Идеальная для колдуна

Амели дернулась, пытаясь освободиться, но огромная сухая ладонь прочно обхватила запястье. Горбун протащил ее по лестнице с невероятной силой, без сожаления сжимал пальцы так, что ломило кость. Казалось, еще немного, крошечное нажатие — и рука попросту сломается. Они вернулись в коридор, но у самой гостиной горбун свернул на лестницу и потащил вниз, к выходу. Амели отчаянно цеплялась за перила, хваталась за балясины:

— Постойте. Постойте же! Дайте с матерью проститься.

Горбун остановился. На мгновение показалось, что позволит, но тот лишь еще крепче сжал пальцы. Кандалами, колодками, тюремным железом.

— Ты свой шанс уже упустила. Никаких прощаний.

Горбун спустился в прихожую, отворил дверь и потащил Амели в прохладную ночь. Она мелко семенила за неожиданно широкими шагами, но все время оглядывалась на освещенные окна, надеясь увидеть черный силуэт матери, увидеть, что она смотрит вслед. Но окна оставались всего лишь желтыми подрагивающими прямоугольниками, забранными мелким свинцовым переплетом.

Чем дальше от дома, тем сильнее холодело сердце. Все еще не верилось. Когда Горбун свернул в непроглядно черный, узкий, как чулок, переулок, когда дом пропал из виду, Амели заартачилась. Изо всех сил упиралась ногами, пыталась выдернуть руку, но проклятый горбун ни на мгновение не ослабил хватку. Его почти не было видно, он превратился в едва различимую тень, бледно обрисованную лунным светом, будто просыпанную пудрой. Он дернул так резко и сильно, что Амели рухнула на колени в дорожную пыль. Горбун наклонился, едва не касался своим птичьим носом ее лица:

— Я не нянька для вздорных девиц. Не стану ни упрашивать, ни жалеть. И слезы пускать не вздумай — бесполезно.

Слезы хлынули потоком, безудержным водопадом. Горбун неожиданно разжал пальцы, и Амели тут же закрыла мокрое лицо ладонями. То подвывала, то всхлипывала, сотрясаясь всем телом. Эти звуки разносились по пустой улице собачьим поскуливанием.

Горбун стоял рядом и терпеливо ждал, нервно притопывая башмаком. Но не хватал, не поторапливал. Наконец, склонился, и его большая ладонь легла на плечо:

— Хватит. Что мне твои вопли слушать, — казалось, голос смягчился.

Амели лишь всхлипывала, шмыгала носом. Наконец, подняла голову:

— Отпустите меня. Создателем прошу. Зачем я вам?

— Велено.

— Это наверняка ошибка. Я ничего не сделала, — она отчаянно замотала головой. — Я самая обычная девушка.

Горбун ухватил за руку повыше локтя и помог подняться. Жестом лакея ширкнул ладонью по юбке, сбивая с сукна пыль.

— Кто знает: может, и ошибка. Только пойми: не могу я ослушаться. Велено привести тебя — значит, надо привести. Иначе и мне попадет. Зачем — меня в дела хозяйские не посвящают. Мое дело — приказы исполнять.

Амели отстранилась на шаг:

— Наверняка ошибка. Иначе и быть не может.

— Если ошибка — господин так и скажет.

— И отпустит?

Горбун кивнул:

— Зачем ты ему без надобности сдалась.

Все равно стало легче. Конечно, отпустит. Потому что ошибка.

Остался только один единственный вопрос, который бился в голове, как пойманная муха в стеклянной банке:

— Что вы сделали с матушкой? И с отцом? Они никогда не отпустили бы меня, ни за какие деньги. Они любят меня.

Горбун шумно выдохнул — ему надоел этот разговор:

— Господин лично их убедил. Сразу поняли, что с мессиром шуток не пошутишь. А я остался тебя ждать. Пошли уже!

Горбун вновь ухватил ее за руку и зашагал в непроглядной черноте. Амели обреченно семенила за проклятым уродом, все еще надеясь улизнуть на мосту Красавиц. На ночь натягивают цепи, чтобы не могли свободно проехать экипажи и верховые. Пеших — остановит охрана. Лишь бы остановили — тогда Амели все расскажет, и ее вернут домой. Теперь она шагала быстрее, надеясь скорее достигнуть моста.

Они вывернули на Тюремную набережную. Здесь прохладно задувало с реки, пахло илом и терпкой сладостью гнили с фруктовой пристани. Фрукты падали за борт, течение прибивало их под прибрежными домами на сваях, где они образовывали зловонные островки. В сильную жару запах был почти невыносимый. Надо же, в ночной прохладе почти не чувствовалось.

В отдалении просматривались очертания моста Красавиц, плотно застроенного домами. Редкий бледный свет в окнах. Но горбун направился в другую сторону, будто угадал ее желания, и повлек прямо к реке, в осоку. У шатких деревянных сходней покачивалась лодка, в которой дремал сгорбленный человек. Горбун пнул суденышко, его тряхнуло, человек тут же очнулся и с готовностью взялся за весла.

Амели никогда не видела город с реки. Сейчас он казался черной аппликацией на фоне густо-синего, усыпанного звездами неба. Вокруг призрачно рябила и мягко плескалась под веслами темная вода Валоры. Амели сидела на самом краю банки, а горбун по-прежнему неустанно сжимал ее руку — видно, боялся, что юркнет в воду в попытке сбежать. Нет — это была бы глупая смерть. Амели не умела плавать, да и намокшие юбки очень быстро безвозвратно утянут на дно.

Все это ошибка. Звучало, как заклинание, но Амели вновь и вновь внушала себе, что это так. Она тотчас вернется назад.

Над городскими крышами показалась высокая часовая башня ратуши. Ежедневно в полдень с нее раздавался мелкий звон, звучали колокольца, проигрывая мелодию старой песни, и в оконце появлялась стройная фигурка Неурской девы, которая кланялась народу, а вокруг нее тотчас дугой распускались небывалые цветы. Говорят, тут не обошлось без колдовства. Целую делегацию старейшин отряжали и в ножки кланялись. Будто без этих часов обойтись нельзя было.

Башня вогнала в уныние. Амели больше не смотрела по сторонам, лишь наблюдала, как мокрое весло, будто стеклянное в лунном свете, опускается в воду и запускает такие же стеклянные волны. Она не могла даже предположить, что понадобилось от нее колдуну. И это незнание пугало больше всего. Незнание и утренние воспоминания. Вновь и вновь гвардеец орудовал багром, вновь и вновь на берегу появлялось распластанное безжизненное тело. Красивое тело. Идеальное.

Амели больше не смотрела на воду. Она похолодела, превратилась в застывшую ледышку. Матушка всегда говорила, что Амели красива. И Эн так считала. Многие так считали. Глубоко внутри это всегда вызывало эгоистичную радость: уж, конечно, всегда лучше быть красавицей, чем дурнушкой. Но теперь… Что он делает с красавицами?

Горбун врет — ее ни за что не отпустят. Как не отпустили тех, которых вылавливали из реки.

Лодка причалила к правому берегу, уткнулась носом в каменные ступени. Горбун ловко перескочил, швырнул лодочнику монеты. Они тяжело шлепнулись на деревянное дно. Горбун протянул руку Амели, но она медлила. Если изловчиться, ухватить весло и оттолкнуться…

Чужие руки обхватили сзади тисками. Неожиданно, подло. Лодочник поднял ее над водой и буквально вышвырнул на ступени, в руки горбуна. Тот лишь вновь ухватил за запястье с новой силой и молча протащил вверх по ступеням, отпер низкую калитку в каменной ограде. Они прошли по парку — Амели поняла это по жесткому геометрическому срезу стриженых кустов самшита. Под ногами шелестел мелкий утрамбованный песок. Замок серебрился в отдалении, щетинился острыми шпилями седых свинцовых крыш. Горбун свернул к одноэтажному павильону, втащил Амели в черное нутро двери. Какое-то время они шли по гулкой галерее. Лунный свет падал из окон бледными зеленоватыми разлинованными прямоугольниками. Снова двери, темные узкие лестницы, переходы, позволяющие увидеть в окно клочок ночного неба.

Наконец, горбун отворил высокую тяжелую дверь и втащил Амели в просторную освещенную гостиную.

— Почему так долго, Гасту?

Горбун отпустил, наконец, руку Амели и скрючился в поклоне, закрутился, как домик улитки, едва не касаясь птичьим носом узорного паркета:

— Непредвиденные сложности, мессир, — голос стал приторным, как сахарный сироп. Горбун вдруг представился мерзкой жалкой букашкой, трепещущим ничтожеством. — Девицу ожидали.

Амели посмотрела перед собой, туда, откуда доносился удивительно чистый глубокий голос. Несмотря на отчаянный страх, он завораживал, запускал по телу необъяснимые вибрации. Как в соборе святого Пикары, когда к сводам возносятся стройные песнопения. Не может быть, чтобы этот голос принадлежал старику, как все считают. Она увидела лишь высокую резную спинку кресла и белый рукав сорочки.

— Я не хочу ничего слышать о сложностях, — колдун порывисто поднялся.

Амели обмерла, и прижала пальцы к губам. Значит, все правда…

5

Перед Амели возвышался тощий старик. Кончик острого крючковатого носа едва ли не касался верхней губы, щеки провалились, а глаза были такими мутными, что на мгновение показалось, что на обоих по бельму. Длинные, совершенно седые волосы свисали на плечи комьями ваты. Снежно-белая сорочка лишь подчеркивала эту безобразную старость, придавала коже оттенок воска.

Можно было бы обезуметь от страха и дурного предчувствия, но, гораздо сильнее, чем мерзкий старик, поразило некое существо. За спиной колдуна мелко шлепало серыми кожистыми крылышками совершенно невообразимое создание. Сначала показалось, что это упитанный поросенок, покрытый редкой серо-фиолетовой шерстью, будто вывозился в чернилах, но, приглядевшись, Амели совершенно отчетливо различила детские ручки в перетяжках и маленькие пятипалые ножки с нежно-лиловыми ступнями, больше похожие на собачьи лапы. Посередине вздувалось тугое упругое брюхо. Морда существа напоминала морду летучей мыши: огромные уши-локаторы, приплюснутый поросячий нос. Но вполне человеческий рот и налитые щеки под янтарно-желтыми огромными глазами трогательного ласкового котенка. Он был одновременно и умилительно симпатичен, и поразительно уродлив. Бесспорным оказалось одно: он притягивал так, что невозможно было оторвать взгляд.

Старик приблизился на несколько шагов, уставился на горбуна:

— Я недоволен тобой.

Нет, завораживающий голос никак не увязывался с высохшим старческим лицом, будто говорил кто-то рядом, а старик только открывал рот, как плохой актер.

Гасту едва не повалился на пол.

— Простите, досточтимый хозяин. Я виноват.

Подался вперед, норовил ухватить пальцы колдуна и прижать к губам. На мгновение это удалось, но старик брезгливо выдернул руку.

— Как мне тебя наказать? — колдун выдержал паузу. — Можешь выбрать сам.

Странное существо подлетело поближе, лавируя в воздухе, будто в воде, зависло возле своего господина. Уродец сложил на груди пухлые ручонки и перекувыркнулся:

— Отрежьте ему нос, драгоценный хозяин, — он хитро сощурился. — Хотя бы временно, — прозвучало бесцеремонно и пакостно.

Амели остолбенела. Не от смысла сказанного — от того, что это существо умело говорить. Значит, оно умело и мыслить. Чувства смешались: вместо того, чтобы цепенеть от страха перед колдуном, она с замиранием сердца следила за его более чем странной свитой. Может, это чары, но удивление пересиливало страх. И это казалось противоестественным. Она должна умирать от страха, забыть собственное имя.

В ответ на жестокое предложение Гасту сжал огромный кулак и погрозил зверю. Тот лишь заливисто, высоко расхохотался и вновь перевернулся в воздухе. Он поймал взгляд Амели и подлетел к уху старика:

— Мой досточтимый хозяин, кажется, эта бестолочь никогда не видела демона.

Колдун безжалостно шлепнул уродца, и тот обиженно отлетел к стене.

— Орикад, ты хочешь, чтобы я и у тебя отрезал нос? Временно?

Демон капризно опустил уголки губ и закрылся ладошкой, казалось, он вот-вот разрыдается:

— Лучше заклейте рот, как в прошлый раз.

— Недостоин. — Колдун швырнул в уродца скомканный носовой платок: — Веди себя подобающе! Не видишь, что здесь приличная девица?

Демон ухватил платок налету, перекувыркнулся и расправил на брюхе, как фартук:

— Тоже мне, королева. Да и почем вы знаете, досточтимый хозяин, что она приличная?

Демон облетел вокруг Амели и завис перед самым носом, шлепая кожистыми крыльями, как летучая мышь. Казалось, что они держат его в воздухе вопреки всем законам природы, ибо слишком малы.

— Может, она и не девица вовсе, мой досточтимый хозяин? Им же только дай волю! А эта совсем воспитания не имеет.

Колдун, наконец, пристально посмотрел на Амели — и теперь стало одуряющее страшно. Так страшно, что подкашивались ноги, и в горле мгновенно пересохло.

— Итак… — он медленно зашагал в ее сторону, — надеюсь, Орикад ошибается?

Амели кивнула.

Старик улыбнулся краешком тонких губ:

— Это славно. Иначе и быть не может.

Даже перед глазами на миг потемнело. Неужто этот старик… неужто все правда? Все, что говорила Эн. Бабка Белта. А потом в реку…

Амели бездумно бросилась к двери, но та с грохотом захлопнулась перед самым носом. Колдун лишь смотрел, склонив голову. Кажется, он был раздосадован.

— Если ты не станешь делать глупости — освободишь меня от необходимости делать весьма неприятные вещи. Это правда?

Слова едва сорвались с губ:

— Что «правда»?

— То, что ты говорила сегодня на улице?

Амели пожала плечами — она много чего говорила, всего не упомнить:

— Я не знаю.

Колдун злился. Нахмурился, губы залегли дугой:

— Ты говорила, что искренне полюбишь того, кого прикажут.

Амели чувствовала себя так, будто ее окатили холодной водой. Как может такая стыдная ерунда интересовать этого противного отжившего деда? Она покачала головой:

— Я соврала. Чтобы поддержать Эн. Все это глупости. Но откуда…

Амели замерла, сжалась, не понимая, правильный ли это ответ. Горбун ошивался тогда где-то рядом и, наверняка, все слышал. Но что за нужда подслушивать всякий вздор, который несут девицы? Какая глупость!

Глаза старика потемнели:

— Значит, ты лгунья?

Амели молчала. Старик подошел совсем близко и заглянул в лицо. Она зажмурилась и вздрогнула всем телом.

— Я пугаю тебя? Не нравлюсь? Поэтому ты врешь? — колдун склонялся все ниже и ниже, его крючковатый нос почти касался ее лица. Хотелось махать руками, стряхнуть его, как противное огромное насекомое, мерзкую многоножку. Смахнуть на землю и растоптать башмаком, чтобы осталась лишь влажное коричневое пятно.

Старик отстранился:

— Не нравлюсь. Ожидаемо, — он усмехнулся. — Люди всегда откровеннее с красивым лицом. Не так ли?

Он провел ладонью, будто снимал маску. Когда колдун отвел руку, Амели ахнула и попятилась. Седые волосы окрасились в непроглядный черный, блеклые старческие глаза засверкали сапфирной синевой и смотрели так пронизывающе, что все внутри затрепетало.

Это не горбун — он сам все слышал.

Амели сглотнула, чувствуя, как по позвоночнику прокатилась колкая волна. Этот взгляд без стеснения изучал ее лицо, заставлял сердце колотиться так сильно, что оно, казалось, выскочит из груди. Создатель, она же весь вечер мечтала о нем, как последняя дура! Какой стыд… Она так злилась на саму себя, что даже страх отступил.

Красивые чувственные губы изогнулись:

— Может, вот так ты станешь сговорчивее?

Теперь чарующий голос был на своем месте.

6

Амели пятилась до тех пор, пока не уперлась в стену, в зеленые штофные обои. Теперь она не могла оторвать взгляд от этого нового лица и все время твердила себе, что это все тот же отвратительный старик. Виной лишь магия. Но доводы не работали. Глядя в это лицо, она ощущала знакомый трепет, охвативший ее на улице.

Морок. Магия. Иначе и быть не может!

Бултыхавшийся рядом демон визгливо расхохотался, облетел вокруг колдуна и гаденько выглянул из-за плеча:

— Поглядите, как смотрит! Досточтимый хозяин, я всегда говорил, что благонравные непорочные девы внутри весьма порочны. Именно такие недотроги и наставляют свои мужьям самые ветвистые рога! Взгляните, мессир, в ней же одни недостатки!

— Помолчи.

— Тогда заклейте рот! — Поганец подбоченился. — Клянусь: меньшее наказание — молчать, не имея рта, потому что воистину неисполнимо не говорить, имея рот.

Орикад подлетел к Амели и вгляделся в лицо. Она сразу же опустила глаза, чтобы не видеть, как просвечивает под редкой фиолетовой порослью тонкая серая кожа.

— Попомните мои слова, мессир, эта недотрога наставит своему супругу роскошные рога. Вижу по ее невинным глазкам.

Что-то молниеносно свистнуло, плюхнуло, и Амели больше не слышала трепыхание крылышек демона. Она подняла голову — отчего-то было не все равно, что случилось с маленьким уродцем. Орикад болтался в воздухе, заключенный в большой переливающийся пузырь. Он что-то бормотал — было видно по губам, но за пределы неожиданной тюрьмы не вырывалось ни звука. Наконец, он замолчал, нагло показал в спину благодетелю розовый язык и отвернулся.

Колдун повернулся к Гасту:

— Ты выбрал наказание?

Тот вновь подобострастно согнулся, сжался:

— Может, тоже соблаговолите заклеить рот?

Колдун усмехнулся, сверкнув белоснежными зубами, и нахмурил брови:

— Какого беса, ты и так мало говоришь.

— Сжальтесь, досточтимый хозяин, — Гасту уже касался ладонями паркета.

Колдун перевел взгляд на Амели:

— Как тебя зовут?

— Амели, — звук будто лип к губам.

— Что? Я не слышу.

— Амели.

— Что ж, Амели… Что мне сделать с этим бездарным никчемным горбуном?

Она посмотрела на сжавшегося Гасту: тот почти дрожал, завязался в узел. Он впрямь боялся. Как теперь он отличался от того человека, который тащил ее по темной улице. Уменьшился, поблек. Его было попросту жаль, как калечного побитого щенка. Наверное, стоило бы отомстить, выдумать что-то страшное, мучительное. Но она попросту испугалась, что тот при случае отплатит.

Амели посмотрела в лицо колдуна, но тут же покраснела и опустила глаза:

— Ничего.

Он презрительно хмыкнул.

— Простить его? У тебя доброе сердце?

Она пожала плечами.

Колдун неспешно подошел к Гасту, по-хозяйски положил руку на горб и поглаживал, как собаку:

— Благодари девицу, Гасту. Как следует, благодари.

Тот с явной неохотой заковылял к Амели, согнулся в три погибели и поднес ее пальцы к губам:

— Благодарю… добрая… девица.

Каждое слово истекало ядом. Похоже, горбун возненавидел ее за этот вынужденный жест. Он, наконец, разогнулся, насколько мог, брезгливо отер пальцами губы и отошел к двери, шлепнув на ходу по пузырю с демоном. Радужный шар долетел до стены и отрикошетил. Орикад трепыхался, гневно потрясал руками, но из странной тюрьмы не вырвалось ни звука. Тут же послышался влажный щелчок, и демона освободили. Теперь вновь раздавалось шлепанье его маленьких кожистых крыльев. Он в мгновение ока подлетел к Гасту и принялся колотить по горбу маленькими спорыми кулачками:

— Уродливый паразит!

Колдун лишь холодно взглянул на него, и Орикад тут же притих, даже отлетел в сторону и завис с самым благообразным видом. Если бы не ситуация, эти выходки показались бы веселыми. Демон походил на очень избалованного, злобного, мстительного и невоспитанного ребенка, любимца, которому прощается практически все, любая гадость.

Колдун вернулся в кресло, которое самостоятельно развернулось, горбун и демон расположились по сторонам. Амели не могла отвести взгляд. Все трое дополняли друг друга так, будто были одним органичным целым. Поразительной гармонией, смесью небывалой красоты и немыслимого уродства. Отец всегда говорил, отправляясь смотреть казнь, что людей привлекает либо прекрасное, либо ужасное. Эти трое воплощали и то, и другое.

Колдун откинулся на спинку кресла, тонкие белые пальцы, выглядывающие из пены сорочки, барабанили по полированным подлокотникам:

— Я повторю свой вопрос: ты солгала мне, Амели?

Она похолодела, комкала юбку. Что отвечать? Ему не понравится ответ — что тогда? В Валору? Создатель, она должна сделать все, чтобы вернуться домой. Если бы понимать, чего он хочет…

Колдун, кажется, терял терпение:

— Так полюбишь или нет?

Амели лихорадочно смотрела по сторонам, не понимая, что говорить. Он просто издевался. Невозможно, чтобы мужчину интересовала такая несусветная девчоночья глупость. Когда ее взгляд упал на Орикада, она заметила, что демон до странности серьезен. Губы поджаты, коротенькие брови сведены к переносице. Он едва заметно кивнул, не сводя с нее желтых глаз. Его губы беззвучно шептали: «Да». Он будто подсказывал ответ.

Амели опустила голову и пробормотала, жмурясь от страха:

— Да.

7

Амели остолбенела, сгорая от страха и мучительных сомнений. Зачем она поддалась на провокацию демона? Насмехался ли он, или впрямь хотел помочь? Может, все те бедные девушки в реке отвечали: «Нет»? А может, напротив: «Да»? Создатель, каков же правильный ответ?

Но ее слова были правдой ровно настолько же, насколько и ложью. Разве кто-то может наверняка знать, как возникает любовь? Разве может ответ быть настолько однозначным: да или нет? Это же глупость. У всех по-разному: кто-то влюбляется с одного взгляда, а кому-то нужны годы, как матушке с отцом. Разве важно, как и откуда появляется любовь? Главное, что она существует, поселяется в груди и греет, как ласковая теплая лампада. Наверное, греет… Разве этого недостаточно?

Колдун просто молчал и буравил сапфировым взглядом, тонкие пальцы барабанили по полированному подлокотнику кресла. Амели чувствовала себя раздетой и не могла ничего с этим поделать. Она то и дело опускала глаза, чтобы убедиться, что платье на месте. Оно и было на месте, но постоянно чувствовались легкие, как лебединое перышко, горячие касания к коже. Или все казалось… Колдун лишь смотрел через прищур, и уголок скульптурных губ едва заметно подрагивал.

Ее охватывал жгучий стыд. Не то. Все не то! Не то она должна была ощущать. Она должна была ослепнуть от рыданий, валяться в ногах, умолять вернуть ее домой, а вместо этого гнала недопустимые мысли.

— Да простит меня досточтимый хозяин, — демон подлетел и завис между Амели и колдуном. — Полагаю, девица устала. Да и ошалела. Посмотрите — сама не своя. Мессир, отпустите девицу отдыхать. Того и гляди в бесчувствии шмякнется, а нам с ней возись. Страшно не люблю обихаживать обморочных девиц.

— Будто ты их когда обихаживал.

Демон вытянул губы дудкой и смешно поводил короткими бровями, из которых торчали длинные волоски, совсем как у кота:

— Может и не обихаживал. Но и начинать не хочу.

Колдун охотно поддался на уговоры, будто только и ждал предлога убрать Амели с глаз долой:

— Хорошо. Отведите девицу в покои у лестницы. И следите, чтобы по дому не болталась, — он шумно развернулся вместе с креслом и потерял к происходящему всякий интерес.

Амели вздрогнула, когда маленькие пальчики демона подцепили рюшу на рукаве. Орикад повлек ее в открывшиеся сами собой двери, в темный коридор, в котором по мере их продвижения разгорались свечи в золоченых подсвечниках. Они вспыхивали со звонким щелчком, будто ломали сухой тонкий прут. Надо же: никакого огнива, никаких углей… Горбун шел позади, и Амели спиной чувствовала его недобрый взгляд, слышала тяжелые удары каблуков по паркету, и отчего-то казалось, что он способен ударить в спину. Хотелось, чтобы он ушел.

Они миновали несколько полутемных комнат и вошли в покои. Все свечи загорелись единым разом, издав такой щелчок, что Амели подскочила и невольно прикрыла глаза. Она никогда не видела, чтобы свечи горели так ярко и ровно. Что уж там, она никогда не видела сразу столько горящих свечей. Максимум, который позволял отец, — три свечи на столе во время ужина. Бывало, ужинали и при едва тлеющем огарке, когда семейный бюджет уже не позволял жечь свечи. Она опустила голову: даже свечи были в долг. Столовое серебро, фарфор — все заложено. А она мечтала о такой ерунде — ванили и мускатном орехе.

Воспоминания о доме будто скинули морок. Что там теперь? Мать, наверняка, в слезах. А отец? Амели отдала бы все на свете, чтобы вернуться, но недоумевала, почему нет тех острых отчаянных чувств, которые должны быть. Нет пожирающего страха, нет паники. Неужели все из-за этого лица? Оно будто все перевернуло. А если колдун просто прознал про это лицо и попросту издевался, надев на себя? Каков его истинный облик?

Демон отпустил ее рукав и полетел вглубь комнаты, перекувыркнулся:

— Ну, как, нравится?

Амели сделала несколько шагов, двери закрылись, оставляя горбуна в коридоре. Вот и хорошо. Демон бултыхался в воздухе, кувыркался, поигрывая массивной кистью затканного цветами граната трипового балдахина. Создатель, какая роскошь! Небесно-голубые тисненые обои, расписные панели на стенах, изображающие пасторальные пейзажи. Обтянутые узорным шелком стулья. С расписанного легкими облачками потолка свисала массивная золоченая люстра. На нее было больно смотреть, как на солнце.

Амели, покачала головой:

— Не нравится.

Конечно, ложь — это самые роскошные покои из всех, что ей доводилось видеть. Но разве сейчас это имело значение? Демон довольно хмыкнул, уловив вранье, но ничего не сказал.