Идеальная для колдуна

Лика Семенова

Идеальная для колдуна

1

Когда гвардеец в коротком кожаном камзоле с усилием дернул багор на себя, Амели отвернулась и уткнулась лбом в плечо подруги. От плаща приятно пахло луковым пирогом и влажной шерстью — недавно моросил дождь.

— Фу, не хочу смотреть.

Эн молчала и, кажется, забыла, как дышать. Поддавшись негласному всеобщему порыву, Амели с опаской повернулась и, прикрывая глаза рукой, сквозь пальцы посмотрела на берег, где уже лежал синеватый, еще не успевший раздуться от воды труп. Женщина. Молодая, светловолосая. Не местная. Отвратительное зрелище собрало целую толпу. Впрочем, всякая дрянь всегда собирает толпу. Когда казнят на Седьмой площади — к дому не протиснуться. Даже отец иногда ходит.

Эн шумно выдохнула, будто очнулась:

— Хвала небу, не наша.

Амели кивнула — это точно. Здесь из реки достают только чужих — и все женщины. Красивые, будто сломанные фарфоровые куклы. И неизменно голые. Амели решительно взяла Эн за руку и зашагала прочь, сворачивая на Бочарную улицу. Зачем только занесло к реке? Теперь отвратительное зрелище долго будет преследовать — не стряхнешь.

— Как ты думаешь, — Амели встала прямо посреди дороги, — что он с ними делает?

Эн пожала плечами, отчего и без того коротковатая юбка смешно вздернулась, открывая заляпанные башмаки и застиранные чулки. Она была нескладной. Слишком высокой для девушки, худой, как жердь. А корсаж топорщился на плоской груди только за счет плотно нашитых рюш. Ладно, не уродина. Впрочем, и красавицей ее назвать было нельзя. Мать всегда считала, что Эн с детства завидовала Амели. И дружила лишь для того, чтобы привлечь к себе внимание — иначе на нее и не взглянут. Но, что бы ни говорила мать — Эн теперь просватана. И теперь уж точно скоро нацепит чепец и станет ходить важно-важно, как те торговки сукном, которые не рискуют соваться в Волосяной переулок — самую узкую городскую улочку, потому что задница не пролезет. Будет смешно, если Эн, наконец, разжиреет. Амели не могла представить ее толстой.

Эн опустила голову, будто стыдилась того, что хотела сказать:

— Бабка Белта говорит, что пользует, пока не надоест. А как надоела, — она выпучила небольшие карие глаза, — сразу в Валору.

Амели закусила губу и уставилась на подругу:

— Пользует? Это как?

Эн раскраснелась, будто обгорела на жарком солнце:

— Перестань! Все ты поняла. Только в срам вгоняешь.

Конечно, поняла. Лишь хотела посмотреть, как увиливать будет. Амели махнула рукой:

— Глупости это все. Говорят, он старый уродец. А у старых — сама знаешь, — она согнула крючком указательный палец, — как вялая морковка. Ни на что не годится.

Обе расхохотались до слез. Эн утерлась ладонью:

— Так-то оно так, но, то у людей. А этот — колдун. Кто знает, что он там себе может наколдовать.

Обе снова прыснули со смеху, когда Амели стала намечать рукой размер «колдовства».

Показавшаяся из-за угла подвода, груженая корзинами так, что они едва не доставали кромки крыш, заставила отойти к стене, в дверную нишу. Все еще хохоча, Амели приподнялась на цыпочки, подцепила толстую веревку, когда подвода проезжала мимо, и дернула. Корзины посыпались с сухим треском, раскатывались по улице. Амели схватила Эн за руку и потащила в соседний переулок, пока возница не опомнился. Они отбежали на безопасное расстояние и остановились отдышаться.

Эн прижала руки к впалой груди:

— Ну, зачем ты это сделала? — она все еще давилась смехом.

Амели пожала плечам:

— Не знаю. Захотелось. — Она поджала губы и посмотрела на подругу: — Ну да… Замужней даме теперь не к лицу такие шалости. И там, поди, не вялая морковка.

Она снова задорно расхохоталась, но Эн лишь опустила голову:

— Не надо.

Амели пожала плечами:

— Почему? Ты, почитай, уже замужняя. Я сама слышала, как в воскресенье оглашали. Чего тут скрывать?

Эн опустила голову еще ниже и, кажется, почти плакала. Вот тоже, придумала! Амели погладила ее по плечу:

— Эй! Ты чего?

Та сдавленно всхлипнула и утерла нос рукавом:

— Не хочу я. Не люблю я его.

Вот глупости!

— Так полюбишь. С чего тебе его любить, если видела всего один раз?

— Я-то видела. А ты не видела — потому так говоришь.

Теперь Эн ревела едва ли не навзрыд. Вот дура! Сама, между прочим, тоже не Неурская дева, чтобы от ее красоты цветы распускались. Амели обняла ее, прижалась:

— Разве это главное? Вот появится промеж вас любовь — так самой счастливой будешь. Я уверена.

Эн какое-то время просто сопела, потом отстранилась:

— Какая там любовь? Откуда ей взяться?

Амели усмехнулась:

— Ну-ну! Откуда любовь промеж мужа и жены берется? Понятное дело — из алькова.

— Перестань! Ты ведь ничего не знаешь!

— Все я знаю. Самое главное в любви — это чтобы в спальне…

— Перестань! Перестань! — Эн зажмурилась и замахала руками. — Замолчи! Срам какой!

— Маркету помнишь? Которая с нами на реку раньше ходила?

Эн молчала. Только смотрела волком и время от времени утирала ладонью нос.

— Так она в прошлом году замуж вышла. Я ее не так давно на рынке встречала. Пузо у нее, как у твоего папаши. А сама довольная… Говорит, оказалось, что она до замужества и жизни не знала. Я, говорит, теперь без… — Амели многозначительно кашлянула, чтобы срамного не произносить, — … жизни, в общем, не представляет. Люблю, говорит, больше жизни. И сама бегает к святому Пикаре лампадки зажигать. Чтобы муженек не захворал!

Эн сосредоточенно смотрела в лицо Амели, красная, как спелая малина:

— Да что же ты несешь? Создатель! Срам один. Ты же сама ничего не знаешь! — она развернулась и решительно зашагала прочь. — Вот как сама замуж пойдешь — тогда я на тебя посмотрю. И посмеюсь. Громче всех смеяться буду!

Юбка на тощей фигуре колыхалась, как большой колокол собора святого Пикары. Казалось, вот-вот раздастся глубокий тягучий звон. Амели с криком кинулась следом:

— Я знаю! Я точно знаю! — она остановила Эн на самом углу улицы, ухватила за руку и заставила повернуться: — Клянусь тебе святым Пикарой: с кем судьба сведет — того всем сердцем любить буду. И посмотришь. Самое главное, — Амели поднесла палец к губам, — постель. Маркета прямо так и сказала.

Эн усмехнулась:

— Имей в виду: такими клятвами нельзя разбрасываться. А уж если клялась…

Амели хмыкнула:

— Разве я тебе врала когда?

Эн оттаяла, робко улыбнулась, но тут же ахнула, зажав рот ладонью, и смущенно покраснела. Смотрела во все глаза поверх головы Амели. Та обернулась: в нескольких шагах, у дверей суконной лавки стоял благородный господин, из тех, кого Эн называет «отменный мужчина», и насмешливо смотрел на них пронзительными синими глазами. Создатель, а если он все слышал? Про альков, про клятву? Как же стыдно!

Амели краснела, чувствуя, как к щекам приливают волны жара, но не могла отвести взгляд. Тонкие резкие черты, гордая осанка, блестящие черные локоны спадали на богатую отделку кафтана. Она в жизни не видела такого красавца, даже во сне. А теперь стояла, как последняя дура, глазела и боялась, что сердце вот-вот выскочит — так часто оно билось. Да что же это такое?

Амели ухватила Эн за руку и бегом ринулась прочь.

2

Обе сломя голову выбежали на Бочарную улицу. Пробежав какое-то время в густой толпе, наконец, остановились, тяжело дыша. Эн вытаращилась и даже притопнула ногой:

— Ты чего?

Амели жевала щеку, стараясь скрыть неловкость:

— Ничего. Не понравился он мне. Видела, как смотрел? Разве прилично так на девиц смотреть?

Эн хмыкнула:

— Сама будто не смотрела. Чуть на шею к нему не кинулась!

— Перестань! Все ты врешь!

Амели притворно развернулась и пошла было прочь, но тут же вернулась и потянула Эн за рукав:

— Смотри, смотри!

В толпе покачивался безобразный горбун. Согнутый, длинноносый, с реденькими рыжеватыми волосами, забранными в тонкую косицу. Там, где он ступал, тут же образовывалось пустое пространство — люди сторонились — и на просвет маячил обтянутый коричневым сукном горб, будто земляная вершина пригорка. Некоторые женщины даже отворачивались и осеняли себя знаком спасения.

Амели кивнула на горбуна:

— Он…

Эн пожала плечами:

— А может не он? Будто в городе один горбун. Ты же наверняка не знаешь.

— Знаю. Я его уже видела однажды на мосту Красавиц. Я этот нос ни с чем не перепутаю. Вот чудище…

Эн отошла подальше к стене:

— Ну и пусть себе идет, куда шел. Лишь бы нас не трогал. Тьфу на него!

Амели склонилась к самому уху подруги:

— Говорят, он и есть колдун. А вовсе никакой ни слуга.

Эн рассмеялась и покачала головой:

— Глупости. Бабка Белта говорит, что нет.

Амели отмахнулась и зашагала в сторону Хлебного рынка:

— Твоя бабка давно из ума выжила, вот и сочиняет невесть что. Ее послушать — так там полный замок демонов и прочей нечисти. А вдруг и нет ничего?

Эн выпучила глаза:

— Ее сын, между прочим, ему каждый месяц глину с Красного озера возит. По восемь бочек. И за ворота въезжал. И, уж, наверное, что видел — то и рассказал. Про демонов не знаю. Знаю только, что этот мерзкий горбун в услужении. Он эти проклятые бочки и принимает.

Амели пожала плечами:

— Зачем ему столько глины? Горшки что ли лепит?

— Кто его знает? Может и лепит.

Обе вдруг расхохотались, представив колдуна, которого никогда никто так и не видел, за таким странным занятием. Он непременно представлялся старым и уродливым, с ужасными скрюченными руками.

Амели отмахнулась:

— А ну его! У меня посерьезнее заботы. Я с утра расходную книгу чернилами залила — прибор на столе опрокинула. Хотела посмотреть, сколько мне денег в этот месяц отец положил. Каждый месяц все меньше и меньше, будто мне и не надо совсем.

Эн нахмурилась:

— Зачем?

— У Марты-буфетчицы завезли мускатный орех из Габарда и ваниль с Ваарских островов. Хотела попросить отложить для меня. Сама понимаешь…

Единственное, что могло по-настоящему увлечь Амели — это тесто. Она могла часами умирать от духоты в жаркой кухне у самой печи ради румяного пирога или маленьких пузатых заварных пирожных. То и дело чуть-чуть отодвигать заслонку и наблюдать в пышущую щель, как тесто поднимается и румянится в красных отсветах тлеющих углей. Печево не «доживало» и до вечера — редко не удавалось: лишь отец был недоволен — слишком затратно. Ел и бранился. Говорил, что больше ни лура на баловство не даст. Хоть и получалось лучше, чем у многих. И матушка признавала. Амели даже просила отца попробовать печь на продажу, но он решительно запретил: не к лицу дворянам заниматься торговлей, как бы тяжело не было. Тем более, выполнять работу обслуги. Кухарки! Ну-ну… дворянство лишь на бумажке, зато условности — во всей красе. Ну ладно… Амели всегда нравилось думать, что она не простолюдинка, в то время как Эн — всего лишь дочь галантерейщика. Приятное, но бесполезное превосходство. Теперь не светила ни ваарская ваниль, ни габардский мускат. Месячное довольство тоже не светило.

— И что теперь будет? — Эн нервно теребила пальцы. — Выпорет?

Амели сосредоточенно поджала губы:

— Пусть попробует. Я уже девица на выданье — пороть не пристало. Отец Олаф так и говорит. Разве что в чулане запрут. Пусть теперь сестры розог боятся.

— И не жалко тебе их?

Жалко, не жалко… Эн никогда не лупили — ее просто не за что. Послушная молчаливая тихоня. А если и случалось что — так Амели была виновата. Ее и секли за двоих. Отец сокрушался, что толку из дочери не выйдет, а мать и вовсе впадала в отчаяние, утверждая, что строптивая дочь — расплата за грехи.

Амели пожала плечами:

— Отец считает, что это необходимая воспитательная мера. Знаешь, что он как-то сказал?

— Что?

— Что когда у меня появится муж, он тоже будет иметь право поколачивать меня, если я в чем-то провинилась. Все намекает на мой характер. Называет несносной. Якобы это пользительно и богоугодно. И отец Олаф, знай, поддакивает! Ну-ну… Когда-то в детстве я подсмотрела, как матушка отцу в кухне медным черпаком аккурат по голове заехала. Они тогда о чем-то сильно ругались. Видно, тоже весьма пользительно было.

Эн серьезно покачала головой:

— Нельзя так. В тебе совсем почтения нет. Он твой отец. Он мужчина. Благодетель. Тут только виниться и терпеть.

— Виниться — повинюсь, если есть за что. Но терпеть… Я вообще все в толк не возьму: с чего это вдруг решили, будто отцы и мужья всегда над нами главные?

Эн пожала плечами:

— Так уж повелось. Они умнее. Они сильнее. У них все права.

Последнее, увы, верно — ничего не поделаешь. И Конклав, и церковники — все на их стороне.

Когда неспешно вышли на Хлебную площадь, часы на башне смотрителя пробили пять. Эн попрощалась и заторопилась домой, к свадебным хлопотам. Амели еще долго расхаживала по улицам, делая вид, что куда-то спешит, потому что девице не престало слоняться одной без дела. Бродила, смотрела по сторонам. Все время чудилось, что в толпе вот-вот покажутся синие глаза. Ох, и глаза — внутри все перевернули. Даже при одной только мысли кровь расходилась, а тело наполнялось какой-то приятной ломотой. Вот бы такого мужа — задохнуться от счастья можно. Тут с одного только взгляда так полюбишь, что сердце остановится. Ведь можно помечтать? Узнать бы кто такой, где остановился. Хотя бы просто имя. У него должно быть прекрасное звучное имя, которое перекатывается на языке, как леденец. И хранить, как детский секрет. Девчонкой Амели часто делала секретики. Подбирала всякую ерунду, накрывала битым стеклышком и присыпала землей. Оставалось лишь протереть пальцем круглое окошечко и заглянуть.

А вдруг он женат? От этой мысли все радужные грезы померкли — грех мечтать о женатом мужчине. Но как не мечтать о таком? Никогда, никогда такого не было. Эн влюблялась чуть ли не каждый день, едва завидев смазливое лицо. Каждый день новая любовь и новые мечты. Амели лишь смеялась. А теперь сама себя не узнавала — впервые в жизни. Хотелось прыгать, смеяться, кружиться, но одновременно реветь. А он ведь даже слова не сказал. Да и, наверняка, даже не вспоминает о ней.

Глупые мысли вытеснили даже страх перед отцом. На залитой странице были все расчеты за последний месяц. Отец каждый раз что-то скрупулезно высчитывал, чтобы семья имела самое необходимое, собирал по крину, по мелкому медному луру. Подгонял так, чтобы и жене и дочерям выделить, пусть небольшую, но собственную сумму. Если и выпорет — поделом. Где заслужила — там заслужила.

Когда город стали накрывать теплые синие сумерки, оставаться на улице было попросту небезопасно. Добропорядочные горожане спешили разойтись по домам и закрыть ставни, оставляя Шалон бродягам из Веселого квартала. Тени удлинялись и чернели настолько быстро, что когда Амели добралась до Седьмой площади, над головой раскинулся усыпанный звездами синий полог ночи. Она помедлила у двери: лишь бы оказалось не заперто. Тогда, может, удастся проскочить в комнату незамеченной и соврать, что вернулась значительно раньше.

Амели толкнула тяжелую окованную дверь, та бесшумно поддалась на хорошо смазанных петлях, и проскользнула в прихожую. На крючке висел тусклый запаленный фонарь — увы, ее ждали. Но надежда проскочить незамеченной все еще оставалась. Амели заглянула в коридор, ведущий в кухню — темно, даже кухарка не скребется со своими котлами. Она подобрала суконную юбку, аккуратно ступая по предательской деревянной лестнице — та скрипела от самого легкого касания. Поднялась на второй этаж и замерла — в гостиной ярко горели свечи. Отец никогда не позволяет жечь свечи так расточительно. Что ж… здесь не проскочить. Попадет за все: и за расходную книгу, и за позднее возвращение, и еще за какие попутные грешки.

Амели вздохнула, собираясь с духом: за свои поступки надо отвечать. Она шагнула в гостиную и виновато опустила голову. Мать с отцом сидели рядом на обтянутой истертым гобеленом кушетке. Прямые, с бледными вытянутыми лицами. Все это было ненормально — они всегда демонстративно рассаживались по разным углам: мать неизменно считала, что отец ее не ценит, а отец исправно повторял, что мать его изводит. Идеальные семейные отношения. Теперь они будто перестали быть сами собой. Может, кто-то умер? Не приведи Создатель…

Амели опустила голову, не решаясь говорить первой, посмотрела в угол у камина. Отвела взгляд и тут же вновь вскинула голову: в кресле, под портретом деда Гаспара в тяжелой золоченой раме, сидел тот самый безобразный горбун. Пламя свечей плясало бликами на его длинном, как у цапли, увесистом носу. Амели попятилась, но взяла себя в руки: здесь и отец, и матушка — худого не будет.

Горбун разглядывал ее с явным удовольствием. Подался вперед, улыбнулся, отчего лицо перекосило в уродливую маску, будто исполосованную черной тушью:

— А вот и наша девица.

3

Амели вновь посмотрела на родителей — те по-прежнему сидели недвижимо, с вытянутыми лицами. Хотелось кинуться, взять матушку за руку, но это казалось неуместным. Что происходит?

Горбун посмотрел на отца:

— Ну, что же вы, господин Брикар, осчастливьте вашу драгоценную дочь.

Голос вполне соответствовал уродливый внешности. Низкий, сиплый, будто горбун хватил в жару ледяной воды и простыл. Этот голос вгонял в онемение, скреб по ребрам, как наждак по камню. Вжих-вжих.

Амели похолодела, видя, сколько муки отражается в глазах отца. Открыто посмотрела на горбуна, стараясь не показывать страх:

— Что здесь происходит? Что вам здесь нужно?

Горбун повел блеклыми кустистыми бровями:

— Какая невоспитанная девица. М… Господин Брикар, что же это происходит? Ваша невоспитанная дочь позволяет себе заговаривать первой в присутствии старших. Может, она еще имеет привычку перечить вам? Разве позволительно такое девице?

Вжих-вжих, вжих-вжих. С таким звуком камнетес шлифовал белый камень, когда возводили ограду у собора святого Пикары. Тогда вся улица с утра до ночи звучала этим ширканьем, словно повсюду мыши скреблись.

Отец, наконец, шевельнулся, опустил голову:

— Дочь моя, мое решение может показаться тебе неожиданным. Но я все обдумал. Досточтимый хозяин господина Гасту пожелал видеть тебя в своем замке. Это большая честь для нас.

— Колдун?

Амели не сдержалась, но взгляд отца просто умолял замолчать.

Это не может быть правдой. Если все это из-за испорченной расходной книги… да разве мыслимо такое?

— Отец, да, я виновата. Я заходила в ваш кабинет и испортила расходную книгу. Я не стану отпираться. Виновата — отвечу. Я все перепишу. Но зачем мне куда-то идти?

Отец поднял голову:

— Книга тут не причем. Пропади она пропадом, эта книга.

Казалось, живые эмоции отца бессильно бьются под непроницаемой броней, надежно запертые, заключенные, как преступники, в каменный мешок тюрьмы.

— Тогда почему вы гоните меня?

Отец молчал. Горбун сверлил его маленькими черными глазками, похожими на двух тараканов, перевел взгляд на Амели:

— Придется мне объяснять. Милая девица, мой досточтимый хозяин оказал вам неслыханную милость. А я и так отсиживаю здесь зад уже несколько часов. А это чревато. Досточтимый хозяин будет недоволен, — теперь звучало назидательно и гнусаво.

Хотелось взять что-то тяжелое, кочергу, огреть урода по голове, чтобы замолчал. Но Амели лишь спросила:

— Зачем мне идти туда?

Горбун выдохнул со скучающим видом:

— Досточтимый хозяин вам сам все разъяснит.

Амели перевела взгляд на отца — тот лишь обреченно кивал. Она порывисто шагнула вперед:

— Да неужто вы меня вот так отпустите? Куда? Зачем?

Отец не знал, куда себя деть:

— Сейчас так нужно. Ты должна пойти.

Горбун нетерпеливо поднялся, выпрямился, насколько мог. В кресле он не выглядел таким уродливым, таким скрюченным, как морской конек. Сальные желтенькие волосы, длинные непропорциональные руки с огромными ладонями, будто принадлежащими другому человеку. И этот птичий нос… Настолько несуразный, что вызывал скорее усмешку, чем страх.

Горбун шумно вздохнул и сделал шаг к Амели:

— Как мне надоело… Я несколько часов имел несчастье убеждать вашего папеньку. Ваш папенька упрямый. Ваш папенька непонятливый. Но некоторые, особо весомые аргументы, все же, убедили его. А теперь девица кочевряжится. Что же, вас не научили отцовскую волю исполнять? Что же за вздорное семейство!

Каким жалким сейчас казался отец… И мать — белая, как полотно, словно неживая. Она так и не проронила ни слова.

Амели все еще надеялась, что сейчас все разрешится. Все это непременно должно хорошо разрешиться. Она вновь посмотрела на горбуна:

— Какие аргументы?

Тот явно терял терпение:

— Мой досточтимый хозяин выплатит господину Брикару за беспокойство крупную сумму в золотых саверах, которая решит многие проблемы вашего папеньки. А в частности, покроет его внушительный долг некоему господину Рому и избавит господина Брикара от долговой тюрьмы. А ваше семейство, соответственно, от позора. Сплошное благочинство и неоспоримая выгода.

Амели с ужасом посмотрела на отца:

— Долг? Долговая тюрьма?

Он лишь кивнул и опустил голову:

— Мы уже несколько лет живем в долг. Здесь не осталось ничего нашего.

Амели заглянула в отрешенное лицо матери:

— Так вы меня… продаете? — сейчас она в полной мере ощущала на себе выражение «глаза лезли на лоб». — Вот так запросто? За долги?

Отец с трудом поднялся — он едва держался на ногах:

— Нас просто поставили перед фактом. Я не могу спорить с таким господином. Он уничтожит всех нас.

Амели замотала головой:

— Мы найдем эти деньги. Я выйду за того, за кого скажете. Клянусь, слова не скажу! Все стерплю! Только туда не отсылайте!

Отец покачал головой:

— Теперь нельзя. Надеюсь, все обойдется. Он говорил, что ты сможешь вернуться. Может даже очень скоро. И все будет, как прежде.

— А если я не вернусь?

Горбун подкрался совсем близко. Согнутый, он едва доставал Амели до плеча:

— Ваше согласие никого не интересует, милая девица. Досточтимый хозяин повелел — это главное. Ничего не поделаешь. Но ведь будет гораздо лучше, если ваши благородные родители не останутся внакладе. Да и вы проявите благоразумие.

Амели все еще не верила, что видит и слышит все это. Она зажмурилась, потрясла головой, открыла глаза, но все осталось на своих местах. И родители, и уродливый горбун. Она вспомнила реку, гвардейца с длинным багром. Создатель! А если ее назавтра точно так же выловят из реки? Голую и сломанную? Отчего-то даже смерть не пугала сейчас так, как нагота. Амели порывисто закрыла лицо ладонями, шумно дышала. Наконец, посмотрела на горбуна:

— Могу я попрощаться с сестрами?

За спальней девочек — лестница черного хода. Калитка ведет в Ржавый переулок. Если выбирать между рекой и ночным городом…

Горбун склонил голову. Его все время перекашивало вправо, потому что горб был смещен:

— Можете. Только спешно.

Амели в последний раз взглянула на мать — ее лицо от шока ничего не выражало. От шока или неведомого колдовства. Они оба околдованы, иначе никогда, никогда в жизни отец не сказал бы подобного. Не согласился. Не отпустил. Амели подобрала юбки и выскочила из гостиной. Едва не бегом преодолела темный коридор, миновала комнату сестер с закрытой дверью. Дальше, в самый конец, к бельевой. Сняла с крюка фонарь, нащупала на полочке огниво, но руки дрожали — не запалить, да и времени нет. Она оставила фонарь, шмыгнула в низкую неприметную дверь, на узкую черную лестницу и стала спускаться в полной темноте, на ощупь, держась за холодную каменную стену. Наконец, нащупала доски двери, массивный железный засов. Дернула, но железо не поддавалось — дверью нечасто пользовались, видно, заржавело. Амели дергала еще и еще, обдирая пальцы, но в темноте раздавался лишь хилый лязг, будто засов намертво заклепали. Она дергала снова и снова, уже не обращая внимания, что лязг железа могут услышать. Пальцы саднило, на лбу выступила испарина.

Амели не сразу поняла, что засов начал приобретать очертания. Бледный апельсиновый свет становился все ярче. Горбун стоял на лестнице, держа фонарь на вытянутой руке:

— Так и знал. Дурная, спесивая девчонка. Ну, ничего, досточтимый хозяин вмиг эту дурь собьет. Не любит он спесивых.

4

Амели, не отрываясь, смотрела в смятое лицо горбуна, но все еще методично дергала засов. С упорством, с остервенением загнанного в тупик. На мгновение показалось, что дверь вот-вот поддастся.

Горбун потерял терпение — спустился, тяжело ступая огромными носатыми башмаками на толстых каблуках, схватил за руку:

— Пошли. Времени нет шутки шутить.