Венец Арканты

Морган посмотрел на него. В его глазах была такая ненависть, что, казалось, воздух между ними мог загореться.

— Ты, — прошипел он. — Это ты во всём виноват. Ты настроил её против меня.

— Я не настраивал, — Локри не отвёл взгляда. — Я просто был рядом. И я буду рядом всегда. Ты не получишь её. Никогда.

— Я запрещаю! — Торон ударил кулаком по столу так, что трещина побежала по камню. — Я запрещаю вам обоим приближаться к ней! Она моя дочь! Я спрячу её так, что никто не найдёт! Ни ты, Морган, ни ты, Локри!

— Ты не спрячешь, — тихо сказал Локри. — Она сама выбирает свой путь. И этот путь ведёт к Венцу, и ко мне.

На Совете повисла тишина. Все трое магов замерли, чувствуя, как мир содрогнулся. Третий камень Венца встал на своё место, и об этом возвестила магическая волна, катящаяся по миру. Магия постепенно соединялась, сливалась, и казалось, даже улучшала потоки мира.

— Это она, — прошептал Торон. В его голосе не было гнева. Только гордость и страх за дочь.

— Она сделала это, — прошептал Локри, сжимая в руке алый кристалл, который пульсировал в такт её сердцу.

Морган опустился на трон. Его лицо было белым, как мел. Он проиграл. Но он не сдастся. Никогда.

А где-то далеко, в Асвеллоре, она лежа на зеленой траве. Николетта открыла глаза. Три кольца Венца сияли над её головой, и в их свете мир казался новым, оживающим.

Пуш выскочил из травы, и молнией бросился к ней.

— Четвёртая Печать? — спросил он.

— Равнина выбора, — ответила она. — Печать Велара. Завтра пойдём. Мне нужно набраться сил.

Она посмотрела на звёзды, которые зажигались над Асвеллором, и улыбнулась самой себе. Где-то там, в Сумеречной Пике, Локри сжимал в руке её камень и ждал. А в Золотой Пике Морган готовил новый коварный план. И только её отец метался по главному залу Серебристой Пики, проклиная всех, кто посмел тронуть его дочь.

ГЛАВА 9. ВЫБОР, КОТОРЫЙ ВСЕГДА ЛОМАЕТ

Равнина выбора встретила её ветром. Он был не таким, как в Асвеллоре, где воздух ласкал кожу. Этот ветер бил в лицо, жаркий, сухой, и в его порывах слышались голоса — тысячи голосов, которые шептали, кричали, умоляли, угрожали. Николетта не разбирала слов, но понимала смысл: «Останься. Не иди дальше. Здесь ты будешь в безопасности. Здесь ты можешь забыть».

Пуш, вцепившийся в её плечо, дрожал. Его шерсть, всегда искрившаяся серебром, стала тусклой, почти серой, и он прижимался к ней так, будто боялся, что она исчезнет.

— Я чувствую их, — прошептал он. — Тех, кто не прошёл. Они здесь. Они всё ещё выбирают. Слышишь, как они кричат? Они выбирали и не смогли уйти. Они остались здесь навсегда.

Николетта огляделась. Равнина простиралась до горизонта, и не было видно ничего, кроме серебристой травы, которая переливалась в странном свете — не солнечном, не лунном, а каком-то внутреннем, идущем из-под земли. Трава шелестела, и в этом шелесте тоже были голоса — тихие, почти неслышные, но от этого не менее настойчивые. Казалось, сама земля здесь дышала, помнила, ждала.

В центре равнины, в том месте, куда её вёл Венец, стоял каменный круг. Огромные каменные валуны, чёрные, как ночь, окружали пустоту, в которой сходились все дороги мира. Они были разной высоты — одни достигали роста человека, другие едва доставали до колена, но все они смотрели внутрь круга, и в их чёрной глади, отполированной ветрами и временем, пульсировал тот же странный свет, что и под землёй.

— Печать Велара, — тихо произнесла Николетта. — Воля.

— Ты должна войти туда одна, — прошептал Пуш. — Я не могу. Меня не пустят. Я не выбираю. Я пришёл с тобой.

Она сняла его с плеча, поставила на траву. Её пальцы задержались на его шерсти, чувствуя, как он дрожит.

— Жди.

— Хорошо, — тихо ответил он. В его глазах-росинках отразился страх за девушку, смешанный с тем древним доверием, которое элари хранят к тем, кто дорог.

Николетта вошла в каменный круг, и ветер стих. Голоса замолкли. Тишина была такой плотной, что это место казалось отдельным миром — миром, где не было ничего, кроме неё и семи чёрных камней, которые смотрели на неё со всех сторон.

Николетта стояла в центре, чувствуя, как её дыхание становится единственным звуком во вселенной. Камни смотрели, и в их чёрной глади она видела свои отражения — семь лиц, семь судеб, семь дорог, которые могли стать её жизнью.

В центре каменного круга Николетта смотрела на семь своих отражений.

В первом отражении она стояла на Золотой Пике, рядом с Морганом, и на её голове сияла корона Правителя Арканты. Она была холодна, красива и одинока, потому что Морган медленно падал к её ступням, а из его груди торчал клинок. Николетта поняла, что убьёт его, чтобы окончательно избавиться. Но это резало душу нежеланием становиться убийцей.

На втором камне она стояла в Сумеречной Пике, в объятиях Локри, и его тьма обвивала её, а внутренний свет гас, потому что она становилась тенью среди теней. Это видение пугало своей безысходностью — не потому, что она боялась тьмы, а потому, что в этом отражении не было её самой. Только он. Только его тени. А она исчезала.

Третий камень дарил призрачную надежду. Она была на Земле, в своей старой квартире, пила кофе на Патриарших, а за окном текла обычная жизнь, без магии, без боли, без любви. Но в этом отражении не было света, который горел в ней сейчас. Не было Венца.

На остальных камнях она была в Асвеллоре, среди элари и корвитов, и Венец над её головой был завершён, и она знала, что будет с миром дальше. Но здесь было много дорог будущего. На одной из них она стояла у подземного озера Колыбели Магии, и весь мир с надеждой смотрел на неё. На другой — она шла по улицам Алира, и люди кланялись ей, как богине. На третьей — она сидела на крыльце своего дома в Асвеллоре, и Пуш лежал у неё на коленях, и не было ни войны, ни страха, ни выбора.

Самым страшным показался седьмой камень, где она была белым светом. Просто свет. Без формы, без имени, без судьбы. В этом отражении не было боли, но не было и радости. Не было любви, но не было и потерь. Только покой. Вечный, бесконечный покой.

— Выбирай, — сказали камни, и их голоса слились в один. — Выбирай, и ты обретёшь.

— Я не хочу покоя, — ответила она. — Я хочу сама строить свою жизнь.

— Тогда иди, — ответили камни. — Но знай: каждый выбор — это потеря тех, кто дорог, кого ты не выбрала. Ты готова?

Она закрыла глаза. Вспомнила всё. Землю, Арканту, Асвеллор. Моргана, который хотел её подчинить. Локри, который готов был потерять себя ради неё. Отца, который ждал. Пуша, который верил. И себя — ту, которая пришла из другого мира и не побоялась бросить вызов судьбе.

— Я готова сражаться за свою семью, — сказала она, открывая глаза.

Николетта шагнула в центр закручивающегося круга. Мир взорвался. Семь камней затрещали, и из них, как из ран, хлынул свет — чёрный и белый, переплетаясь, сражаясь, разрывая пространство. Ветер вернулся, и теперь он был не просто ветром — он был выбором. Он бил в неё, сбивал с ног, заставлял падать, и каждый раз, когда она поднималась, один из камней разлетался осколками, и её путь сужался.

Она выбрала не Моргана — и первый камень рассыпался в прах, а ветер на миг стих, давая ей передохнуть.

Она выбрала не покой в тени — и второй камень раскололся, и осколки его, чёрные, как сама ночь, разлетелись в разные стороны, исчезая в серебристой траве.

Она выбрала не возвращение на Землю — и третий камень исчез, растворился в воздухе, не оставив даже пыли.

Перед ней осталось четыре камня. Она стояла в центре круга, но выбрать между ними было сложно. Каждый из этих путей был частью её — той, кем она могла стать, той, кем она уже была, той, кем боялась стать.

— Последний выбор, — прошептал ветер. — Ты готова стать тем, кем должна быть?

— Да, — ответила она.

Камни взорвались, и осколки, острые, как лезвия, вонзились ей в грудь.

Локри почувствовал это раньше, чем увидел. Кристалл в его руке, который всё это время пульсировал ровно, вдруг вспыхнул ослепительным светом, а потом погас. Совсем. На несколько долгих, бесконечных секунд он стал чёрным, мёртвым, пустым.

— Нет, — прошептал Локри. Его голос разорвал тишину, ударился в невидимую стену, вернулся эхом, чужим, искажённым. — Нет, не смей!

Он ударил по стене, и тени взметнулись, ударили вместе с ним по стенам. Локри ударил снова, и кровь брызнула из разбитых костяшек, но кристалл не отвечал. Он бил, пока руки не онемели, пока тени не взвыли вокруг него, как звери, чувствующие ужас хозяина.

Её кристалл лежал на его ладони, чёрный, холодный, мёртвый.

Он упал на колени, прижал его к губам, и тени замерли, затихли, втянулись в него, как будто боялись, что он исчезнет вместе с ней.

— Вернись, — прошептал он. — Вернись. Ты обещала.

И кристалл вспыхнул. Слабо, едва заметно, но вспыхнул. Живой свет разгорался внутри него, и Локри замер, не дыша, боясь спугнуть это чудо. Свет становился ярче, ровнее, и через минуту кристалл снова пульсировал, как сердце, которое помнит, как биться.

Она была жива. Она выбрала жизнь.

Николетта упала на траву, и мир вокруг неё начал таять. Серебристая трава становилась серой, небо — белым, камни исчезали, растворяясь в воздухе. Она чувствовала, как кровь заливает рубашку, как магия покидает её, как сознание ускользает, тает, гаснет. Но всё исчезало, унося с собой не только странное место, но и сделанный выбор.

Пуш бросился к ней, но его лапы скользили по её крови, и он не мог её удержать.

— Николетта! Ты обещала! Ты обещала, что вернёшься!

Она слышала его голос, но не могла ответить. Раны пульсировали, и в этой пульсации она чувствовала, как Венец пытается удержать её, как три камня бьются в агонии, пытаясь сохранить её жизнь. Но четвёртый камень не вставал на место, и равновесия не было.

— Она будет жить, — раздался голос из пустоты.

Пуш обернулся. Из воздуха, из самой ткани реальности, соткался человек. Он был высок, строен, с серебристо-белыми волосами, которые струились за спиной, не подчиняясь ветру. Кожа его была бледной, с едва заметным голубоватым отливом, а глаза — без зрачков — светились ровным, спокойным серебром. Одежды его переливались от белого до глубокого синего, и в их движении было что-то от лунного света, застывшего в танце.

— Кто ты? — спросил Пуш. Его шерсть встала дыбом.

— Я Сариэль, — ответил архихонт. — Из города архихонтов. Я чувствовал её выбор. Я всегда чувствовал, как равнина ломает тех, кто осмеливается идти до конца. Она не должна умереть. Не сейчас.

Он опустился на колени рядом с Николеттой. Его пальцы, холодные, почти невесомые, коснулись её лба. Она открыла глаза — мутные, полные боли.

— Ты... — прошептала она.

— Молчи, — сказал он. — Ты выбрала жизнь. Теперь я должен сделать так, чтобы твой выбор не убил тебя.

Он поднял её на руки, и она почувствовала, как её тело, израненное, обессиленное, вдруг перестало болеть. Не потому, что рана затянулась — потому что он забрал боль, удерживая её в своих руках, как хрупкий сосуд, который нельзя разбить.

— Я пойду с тобой! — крикнул Пуш, бросаясь вперёд.

— Нет, — Сариэль остановил его взглядом. — Город архихонтов не для живых существ. Твоя магия, твоя жизнь, твоя суть — всё это не выдержит. Она вернётся. Жди здесь.

Пуш замер. Он смотрел на Николетту, на её лицо, бледное, как снег, на её губы, которые шептали его имя, и знал, что должен отпустить.

— Ты вернёшься? — спросил он, и это был не вопрос, а мольба.

— Вернусь, — прошептала она.

Сариэль шагнул в яркий свет, который открылся за его спиной.

Город архихонтов назывался Люмен-Тиир — Дом Света. Он находился на верхнем плато, куда не ступала нога живого существа после падения Первых. Это было не только место. Это было состояние.

Николетта очнулась в зале, стены которого были сотканы из сплошного камня излучающего свет. Здесь не было дерева, не было металла — только свет, который пульсировал, как живой, и в этой пульсации она чувствовала дыхание древних, тех, кто был до неё.

Она лежала на чём-то мягком, но не могла понять, что это. Не ткань, не трава — пространство, которое приняло её тело, не давая ему провалиться в пустоту.

— Ты очнулась, — голос Сариэля прозвучал рядом.

Она повернула голову. Он сидел на таком же сгустке света, а его глаза — без зрачков, вечные — смотрели на неё с тем, что она могла бы назвать участием.

— Где я?

— В Люмен-Тиир. В доме тех, кто хранит равновесие. Твоя рана была смертельной. Осколки пронзили не тело, а волю. Ты выбрала идти, и равнина попыталась забрать твою жизнь как плату.

— Сколько... сколько я здесь?

— Несколько дней, — спокойно ответил он. — Но время здесь течёт иначе. Для мира снаружи пройдёт намного больше.

— Насколько больше?

— Не знаю. Может, год. Время не подчиняется нам. Мы только наблюдаем за ним.

Она попыталась сесть, но боль пронзила грудь.

— Не пытайся, — сказал Сариэль. — Твоя магия здесь не работает. Рана пьёт её, чтобы ты выжила. Ты должна исцелиться сама.

— Это надолго.

— Да. Но у тебя есть время. У тебя всегда есть время, пока ты выбираешь жизнь.

Дни в Люмен-Тиир тянулись, как одна долгая, бесконечная нота. Николетта не могла использовать магию. Каждый раз, когда она пыталась коснуться своей силы, рана отзывалась болью, и свет в Венце тускнел. Она училась другому: слушать тишину, чувствовать равновесие, понимать, что Венец — это не дар, а бремя, которое меняет того, кто его принимает. Именно поэтому его получаешь по частям, как жизненный опыт.

Сариэль был рядом. Он не лечил её тело. Он учил её исцелять себя. Их разговоры были немногословны, но каждое его слово весило больше, чем сотни слов других людей.

— Ты скучаешь по нему, — сказал он однажды. Это был не вопрос.

— По кому? — спросила она, хотя знала ответ.

— По тому, чья тьма гасит твой свет. По тому, кто готов потерять себя, чтобы ты была свободна. По тому, кто пришёл с армией теней к стенам Асвеллора и пытается их разбить. Его тьма в ярости.

— Я скучаю по всем, — холодно ответила Николетта. — По отцу, по Пушу, по Асвеллору.

— Они ждут, — спокойно сказал Сариэль.

— А кто пытается разрушить завесу Асвеллора? — спросила она.

Он посмотрел на неё, а в его глазах — вечных, бездонных — мелькнуло что-то, похожее на улыбку.

— Сумеречный Дом.

Раны затягивались, и она закрыла глаза.

Прошло много дней. Николетта перестала их считать. Раны затянулись, оставив на теле шрамы, которые светились. Она чувствовала, что внутри неё что-то изменилось — не сила, а понимание. Воля, это не способность делать что угодно. Воля, это способность не сдаваться, даже когда сил не осталось.

— Ты готова, — однажды сказал Сариэль.

— Знаю, — ответила она.

Он провёл её через залы Люмен-Тиир, мимо архихонтов, которые смотрели с безмолвным интересом. Сариэль вывел к порталу, который пульсировал ровным, спокойным светом.

— Когда ты наденешь Венец, равновесие восстановится, — сказал он. — Но ты должна знать: плата будет высокой.

— Я знаю.

— Ты можешь остаться, — сказал он, но в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на просьбу. — Здесь будешь в безопасности. Ты готова стать архихонтом.

— Я не хочу безопасности, — она посмотрела на него. — Я хочу жить в мире.

Он кивнул. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Тогда иди.

Николетта шагнула в портал, и свет поглотил её.

Равнина выбора встретила тишиной. Не той, что давит, а той, что лечит. Серебристая трава снова переливалась, небо было чистым, и в центре, там, где когда-то стояли камни, теперь возвышался один — прозрачный, как слеза, с четвёртым камнем Венца, пульсирующим серебристо-серым светом.

Пуш выскочил из травы и бросился к ней. Он был исхудавшим, с тусклой шерстью, но его глаза-росинки горели.

— Ты вернулась! — кричал он. — Ты обещала! Ты вернулась!

Она упала на колени, обняла его, чувствуя, как он дрожит, как его слёзы падают на её руки, как его сердце бьётся в такт её сердцу.

— Я вернулась, — прошептала она. — Я всегда возвращаюсь.

Она поднялась, подошла к камню и протянула руку. Камень выскользнул из прозрачной глади и встал в Венец. Четвёртое кольцо — серебристо-серое, как цвет её воли — засияло ровным, спокойным светом, вплетаясь в остальные.

И вдруг что-то изменилось. Николетта замерла, чувствуя, как внутри неё, там, где только что была уверенность, возникает странная пустота. Венец пульсировал, и четыре камня — прозрачный, тёмно-синий со звёздами, золотой и серебристо-серый — вращались в медленном танце, создавая новый, незнакомый ритм. Она пыталась понять, что именно изменилось, и не могла. Всё было на своих местах. Она помнила всё: Асвеллор, Печати, свои битвы, боль. Но одно воспоминание вдруг стало плоским, как картинка в старой книге. Локри. Она помнила его лицо, помнила их разговоры, помнила всё. Но чувства... чувства исчезли. Не ушли, не ослабли — исчезли, как будто их никогда не было.

Она стояла посреди равнины, сжимая в руке шерсть Пуша, и пыталась вспомнить, что значит любить. В её памяти была картинка: серебряные глаза, холодные пальцы, тени, которые тянутся к ней. Но внутри — ничего. Только ровный, спокойный свет Венца, который пульсировал в новом ритме, и странное, ледяное спокойствие.

— Николетта? — Пуш поднял голову, чувствуя, что она замерла. — Что случилось?

— Ничего, — ответила она, и её голос прозвучал ровно, спокойно, чужим. — Я просто... устала.

Она улыбнулась ему. Эта улыбка вышла правильной, но Пуш нахмурился. Что-то было не так. Он чувствовал это, всем своим существом, каждой искрой, что горела в его шерсти. Но он не мог понять, что именно.

— Следующая Печать? — спросил он, отгоняя тревогу.

— В Зале судеб, — ответила она. — Печать Фатума.

Николетта посмотрела на звёзды, которые зажигались над Асвеллором. Где-то там, за горами, за пустошами, за самой гранью мира, ждал тот, чьё имя она помнила, но чьё лицо больше не заставляло её сердце биться чаще. Она знала, что должна была чувствовать. Но не чувствовала ничего.

В это же время, далеко за пределами равнины, у самой границы Асвеллора, стоял Локри. Он пришёл сюда не через портал. Тени не могли открыть путь туда, куда не пускала завеса. Он шёл пешком, месяцами, через горы, через пустоши, через земли, где не ступала нога мага. Он шёл, потому что чувствовал её кровь в кристалле, который сжимал в руке. Он шёл, потому что не мог больше ждать в своей Пике, глядя на карту, которая не показывала туда дороги.

И теперь он стоял перед невидимой стеной, которая отделяла мир Арканты от Асвеллора. Он не видел её, но чувствовал — она была здесь. Плотная, древняя, непроницаемая. Тени скользили по её поверхности, пытаясь найти щель, но натыкались на невидимое препятствие и возвращались, бессильные.

За этой стеной, он знал, была долина. Трава, переливающаяся серебром. Водопады, падающие в облака. И она.

Кристалл в его руке пульсировал слабо, неровно — то вспыхивал, то почти гас, и каждый раз, когда свет тускнел, Локри чувствовал, как что-то внутри него сжимается, превращаясь в ледяной ком. Он не знал, что с ней. Он не знал, жива ли она. Он только знал, что не может пройти.

Он опустился на колени перед невидимой стеной, провёл рукой по воздуху, и тени послушно сгустились, ударили в преграду, но рассыпались, не причинив ей вреда.

— Ты не пускаешь, — прошептал он. — Ты не пускаешь меня к ней.

Стена молчала. За ней, в мире, куда ему не было хода, её кровь текла по камням, её воля сражалась с выбором, а он оставался здесь, снаружи, сжимая в руке алый кристалл, который мог только светиться или гаснуть.

— Я буду ждать, — сказал он стене. — Я всегда буду ждать.

Кристалл вспыхнул ярче, и он понял: она ещё жива. Она ещё борется.

У границы Асвеллора проходили дни. Локри ждал, сжимая в руке алый кристалл, который пульсировал ровно, спокойно. Он потерял счёт дням, когда тени перестали приносить вести, когда кристалл стал единственным, что связывало его с ней. Но он почувствовал, как она вернулась на равнину. Чувствовал, как четвёртый камень встал в Венец. И вдруг что-то изменилось.

Кристалл в его руке продолжал светиться ровно, спокойно, но внутри, там, где раньше была тугая нить, связывающая его с ней, возникла пустота. Не разрыв — нет. Просто... пустота. Как будто кто-то выключил свет в комнате, где он так привык видеть её лицо.

— Николетта? — прошептал он.

Кристалл не ответил. Он светился, как всегда, но в этом свете больше не было тепла. Только ровная, спокойная, равнодушная пульсация.

Он сжал его в кулаке, и тени вокруг него взметнулись, закружились, завыли.

— Что ты сделала с собой? Что ты выбрала?

Стена молчала. Она не пускала его. И теперь, когда она была так близко, он понял, что она стала дальше, чем когда-либо.

Локри поднялся, стряхнул пыль с колен и посмотрел на невидимую преграду. Кристалл в его руке пульсировал ровно, спокойно, равнодушно.

— Я всё равно буду ждать, — сказал он. — Ты можешь забыть. Ты можешь выжечь всё, что было. Но я буду ждать. Потому что я помню.

Тени затихли, и Локри остался стоять перед стеной.

Николетта и Пуш шли по серебристой траве, и венец над её головой сиял новым светом. Она чувствовала себя спокойной. Сильной. Готовой.

— Куда теперь? — спросил Пуш.

— В Зал судеб, — ответила она. — Печать Фатума.

Николетта не оглянулась. Она не знала, что там, на границе Асвеллора, стоит мужчина с тёмными глазами и сжимает в руке её кристалл, который больше не отвечает ему теплом. Она не знала, что её сердце, которое когда-то билось в такт его сердцу, теперь билось ровно, спокойно, не помня ни его дыхания, ни его имени.

Она была свободна. Она была сильна. Она была готова идти дальше. А он остался ждать. Потому что только это и оставалось тому, кто помнит, когда другой забыл. Потому что тому, кто уходит первым, всегда проще.

ГЛАВА 10. ЛЮМЕН-ТИИР

После отдыха Николетта открыла глаза. Мир вокруг был иным. Не миражом, не сотканным из снов и теней, а настоящим, материальным, но живущим по своим законам.

Она лежала на чем-то, что казалось одновременно и твердым, и податливым, словно мягкая, искусно выделанная кожа. Проведя пальцами по поверхности, она поняла: это не камень, не дерево, не металл. Что-то совершенно неизведанное. Теплое, гладкое, едва заметно пульсирующее, как живое существо, дышащее спокойствием.

Николетта медленно села. Боль в груди отозвалась глухим, но уже не острым ударом. Шрамы на месте ран мерцали ровным белым светом, и Николетта ощутила, как внутри нее, там, где раньше клубилась магия, теперь разливалась тишина. Не пустота, а именно тишина. Словно после бури, когда ветер затихает, и воцаряется безмятежность.

Помещение, в котором она оказалась, не походило на комнату в обычном понимании. Скорее, это была камера, вырезанная из чрева чего-то необъятного. Стены не сияли, они были матовыми, теплого перламутрового оттенка, а в их глубине, подобно морским течениям, угадывалось медленное, плавное, ритмичное движение. Прикоснувшись к стене, Николетта почувствовала шершавую, но не грубую поверхность, напоминающую кору старого дерева или обожженную глину. Только живую. Дышащую.

Воздух здесь был плотным, но не тяжелым. Он имел вкус – едва уловимый, похожий на запах грозы, когда первые капли падают на раскаленную землю. И в этом воздухе не было магии. Совсем. Николетта чувствовала это каждой клеткой – здесь отсутствовала та свободная сила, что пропитывает всю Арканту. Не было частиц, которые можно было бы направлять, перестраивать, подчинять.

— Ты проснулась, — голос Сариэля прозвучал совсем рядом, и Николетта резко обернулась.

Он сидел на скамье, выточенной из того же материала, что и стены. Его глаза, глубокие, бездонные, смотрели на нее с чем-то, что можно назвать терпеливым ожиданием.

Сегодня он был другим. Не отстраненным, не холодным. В его облике промелькнуло нечто прежде не замеченное ею, возможно, усталость. Или же нечто, что древнее самой усталости.

— Где я? — она обвела взглядом помещение.

— Это мой дом.

Он протянул руку, и она, не задумываясь, вложила свою в его ладонь. Его пальцы были прохладными, но не ледяными – в них чувствовалась свежесть глубоких озер, куда никогда не проникали солнечные лучи. Сариэль помог ей подняться. Николетта почувствовала, как дрожат, но держат ее ноги. Венец над головой слабо пульсировал, и этот ритм, словно незримая нить, постепенно сливался с ритмом её сердца.

— Пойдем, — сказал Сариэль. — Я покажу тебе наш мир, а потом ты отправишься за следующей Печатью.

Они вышли из камеры, и Николетта замерла. Люмен-Тиир был не городом в привычном смысле. Это было пространство, вросшее в толщу чего-то огромного – то ли горы, то ли плато, то ли самого времени.