Идеальная для колдуна

Горбун покачал головой:

— В дом иди. Нагулялась.

— Я не хочу в дом.

Гасту прищурился и подался вперед:

— В дом иди. Иначе прямо сейчас доложу о твоих глупостях. И о том, что про бочки выспрашивала, будто что удумала.

Амели опустила голову. Может, и лучше, чтобы доложил? Колдун разозлится, запрет где-нибудь в подвале. Пусть даже в подвале. Но вечером не придет. Она покачала головой сама себе: а вдруг будет только еще хуже?

Она подобрала юбки и пошла на террасу, выложенную черно-белыми мраморными квадратами. Окинула взглядом огромный дворец, щетинившийся островерхими башенками, крытыми свинцом. Тонкие резные флюгеры, изящные люкарны, колонны и пилястры. Небывалая роскошь — во всем городе нет дома красивее. Амели отскочила, вдруг услышав шум воды. По бокам террасы выпустили струи два небольших круглых фонтана, изображающие причудливых рыб. Утренний воздух, пение птиц, плеск воды… Все это было бы прекрасно, если бы не одно «но». Колдун.

Амели какое-то время стояла, любуясь, как ласковое солнце искрит в каплях воды. Нужно непременно узнать, где сложили бочки. Она вцепилась в эти бочки, как в спасительную соломинку. Но как отсрочить неизбежное?

Она вновь окинула взглядом роскошный дворец. Неужели во всем этом доме негде затеряться? Забиться подальше, в самый дальний угол, на самый забытый чердак. Она огляделась, высматривая демона, но тот куда-то исчез. Оно и к лучшему. Амели решительно пошла в дом, поднялась на третий этаж, прошла пустой анфиладой и увидела узкую лесенку, ведущую наверх. В городе такие лесенки вели в комнаты прислуги на чердаке. Она осторожно поднялась, толкнула низенькую дверцу и скользнула в полумрак.

Здесь пахло пылью и птичником. Над головой, как огромная грудная клетка или остов корабля, виднелись стропила. На затяжках, нахохлившись, сидели сизые голуби, которые всполошились при ее появлении. На досчатом полу кучи помета, перья и пух, будто порвали подушку. У стены сваленная старая мебель, сломанная пробитая ширма. Догадаются ли ее искать здесь?

Голуби присмотрелись и быстро угомонились, наполняя чердак приятным курлыканьем. Жаль, нет корочки. Амели любила кормить голубей. Смотреть, как они вытягивают переливающуюся шею и споро перебирают красными ножками, подбегая к брошенному на землю куску.

Амели подошла к маленькому квадратному оконцу. Снаружи люкарны выглядели очень красиво в обрамлении пилястр и резного белого камня, но отсюда, изнутри, это было лишь пыльное окно. Она осторожно выглянула и замерла. Окно выходило на парк за домом. Четкие геометрические линии, лабиринты стриженных кустов, круглые шапки деревьев, черепичные крыши садовых павильонов. Посреди центральной аллеи звенел струями большой круглый фонтан. На мгновение она разглядела на одной из дорожек коричневый горб Гасту, но он лишь мелькнул, будто дразня, и тут же исчез. Бочки, вероятно, где-то там же.

Амели отошла от окна и заметила у стены старый треснувший сундук, на котором лежала стопка плотной рыхлой бумаги и глиняная плошка с обломками древесного угля. Она взяла бумагу и с удивлением обнаружила весьма искусные рисунки. Большей частью голуби, архитектурные фрагменты. Талантливо. Она перебирала стопку и невольно ахнула: один из рисунков изображал идеальную головку Мари. Чуть склоненную, кукольную. На рисунке она еще больше напоминала прекрасную статую, но, как же все схвачено! До мельчайших черточек. Это рисовал настоящий художник. Амели перебрала листы, нашла еще два, изображающих ту же Мари в других ракурсах. Похоже, у девицы есть поклонник. Захотелось забрать рисунок — так он был хорош. С Амели никогда не рисовали портретов.

Она села на сундук, отложила рисунки, оставив лишь один из портретов Мари. Кто его нарисовал? Уж, конечно, не Горбун — он никогда не сможет создать такую красоту.

Скрип двери заставил вздрогнуть. Амели так и застыла с рисунком в руках — вот и спряталась…

16

Перед Амели стоял уже знакомый белобрысый лакей. Увидев ее, он нахмурился и даже сжал кулаки:

— Что ты здесь делаешь?

Шипел, как змея.

Амели вскочила, вернула рисунок в стопку:

— Ничего.

— Зачем трогала мои вещи? — он по-прежнему зло шептал, как тогда ночью. Сипло, низко.

Амели отчаянно замотала головой:

— Я просто смотрела. Это очень красиво. У тебя настоящий талант.

Кажется, он смутился. Лицо прояснилось, а на губах появилось даже подобие улыбки:

— Правда? Тебе нравится?

Она кивнула и вытянула портрет Мари:

— Особенно вот это. Очень красиво.

Он скривился, взял рисунок из рук:

— Ты считаешь, она красивая?

Амели кивнула:

— Очень красивая. Она тебе нравится?

Парень брезгливо фыркнул, но улыбнулся. Нагнулся к стопке и вытянул другой лист:

— Мне больше нравится вот этот.

Амели взяла рисунок: на нем плыли две золотые рыбки. С блестящей чешуей и роскошными хвостами. Совсем как живые. Казалось, даже слышится плеск воды.

— Это тоже очень красиво. Где ты так научился?

Он пожал плечами:

— Нигде.

Сейчас он казался даже приятным, совсем не таким, как тогда, ночью.

— Как тебя зовут?

— Нил.

— А меня Амели.

Он замялся:

— Прости, что я тогда… внизу… Я не мог тебя отпустить.

Она опустила голову:

— Я понимаю. Ты тоже ему служишь?

Нил кивнул.

— Почему ты все время шепчешь? Мы же здесь одни.

Он отвернулся:

— Потому что не могу по-другому. Я родился немым. А тетка упросила колдуна дать мне голос. Хоть какой-нибудь. И вот…

Стало неудобно.

— Извини, я не хотела.

Нил просто махнул рукой и ничего не ответил.

— И за это ты ему служишь?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Может, и за это. Тетка на кухне, а я… делаю, что скажут.

Амели сжала кулаки:

— Он злой?

— Кто?

— Ваш хозяин.

Нил снова безразлично пожал плечами:

— Когда какой.

— И ты его не боишься?

Он вскинул теплые карие глаза, в которых блеснул восторг:

— Я им восхищаюсь. Он всемогущий.

Амели опустила голову:

— Скажи, что мне сделать, чтобы он отпустил меня домой?

Нил усмехнулся и посмотрел, как на дуру:

— А ничего. Лучше не нарывайся — только хуже сделаешь, — прозвучало зло, колко. — Просто сделай то, о чем просит. Неужели так трудно?

Амели отвернулась и обхватила себя руками:

— Он о низости просит.

Было странно говорить все это первому встречному, но очень хотелось говорить. Нил милый. После горбуна и демона он казался самым настоящим человеком. Он создает такую красоту. Такой художник просто не может оказаться дурным.

— Просит? Он никогда ни о чем не просит. И в чем низость?

Она опустила голову:

— После такого позора меня замуж никто не возьмет. А тогда хоть в реку, — она не хотела говорить конкретно, тем более, ему. Он не Эн.

Нил хмыкнул:

— Тоже мне, беда. Внимание мессира за честь нужно почитать.

— А что потом? В Валору, как тех других?

Он не ответил. Никто здесь не хотел отвечать на этот вопрос.

— Помоги мне уйти отсюда. Где-то у реки есть калитка. Проводи меня туда, я сама не найду.

Он покачал головой и скрестил руки на груди:

— Прости, я не могу. Он за такое может и голос отнять. Ни за что не соглашусь.

Может… Теперь Амели это знала. Она развернулась и посмотрела в открытое лицо в обрамлении золотистых кудрей:

— Если я здесь спрячусь, ты меня не выдашь?

Нил усмехнулся:

— Прячься, не прячься — все равно найдут. Как ты не понимаешь?

Она понимала… Но невозможно просто сидеть и ждать.

— А много здесь было девушек до меня?

Нил нахмурился:

— Порядочных — ни одной. Продажные девицы бывали из города. Но, больше, чем на ночь, не задерживались. И уж конечно, в покоях их никто не селил.

— Значит, это они в реке?

Нил поджал губы, насупился:

— Да что ты заладила! Все до одной восвояси отправились. И уплачено им было, как полагается, — кажется, он злился.

Может, он просто ничего не знал? Кто станет рассказывать подобное какому-то полунемому лакею?

Нил неожиданно взял ее за руку и сжал пальцы:

— Послушай, Амели, ты мне нравишься. Ты очень милая. Поэтому как друг говорю: не делай глупостей. Просто дай ему то, что он хочет. Ты его совсем не знаешь. И сама увидишь, как все хорошо будет. Просто не перечь.

Она отняла руки:

— Ты мне не друг, раз такие советы даешь.

Он смущенно улыбнулся:

— Я так не считаю. — Нил помялся на месте, перекатываясь с пятки на носок: — Прости, мне идти пора. Тетка искать будет.

Он забрал с сундука плошку с углем, пошел к двери, но обернулся:

— Иди в покои, не сиди здесь.

Амели отвернулась в окно и ничего не ответила. Чего бы он понимал — он не девица. Она снова опустилась на сундук и спрятала лицо в ладонях. Создатель, что же делать? При одной мысли о том, что должно произойти вечером, внутри все закипало, завязывалось узлом, разливалось волнами. Но так не должно быть. Колдун ей не муж, он не имел права. Сами эти мысли греховны. Одно дело обсуждать с Эн и хохотать до упаду, и совсем другое... Папаша Эн часто повторял, что за девицами нужен глаз да глаз. Что девицам так просто голову заморочить, что честному отцу и не уследить. Что падкие больно до мужчин, за первым встречным готовы бежать. Прав отчасти — Эн уж больно часто влюблялась. Но сама Амели — никогда.

Колдун врал: он околдовал ее с той проклятой первой встречи. Иначе и быть не может.

Амели вновь потянулась к рисункам, выбрала портрет Мари, сложила вчетверо и засунула под корсаж. Ну и пусть Нил хватится, что листа не хватает.

— Еще и воруешь…

Она вздрогнула всем телом, сердце едва не оборвалось. Орикад медленно спускался с потолка, шлепая перепончатыми крыльями. Он сидел здесь все время?

— Ты все подслушивал!

Демон сморщился, закатил глаза:

— Что тут подслушивать? Ничего нового. А вот мальчишка дело говорит. Пошли, давай. Все равно выбора нет.

17

Амели не подозревала в демоне такую неожиданную силу. Он ухватил ее за рукав и буквально выволок с чердака, несмотря на протесты, стащил по лестнице. Втолкнул в покои и с грохотом захлопнул дверь.

Амели резко развернулась, сжала кулаки:

— Ты гадкий! Гадкий злобный уродец!

— У… — Орикад сложил бровки домиком, вытянул губы, будто тянулся за поцелуем. — А ты — дурно воспитанная девица. Даже и не понимаю, как мессир мог выбрать такую?

— Так ступай, и расскажи ему все. Что не гожусь. Что чужие рисунки ворую. Что сбежать пыталась!

— Наивно думаешь, что он в блаженном неведении? — гаденыш визгливо расхохотался и перекувыркнулся в воздухе. — Глупая ты. Хоть и не такая рыба, как остальные.

Амели насторожилась:

— Какие остальные?

Даже замерла, не дышала, боясь спугнуть неожиданную блажь демона — может, чего лишнего сболтнет. Но тот лишь хитро прищурился и вновь перекувыркнулся:

— Какие-какие… будто дур на свете мало! — Вновь расхохотался, но подлетел к самому уху: — Хозяин раньше держал гончих. Даже на охоту выезжал. Вот собака когда след берет, вытягивается, нос по ветру. И переднюю лапу непременно поднимает, вот так, — он с важным видом поджал пухлую ручку и замер, шлепая крыльями.

Амели настороженно смотрела на него, но демон так и не договаривал.

— Так и что?

Орикад повел бровями, волоски дрогнули, как усики бабочки:

— Больно ты сейчас на собаку эту похожа. Звонарем звали. Потому что лаял громче всей своры, — он вновь залился смехом — явно издевался.

Амели ощутимо приложилась по спине, покрытой мягкими волосками. Будто кошку тронула. Даже заходило что-то хлипкое под пальцами, будто косточки. Она поежилась и брезгливо вытерла ладонь о подол, а демон отлетел к дверям.

— Чего ждала? Великие тайны? Секреты досточтимого хозяина?

Амели не знала, что еще сказать. Просто смотрела на маленького уродца, сжимала до ломоты кулаки и слушала собственное шумное дыхание.

Демон поджал губы:

— Ну, и чего надулась? Какие другие… Вон, хотя бы служанку твою взять. Мари. Дура бесхребетная. Всем хороша девка — да пресная, как лепешка. Только и годится что принеси-подай. Ни слова поперек, ни жалобы.

— А я, значит, не пресная?

Демон расплылся в улыбке:

— Ты — дура. А за дураками всегда наблюдать интереснее. Дураки могут этакое выкинуть, что сердце зайдется.

Амели сняла башмак и со всей силы швырнула в Орикада:

— Вон пошел! Гадкая мерзкая гадина! Вон!

Башмак угодил в закрытую дверь — так ловко демон выскочил из комнаты, словно в воздухе растворился. Амели села на кровать и нервно теребила травчатый бархат юбки, будто всем назло хотела расковырять на самом видном месте дыру. Сейчас она отчаянно ненавидела это платье. Разодрать на лоскуты, чтобы показать, как она относится к подачкам колдуна!

Амели достала из-за корсажа сложенный вчетверо рисунок и расправила на коленях, разглаживая бумагу пальцами. Мари смотрела с листа удивительно спокойно и умиротворенно. Идеальная красавица с кротким ласковым взглядом. Такие выражения обычно на лицах статуй святых в соборах. Лишенные страстей, полные какого-то вселенского понимания. Казалось, им при жизни были чужды человеческие слабости. Будто все они с рождения были исполнены одних идеалов.

Вранье. Живой человек не может быть идеален. Не может быть лишен недостатков. Хотя бы самых мелких, незначительных. Даже жизнеописания святых не отнимают страсти. С одобрения церкви, конечно. Неурская дева почитается образцом красоты и женской добродетели. Но каждый ребенок знает, что была она заносчивой и самовлюбленной. Так обожала себя и свою несравненную красоту, что не находила достойного среди многочисленных поклонников. Так в девках и осталась. Это уже потом объявили ее великой святой, не поддавшейся соблазну плоти, несмотря на свою красоту. И изображают со светлым кротким ликом в окружении цветов. Не таким должно быть ее лицо. Но это уже богохульство…

Амели вновь провела пальцами по бумаге, будто, как слепая, хотела ощупать черты. Каким бы был ее портрет? Что выражали бы глаза? Была бы она красива? Или, напротив, казалась бы неприятной… Если бы Нил нарисовал ее портрет. Сейчас, пока она еще настоящая, потому что неизвестно, что будет потом. Пока она живая.

Амели поежилась, будто потянуло сквозняком. Вздор, сквозняком не тянуло. Это страх. Она бережно свернула листок, обдумывая, где бы его спрятать. Будет неловко, если Мари нечаянно найдет собственный портрет. Тюфяки отпадали — служанка наверняка станет перестилать постель и взбивать перины. Ящики в комоде — ненадежно. Амели металась по комнате, не находя подходящего укрытия.

Едва Амели заложила бумагу между стеной и комодом, в дверь постучали. Она вздрогнула, сцепила заледеневшие пальцы. В комнату тихонько зашла Мари и поклонилась, шурша крахмальными юбками:

— Замечательный день, сударыня. Как ваша прогулка? — она широко и открыто улыбалась, держа в точеных руках стопку белоснежного белья.

Амели ответила не сразу: сама не понимала, почему ее теперь так смущало присутствие Мари.

— Спасибо. Все хорошо.

Мари снова улыбнулась:

— Я положу белье на кровать, сударыня?

Амели бездумно кивнула — ей было все равно.

Мари грациозно, почти бесшумно прошлась по паркету. У нее королевская осанка. Прямая спина, идеальная посадка головы. Природная грация и безупречное изящество. Будто она получила дворянское воспитание, которым не могла похвастаться сама Амели. Такая девушка не может быть простой горничной. Пусть и в доме колдуна.

Мари повернулась и склонила голову:

— Сейчас будет готова ванна, сударыня. Я помогу вам искупаться, заварю цветки пиона.

Амели замотала головой, чувствуя, как в груди морозно задрожало:

— Не нужно. Я не хочу.

Мари снова улыбнулась, кивнула:

— Не хотите пиона. Тогда скажите, что вы любите. У меня все-все есть.

— Я ничего не люблю. Я не буду мыться. Я не хочу, — подкатывала паника. Было предельно ясно, куда служанка клонит с этим мытьем.

— Ну что вы, барышня. Непременно нужно.

— Не хочу!

— Барышня, миленькая! Так негоже. Господин придет — а вы в таком непотребстве.

— А тебе не все равно?

Мари опустила голову:

— Меня накажут, сударыня. За то, что работу свою не сделала.

Внутри мерзко зашевелилась жалость. В конце концов, при чем тут Мари. Да и подталкивало обыкновенное женское тщеславие — видно, даже в такой ситуации его не вытравить. Хотелось отбиваться от мужчин гордостью и железной волей, а не запахом пота и сальными волосами. Неприступная красавица должна быть идеальной, как Неурская дева.

Создатель, какие глупости!

Амели даже не стала уточнять, откуда у окна взялась медная ванна с горячей водой. Безропотно позволила себя раздеть и залезла в чистую воду, пахнущую пионом. Мари энергично намылила мочалку и с энтузиазмом принялась за работу, болтая всякую милую ерунду.

Фелис никогда так не старалась. Она вообще считала, что частое мытье — хозяйская блажь. Сама же ходила раз в пару месяцев в городские бани на Валоре. Мылась, там же стирала с себя одежду и сушила на деревянных шестах. От нее всегда несло потом. Порой таким ядреным, что хотелось зажать нос. Матушка частенько сама отправляла ее в баню и давала четыре медных лура — лишь бы только вонь истребить. И Фелис этим пользовалась: дотянет до невозможного, чтобы свои деньги не тратить — и из матушки на баню вытягивает. Та еще стерва — только выгнать никакой возможности, никто не пойдет за такую плату.

Теплая вода делала свое дело. Амели разомлела, расслабилась, позволяя Мари делать все, что нужно. Видно, вот так и живут богатые господа… Служанка аккуратно вымыла тяжелые волосы, ополоснула розовой эссенцией, отжала и подала Амели сухую простынь. Закутала, усадила на мягкий табурет у горящего камина:

— Вот и все, сударыня. Какая же вы беленькая! И пахнете теперь, как цветок.

Это было мило, но радости не вызывало, хоть и в словах Мари не сквозило ни крупицы фальши. Амели чувствовала себя праздничным гусем, которого, мыли, потом сушили, поливая сахарным сиропом. Чтобы продержать несколько часов в печи на крюке, а потом попросту вспороть зажаренное брюхо и съесть.

Мари аккуратно расчесывала подсохшие волосы щеткой:

— Какая же вы красавица, барышня. Волосы — чистый шелк. А как уложим… Мессир будет очень доволен. Ах, как же вам повезло, госпожа!

Снова все рухнуло. Умиротворение, зыбкое чувство нереальности, иллюзия спокойствия. Амели повернулась, посмотрела снизу вверх в точеное лицо Мари, на котором плясали оранжевые всполохи от огня в камине:

— Ты любишь его?

— Кого?

— Своего хозяина.

В ясных глазах Мари отражалось полное непонимание. Ни насмешки, ни гнева, ни попытки укрыть правду. Ничего. Пустота чистой голубизны с золотыми искрами огня, будто Амели заглядывала в распахнутые глаза невинного ребенка.

— Конечно. Разве я могу не любить своего благодетеля.

— Как… женщина?

Кажется, Мари не понимала вопроса. Она хлопала длинными изогнутыми ресницами и продолжала методично орудовать щеткой:

— Странные у вас вопросы, сударыня. Я предана мессиру всей душой, всем существом своим.

— Так что же, не любишь?

Мари замерла и пожала плечами:

— Я не знаю, барышня. Наверное, люблю, если так надо.

Странный ответ. Искренний, но неестественный.

Амели опустила голову и больше не стала ничего спрашивать. Сникла, закрылась, думая только об одном: Мари сейчас уйдет — и придет он.

18

Амели больше не пыталась возражать. Позволила себя одеть в тончайшее белье и обомлела, когда Мари вынесла платье из невесомой белой кисеи в мелких набивных розах. Амели видела такую ткань лишь однажды на супруге герцога Эдкина, когда та порхнула в собор святого Пикары, похожая на легкое облачко.

Амели протянула, было, руку, тронуть, но тут же опомнилась. Сейчас это всего лишь тряпка, в которую ее обряжают, как глупую куклу. Неуместный восторг пожух, как осенний лист, и рассыпался трухой. Все это обман, фальшь. Невозможно было даже на миг забыть, для чего все это.

Мари зашнуровала лиф, оглядела Амели с ног до головы и широко улыбнулась, сверкнув жемчужными зубами:

— Ах, барышня, какая же вы хорошенькая! Загляденье. Никогда такой красавицы не видела.

Амели посмотрела в открытое, какое-то нездорово-наивное восторженное лицо. В себе ли девушка? Отчего-то эта мысль всерьез пришла только теперь. Орикад назвал ее бесхребетной дурой…

— Мари, ответь, для чего я здесь?

Служанка отстранилась, встала, как вкопанная, хлопая ресницами:

— Так пожелал мессир.

— Зачем?

Мари пожала плечами:

— Не знаю, барышня. Разве по чину мне такие вещи вызнавать? — Она открыто улыбнулась: — Да разве это важно? Вам теперь и вовсе о всяких глупостях думать не надо.

Она не понимала. Так притворяться невозможно — никакого актерства не хватит.

— Мари, что бывает с теми, кто не подчиняется вашему хозяину?

Она всерьез озадачилась. Даже на фарфоровом лбу появилась едва заметная морщинка:

— Так разве бывает, барышня? Как же можно не подчиниться?

Амели пожала плечами и ничего не ответила. Может, и впрямь не бывает. Тогда откуда все эти женщины в реке?

Мари в последний раз окинула ее придирчивым взглядом, поправила локон, кружево на корсаже:

— Желаю приятной ночи, барышня.

Она подхватила корзину с грязным бельем, поклонилась и поспешно скрылась за дверью. Хлопок створки прозвучал, как выстрел, заставив вздрогнуть всем телом.

Амели не удержалась и все же подошла к зеркалу. Склонилась, рассматривая отражение. Мари права — она была красива. Очень красива. Настолько, что не сразу поверила, что видит себя. Но это осознание лишь скользнуло, будто глоток лимонада по горлу, и тут же исчезло, вымещаемое страхом. Амели поспешно отошла к окну, будто хотела спрятаться подальше от дверей. Ванны на прежнем месте уже не было.

О том, что колдун вот-вот войдет, она поняла по свечам. Основная масса погасла, погружая покои в таинственный полумрак, затеплились огни в алькове. Может, забиться под кровать? В гардероб? Амели вздохнула и зажала в кулаках тонкую ткань — все это детство, глупости. Один раз он ушел — второй раз так уже не повезет.

— Ты весьма хороша.

Амели вздрогнула всем телом, даже охнула, невольно прикрыв рот ладонью. Колдун стоял у камина, скучающе покручивая на пальце кольцо. Он не входил в двери… впрочем, какая разница. Это лишь агония. То, что должно было быть приятным комплиментом, звучало приговором. Будто оглашали на Седьмой площади. Перед повешением, усекновением головы, колесованием. Говорят, несколько лет назад даже четвертовали государственного преступника. Тоже, как водится, оглашали. Все смерть. И то, что собирается сделать этот страшный человек, — тоже смерть. Другая, но не менее черная.

— Подойди.

Амели с ужасом слушала свое шумное дыхание и лишь сильнее вжалась в простенок. Колдун поджал губы и презрительно прикрыл глаза:

— Ты не усвоила урок?

Амели сглотнула:

— Усвоила, мессир, — голос все же был на месте.

Колдун подошел сам. Неспешно, чеканя каблуками элегантных туфель по натертому паркету. С каждым его шагом сердце колотилось все сильнее и сильнее, до боли, пальцы совсем заледенели. Он склонился к уху, легко тронул волосы:

— Ты пахнешь цветами, — Феррандо шумно вдохнул. — Люблю пионы. Жаль, их век недолог.

От этих слов и касаний внутри все сжалось. Пальцы колдуна скользнули на шею, заставив содрогнуться. Это не укрылось.

— Тебе неприятно?

Амели молчала. Она умирала от страха, но к нему примешивалось то же непонятное чувство, которое охватывало в прошлый раз. Близость этого человека вызывала что-то еще, кроме страха. Что-то безотчетное, незнакомое. Предательское.

— Поцелуй меня.

Амели лишь еще сильнее прижималась к стене, стараясь опустить голову, как можно ниже. Она ни за что этого не сделает. Феррандо поднял ее голову за подбородок:

— Поцелуй меня.

Она снова молчала, лишь шумно и тяжело дышала, не зная, куда отвести глаза.

Взгляд колдуна изменился, стал мутным, обволакивающим. Он сам склонился к ее губам, и Амели едва не задохнулась, пытаясь отстраниться. Зажмурилась, чтобы не видеть его так близко. Феррандо крепко сжимал пальцами ее подбородок, преодолевая малейшее сопротивление. Его губы были на удивление мягкими. Амели сжала зубы, твердо решив не сдаваться без боя, но он неожиданно ослабил хватку и отстранился, изменившись лицом.

Амели попыталась дернуться, но ничего не вышло — она не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Полнейшее бессилие. Никогда в жизни она не чувствовала себя настолько уязвимой, настолько жалкой. Она с ужасом ощущала, как ослабевает корсет, как расходится шнуровка. Едва не вскрикнула, но тут же опомнилась и прикусила губу. Колдун ее попросту раздевал, вот так — не касаясь. Неспешно, наслаждаясь ее замешательством. Все разом упало к ногам: и платье, и корсет. Амели осталась в одной сорочке, но чувствовала, что руки и ноги свободны. Она попыталась прикрыться, сжалась, но колдун приблизился и развел ее руки, безжалостно припечатав к стене. Неожиданная хватка для такого утонченного человека. Запястья будто сковали железом.