, безотчетное, накатывающее горячечной волной. Амели никогда не была ханжой, и прекрасно понимала, чем могут закончиться уединение с мужчиной. В разговорах с Эн все эти темы казались притягательными и пикантными. Они несказанно щекотали воображение. Обе заливались краской и смеялись до рези в животе. Но теперь было совсем не смешно.

Только не это. Вот так, без брака, без благословения, как падшая женщина? Вот что пугало больше всего. Не само действие, а бесконечное падение в бездну, из которой уже не выбраться. Ее же приличный человек в жены потом не возьмет. Она видела, как это бывает.

Амели смотрела в обманчиво-красивое лицо и мотала головой:

— Пожалуйста, не надо.

Колдун легко коснулся пальцами ее щеки, запуская по телу неконтролируемую дрожь. Заметив смятение, улыбнулся:

— Вот видишь, моя дорогая. Орикад прав.

Он коснулся шеи, провел вниз до груди, но остановился. Прочертил кончиком пальца вдоль выреза:

— Было бы печально обнаружить под корсетом кучу тряпья. Вы, женщины, лгуньи. Вы часто пытаетесь продать то, чего нет.

Амели молчала. Несмотря ни на что, это было обидно, задевало женское естество. Корсаж не скрывал ни рюш, ни ваты — они ей не нужны. Она хотела бы сказать что-то злое, ядовитое, обидное, но губы не слушались. К тому же, это казалось предельно глупым — злость не поможет. Единственная возможность — разжалобить. Если, конечно, у этого человека есть сердце. Да и человек ли он?

Колдун положил руку на шею Амели и легко поглаживал большим пальцем с массивным плоским кольцом. Она вновь замотала головой, постаралась вложить во взгляд всю мольбу:

— Прошу, мессир, не надо.

— Не надо что? — он изогнул бровь.

— Не трогайте меня, мессир. Отпустите меня домой. Создателем прошу.

Он сжал пальцы, удерживая за шею, склонился, коснувшись лбом ее лба:

— Почему я не могу тебя тронуть? — шепот обволакивал. — Ты ведь сама этого хочешь. С тех самых пор, как увидела меня на улице... Я это чувствую.

От проникновенного голоса по телу бежали мурашки, но значения слов разбивали вдребезги все очарование. Он слишком хорошо осознавал свою власть. И он считал себя в своем праве. Законно ли это? Наверное, следовало бы обратиться в городской суд, но кто пойдет против колдуна. Тем более, из-за нищей девчонки. Никто и знать не захочет, что отец имеет дворянские грамоты. Амели только объявит о своем позоре. Создатель! Несмотря ни на что, она мысленно умоляла, чтобы он не отстранялся. Феррандо… это имя, словно острая специя на языке, все, как она и воображала. Амели мысленно произносила это имя и понимала, что отчаянно краснеет. Она молчала, слушая, как бешено колотится сердце.

Колдун улыбнулся прямо в лицо:

— И почему ты решила, что я пришел за этим? — теперь в голосе звучало пренебрежение. — Потому что сама этого хочешь?

Амели снова молчала, только теперь чувствовала себя дурой. Тогда зачем он пришел?

— Я пришел сказать, что терплю твои выходки в первый и последний раз. Швырять приборы, выскакивать без позволения из-за стола. Бить вазы. Этому тебя учили? Это благонравная девица?

Она молчала, просто не мигая смотрела в синие глаза, но почувствовала, что больше ничего не обездвиживает.

— Сегодня ты больше недостойна моего общества. Но имей в виду, это совсем не значит, что если ты и впредь будешь позволять себе подобное, все будет так же.

Последние слова он почти выкрикнул. Амели похолодела и вжалась в стену, перестала дышать. Чистый голос буквально врезался в уши острием кинжала. Колдун резко отстранился, отвернулся к двери, будто не хотел смотреть на нее.

— Я могу лишить тебя еды. Могу запереть в сыром подвале. Валора заливает камеры — на полу всегда по щиколотку холодной воды. Ты этого хочешь?

Теперь по щекам катились слезы.

— Я просто хочу вернуться домой.

— Голод, подвал… слишком туманно и далеко, не так ли? Действеннее всего просто лишить человека привычных необходимых мелочей. Например, вот так.

Колдун щелкнул пальцами и вновь навис над Амели с высоты своего роста:

— Это пугает тебя? Отвечай мне.

Она раскрыла рот, попыталась что-то сказать, но голос исчез. Из горла вырывалось лишь сипение. Амели безмолвно шевелила губами, как рыба, но не могла произнести ни слова. Онемела. Она в ужасе водила пальцами по шее, будто слова застряли где-то там, нужно лишь их подтолкнуть, но ничего не помогало.

Колдун наслаждался ее бессилием. Губы тронула улыбка:

— Точно так же я могу лишить зрения.

Он вновь щелкнул пальцами, и Амели оказалась в полной темноте. Кромешной, ужасающей. Она сжалась, обхватила себя руками и съехала вниз по стене, скорчилась на полу.

— Я могу лишить и слуха.

Амели уже не услышала щелчка. Теперь она парила в кромешной черной пустоте, лишенной звуков. Создатель, это хуже смерти!

Слух тут же вернулся, вместе с ним вернулся обманчивый голос:

— И точно так же могу вернуть слух. — Он вновь щелкнул пальцами: — Могу вернуть зрение.

Перед глазами мелькнула вспышка. Лишь через несколько мгновений Амели привыкла к яркому пламени свечей.

— Могу вернуть голос, — он вновь щелкнул пальцами. — Могу вернуть, могу отнять навсегда. Ты поняла меня?

— Да.

Она ревела, уткнувшись в поджатые колени. Создатель, как же это страшно! Люди не ценят того, что имеют. Голос, зрение и слух — нечто обыденное, само собой разумеющееся. Но стоит этого лишиться…

— Надеюсь, теперь ты задумаешься и не станешь испытывать судьбу.

Амели молчала, лишь торопливо кивала.

— Я все еще не запрещаю тебе передвигаться по дому и саду. Я не стремлюсь держать тебя взаперти. Несмотря на то, что этой ночью ты пыталась сбежать.

Она вскинула голову, чтобы возразить, оправдаться, но колдун поднял открытую ладонь, давая понять, что не желает ее объяснений.

— Глупая попытка. Ты не сможешь выйти за пределы сада без моего позволения. Как бы ни пыталась.

Амели опустила голову и комкала юбку — он не оставлял ни единого шанса.

— Завтра вечером я приду, и ты станешь моей, — прозвучало холодно, как приказ. — С готовностью и по своей воле. Или же против воли. Подумай об этом. Хорошо подумай.

Он дернул с кровати кафтан и вышел, хлопнув дверью.

13

Амели весь вечер почти неподвижно просидела на кровати, бездумно глядя в окно и наблюдая, как серые сумерки сменяются ночью. Как зажигаются в городе крошечные желтые огоньки фонарей и факелов. Все еще не верилось, что выхода попросту нет. Завтра вечером… Но до вечера есть еще целый день. Если есть хоть малейший шанс избежать позорной участи — его надо использовать. Любую лазейку. Этот человек страшен, как демон Казар. И так же коварен. Феррандо… негодное имя для такого человека. Обманчивое.

Поздним вечером явилась неожиданная гостья. Свечи вспыхнули разом, ослепляя. Амели невольно встала с кровати и с удивлением наблюдала, как в дверь протиснулась ладная девица в скромном платье горничной и крахмальном переднике. Необычайно красивая, будто статуя из собора. Из-под белоснежного чепца выбивались золотистые кудри. Девица присела в изящном поклоне:

— Добрый вечер, сударыня. Меня зовут Мари, я буду вашей горничной, — мелодичная речь без деревенского говора. Девушка местная.

Горничная — это прекрасно, но откуда она взялась? Конечно же, демон напел… Но, он же говорил, что здесь нет женской прислуги. Наняли в городе? Амели едва не прижала пальцы к губам: если девице позволено выходить в город — это связь с внешним миром. Можно написать матушке, можно попросить помощи. Можно хоть что-то сделать. А девица письмо снесет. Нужно лишь расположить ее.

Амели сглотнула и улыбнулась:

— Я очень рада. Откуда ты, Мари?

Девица часто заморгала и пожала плечами:

— Отсюда…

— Из города?

Та вновь пожала плечами, но кивнула.

— А с какой улицы? Я живу у Седьмой площади.

Мари молчала.

Амели вздохнула и повторила:

— Где ты жила? У кого служила?

Девица просто смотрела на нее, и по чистому голубому взгляду было ясно, что она ничего не понимает. Как можно не понимать таких простых вещей? Наконец, Мари поставила на табурет корзину с лентами и щетками, которую все время зажимала в руках, положила сверху стопку белоснежного белья:

— Я должна помочь вам раздеться, сударыня.

Амели разочарованно вздохнула и повернулась, чтобы горничная могла распустить шнуровку. Странная, будто блаженная. Впрочем, после существования демона едва ли можно чему-то удивляться. Девицу можно и завтра разговорить, главное — что она вообще появилась.

Завтра… сердце отчаянно запрыгало, во рту пересохло.

Это «завтра» билось в голове разъяренной мухой. С одной стороны, эти мысли разливались по телу томительным жаром, а с другой — обдавали могильным холодом. Все должно быть не так. Что уж таиться: его лицо, его голос, его близость просто сводили с ума, пробуждая древние природные незнакомые желания, которые она не в силах была контролировать. Но это всего лишь личина, которой он пользуется. И совсем не значит, что это истинный облик. Но, даже если и так: отдаться вот так, без таинства — стать падшей женщиной. Потом каждая мещанка будет иметь право плюнуть в спину. Это позор и Амели, и матери с отцом. Это хуже долговой ямы. Это хуже всего.

О… Амели знала эти злые сплетни. Элен, дочь судейского секретаря, так и не отмылась, несмотря на должность отца. Пришлось уехать. Связалась с одним заезжим господином, да так влюбилась, что любому вранью верила. А как до дела дошло — силой склонил, несмотря на все ее просьбы от позора уберечь. Да выставил. Городские как прознали — прохода не давали. Пацанята ходили за ней с трещотками, с какими обычно прокаженные по улицам ходят, и орали, чтобы почтенные женщины расступались, потому что падшая девица вышла за их мужьями. Дрянь всякую в спину кидали, двери в доме дегтем вымазали. Пережить такой позор… да лучше в могилу. Амели осенила себя знаком спасения и замотала головой, пытаясь сбросить эти ужасные мысли. Завтра есть день — нужно попытаться выйти за ворота, иначе…

Амели зажмурилась и опустила голову — она сама не знала, что «иначе». И воображать не хотела. Должен быть способ выйти за пределы замка. Да и верить им на слово — не лишком разумно. Врут, чтобы запугать, чтобы даже не пробовала. Только бы не проспать до обеда.

— Мари, ты можешь разбудить меня с утра. В шесть?

Горничная закончила с платьем, и Амели повернулась к ней, вглядываясь в идеальное, будто фарфоровое лицо.

Та кивнула:

— Могу. Но зачем вашей милости в такую рань?

Амели поджала губы:

— Люблю утренним воздухом дышать. С утра — самая польза.

Мари вновь кивнула:

— Хорошо. Я с вами пойду.

Амели замотала головой:

— А со мной не надо. Я всегда одна люблю. Подумать, городом полюбоваться.

Та вновь кивнула:

— Хорошо. Позвольте, сударыня, я вас причешу.

Амели села на табурет перед овальным зеркалом на столике. Мари ловко вынимала шпильки, складывала на столешницу. Только теперь Амели ощутила, как устала от прически голова. Кожа болела, распущенные волосы потягивали. Мари взяла большую щетку и принялась расчесывать. Ловко, аккуратно, будто делала это всю жизнь. Амели украдкой наблюдала за ней в зеркало. Девица без изъяна. Лицо точеное, гладкое, как яичная скорлупа, и почти такое же белое. На щеках яркий румянец. Полные губы, чуть вздернутый нос. Да она красивее самой Амели. Но какая-то пустая, будто деревянная. Будто не хватает в ней чего.

Мари закончила причесывать, развесила платье за ширмой и вышла, пожелав Амели доброй ночи.

Свечи пылали так ярко, что хотелось их затушить. Орикад хлопал в ладоши. Амели тоже хлопнула и с удивлением заметила, что часть свечей погасла. Хлопала еще и еще, пока комната не погрузилась в темноту. Она долго смотрела в окно, на смутный силуэт ворот, подсвеченный фонарями, на собственное отражение в маленьких стеклянных ромбах переплета. Амели запретила себе думать о том, что будет, если не получится сбежать.

Вдруг, все же получится.

14

За последние дни Амели впервые так сладко спала. Несмотря ни на что. Когда Мари тронула ее за плечо, за окном уже серел бледный рассвет. Она поднялась, умылась и велела тут же одеваться. Сказала, что хочет прогуляться, не дожидаясь завтрака. Мари не перечила. Помогла умыться, надеть голубое платье, уложила волосы в простую прическу с узлом на затылке. Амели велела ей прибрать в комнате, лишь бы чем отвлечь, и выскользнула за дверь. Ступая аккуратно, на носочки, молясь никого не встретить, миновала залитую скупым светом галерею. Спустилась по уже знакомой лестнице, замирая от ужаса вновь нарваться на белобрысого лакея, но беспрепятственно вышла в прихожую. Ни души: ни лакеев, ни стражи. Она толкнула дверь и шмыгнула на свежий воздух.

Вдохнула полной грудью и тут же поежилась — утро выдалось прохладным. С реки тянуло сыростью. Амели огляделась: пустой парк, ряды расписных деревянных кадок. В небе с пронзительным писком носились стрижи. Раскинуть бы руки — и взлететь, пронестись легкой стрелой за ворота. Она вздохнула, подобрала юбки и зашагала налево, намереваясь поскорее скрыться среди деревьев. Оглянулась — ни души. Шаги шелестели по чуть влажноватому с ночи песку, каблуки немного проваливались. Амели шагала, пристально глядя на мелькавшие из-за крон ворота, и с ликованием отмечала, что они приближаются. Все ближе и ближе. Ни сторожа, ни привратника. Амели спряталась за кипарисом, набираясь смелости подойти, уже почти шагнула, но заметила, как из-за стриженных кустов показался горбун. Будто чуял.

Амели едва не заревела от досады. Гасту какое-то время слонялся туда-сюда перед воротами, утреннее солнце бросало блики на уродливый горб, неизменно обтянутый коричневым сукном. Будто подскакивал от тряски голый земляной холм. Он то и дело приподнимался на носки, что-то высматривая за оградой. Наконец, налег на створу и отворил перед показавшейся телегой, груженой большими бочками, которую тащили два сивых тяжеловеса с толстыми мохнатыми ногами. Пикар, в честь святого Пикары, — сын бабки Белты. Амели узнала его по неизменно багровым щекам и порыжевшей шляпе с длинный фазаньим пером. Наверняка, глину привез, как Эн говорила.

Амели затаилась, подобрала юбку, чтобы не топорщилась. Если горбун заметит — это конец. Сразу доложит и запрет, наверняка. Она даже пригнулась, чтобы стать как можно меньше, незаметнее. Телега въехала в парк, развернулась. Пикар натянул вожжи, и кони встали. Если горбун не закроет ворота — это самый счастливый шанс. Нужно лишь прокрасться за телегой — и бежать, что есть сил. Желательно туда, где побольше людей. Амели даже задержала дыхание, готовясь к рывку, но горбун будто насмехался — закрыл ворота и обошел телегу.

Пикар спрыгнул на аллею, снял замызганную шляпу и расшаркивался перед уродцем так, будто это был сам колдун:

— Мое почтение, ваша милость господин Гасту.

Согнулся в три погибели, собирая полями песок. Гасту важно задрал голову и кивал на это глупое расшаркивание. Видел бы Пикар, как тот скрючивается перед своим хозяином, или как его задирает Орикад. Теперь эта бравада казалась смешной.

— Восемь бочек, как обычно, — Пикар подобострастно прижал шляпу к груди. — Без мусора и камней. Сам закрывал, сам грузил. Мессир будет доволен.

Горбун вновь кивнул:

— Отгружай.

Наконец, Пикар разогнулся и кинулся развязывать веревки, которыми была закреплены бочки. Потом забрался в телегу, вытащил длинную доску и поставил на край, сделав пандус. Споро, одну за одной, скатывал закрытые бочки. Они тяжело катились по песку с приятным шорохом, удивительно ровно выстраивались в шеренгу.

Когда выкатилась последняя, Пикар убрал доску, вновь поклонился горбуну и подобострастно замер. Денег ждал. Амели хмыкнула: когда ждут денег, всегда замирают именно так. Все одинаково, с видом побитой собаки. Гасту порылся в кармане, холодно блеснуло серебро, и в широкой ладони Пикара оказались несколько кринов. Он вновь многократно согнулся, попятился. Взобрался на сиденье и взялся за вожжи. Горбун направился к воротам.

Сердце колотилось часто-часто. Улучить момент, вышмыгнуть так, чтобы спрятаться за телегой и выйти в ее укрытии. Горбун стоял по другую сторону — это шанс.

Пикар звонко чмокнул губами, будто от души кого-то целовал, лошади тронули, и повозка медленно покатилась по песку. Амели подобрала юбки, мучительно приглядываясь, выставила ногу.

— Не получится.

Она охнула и прижала пальцы к губам. За ее плечом шлепал крылышками Орикад. Здесь, на улице, мелкое шлепанье почти не слышалось. Сколько времени он наблюдал за ней?

Амели хотела стукнуть поганца, но лишь поджала губы и ринулась к телеге. Демон не мешал. Она почти бежала рядом с бортом, быстрее и быстрее, но телега неумолимо ускользала вперед, уже была в воротах. Амели ускорила шаг, но с ужасом поняла, что шагает на месте. Об этом говорили даже следы на песке.

15

Амели остановилась и опустила голову. Демон и горбун с усмешкой смотрели на нее с обеих сторон.

— Ну, — Орикад подлетел и тронул за плечо, — проверила?

Она молчала, просто смотрела себе под ноги. Теперь все доложат — и отсюда никогда уже не выйти. Никогда. Сейчас же запрут навсегда. Она выдохнула и гордо вскинула голову.

Гасту сделал навстречу несколько шагов, нарочито высоко выкидывая ноги и сцепив руки за спиной — подчеркивал важность:

— А ну как тотчас мессиру скажу?

Амели задрала подбородок еще выше:

— Говори. Что хочешь, говори.

Гасту скривился — явно не того ждал. Наверное, воображал, что плакать станет, руки заламывать. Ну, уж нет! Урода упрашивать бесполезно — по глазам видно. Этот ни за что не поможет. Перед Гасту уже не было страха как тогда, когда он волок ее по ночным улицам.

Орикад вылетел вперед:

— Ничего мы не скажем.

Горбун бросил на него злой колкий взгляд:

— За себя говори.

Демон подлетел к нему и замаячил перед самым цапельным носом:

— И ты не скажешь. Какая тебе польза? Мессир обвинит, что не уследил. Ты же и не уследил — ты бочки принимал. Ты за воротами смотрел.

Гасту какое-то время жевал губы, наконец, отвернулся и пошел к бочкам:

— Не думай, что если еще раз увижу — спущу.

Амели опустила голову: толку от следующего раза. Вновь топтаться на месте перед воротами? Из замка не выйти. Значит, вечером… Она замотала головой — должен быть выход. Создатель всегда за благочестие, тогда почему позволяет? Почему отвернулся? Она сглотнула, стараясь унять подкатившие слезы.

Гасту прошелся мимо ряда лежащих на боку бочек, коснулся каждой лапищей и щелкнул пальцами. Песок заскрипел, бочки тронулись и покатились по аллее, будто с горки. Сами. Амели остолбенела и даже открыла рот. И горбун что-то может. И все же, зачем колдуну глина? Глупо, но любопытство раздирало.

Она развернулась и зашагала вслед за бочками:

— Что там? В бочках?

Гасту обернулся:

— Тебе какая разница?

Она пожала плечами:

— Интересно. Что-то тяжелое. Так что там? Вино?

— Глина.

Амели не отставала:

— А зачем? Горшки лепить?

По тому, как содрогнулся горб, можно было догадаться, что Гасту попросту смеялся. Кажется, он даже раздобрел от этой глупости:

— Дура ты. Зачем мессиру горшки? Сама подумай.

Она пожала плечами:

— Горшки всем в хозяйстве нужны, — едва не прыснула со смеху от этой глупости, но удержалась. — А зачем тогда?

— Не твоего ума дело.

Амели неожиданно остановилась от посетившей мысли:

— А потом назад бочки забирают?

— Забирают.

Забирают… Если незаметно забраться в бочку — Пикар вывезет вместе с телегой.

— А когда?

Гасту остановился, обернулся, а бочки покатились дальше.

— Тебе не все равно? Что ты выспрашиваешь? Еще раз у ворот увижу — сразу мессиру пожалуюсь. И этот, — он ткнул пальцем на болтающегося рядом Орикада, — не указ. Все поняла?

Амели опустила голову, пожала плечами:

— Мне лошади нравятся. Ножки у них…

— Какая же ты дура! — Гасту плюнул на песок, развернулся и зашагал, догоняя бочки.

Почти до самой террасы шли в молчании. Амели смотрела на переваливающуюся вереницу бочек. Знать бы, когда заберут. И куда их поставят. Она прибавила шаг, чтобы поспевать за горбуном, но бочки свернули налево, обогнув обнесенную мрамором террасу, а Гасту остановился:

— Куда собралась?

— Я гуляю. Парк смотрю.