Венец Арканты

— Ты болен, — выплюнула она.

— Я влюблён, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было нежности, лишь холодная, циничная уверенность. — Разница невелика. И то, и другое — одержимость. Но моя одержимость имеет цель. Ты будешь моей, Николетта. И твой Венец, тому доказательство. Ты должна быть подконтрольна мне.

Он отстранился, и она вздохнула, сама не заметив, что задержала дыхание от ужасающих слов Моргана. Его пальцы сжали её подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— А знаешь, что самое забавное? — сказал он. В его голосе появилась та ленивая, опасная насмешка, которую она ненавидела больше всего. — Я как раз этим сейчас и занимаюсь. Тем, чтобы ты захотела. Каждое моё слово, каждое прикосновение — это не просто желание обладать. Это путь, по которому ты идёшь, сама того не замечая. Ты уже на полпути.

— Ты ошибаешься, — она рванулась, но он держал крепко.

— Проверим, — он отпустил её и отступил на шаг, скрестив руки на груди. — Хочешь Печать? Забирай. Но ты знаешь, что это значит. Аур создал этот камень, когда понял, что материя — не просто вещи. Это основа всего. Без него твой Венец неполный. А без меня ты его не получишь.

— Я заберу его сама.

— Попробуй.

Она шагнула к постаменту, но в тот миг мир взорвался. Золотая магия хлестнула по площадке, и Николетта почувствовала, как её собственная сила отвечает. Не сопротивляясь, а сплетаясь, создавая вихрь, который закружил их обоих. Материя и жизнь столкнулись и не оттолкнулись... Они слились, затягивая в бешеном танце, от которого у неё перехватило дыхание.

— Чувствуешь? — крикнул Морган. В его голосе звучало торжество. — Мы созданы друг для друга, Николетта! Твоя магия жаждет моей так же, как моя — твоей! О-о-о! Это будет великолепно! Думаю, в постели я узнаю о тебе очень много интересного, моя дорогая. Возможно, я даже откажусь от других женщин.

Её тело рванулось, жалкое подобие попытки разорвать оковы безумия, но магия, источник её силы, не подчинялась. Внутри неё серебристый свет, сущность её рода, пел, маниакально тянулся к золоту, и это было невыносимо. Она ненавидела себя за это влечение, ненавидела магию, ненавидела предательское тело, которое шло против воли разума.

— Отпусти! — вырвалось криком, и в этом звуке заключилась такая ярость, что даже вихрь вокруг нее содрогнулся.

— Отпустить? — его смех, резкий и ледяной, разорвал воздух. — Нет, дорогая. Я только начал. Броня Серебристого Дома вот-вот растает. Если бы не она, я бы уже давно распластал тебя под собой. И брал бы каждую минуту, пока ты не признаешь мою власть над собой.

Он щёлкнул пальцами. Из воздуха, словно живые, возникли золотые цепи, сотканные из чистейшей материи, и сомкнулись вокруг её запястий, лодыжек, шеи. Она пыталась вырваться, но это было тщетно. Цепи были не просто магическими, они были реальны, воплощены в жизнь той силой, что Морган, Аур, каждый из Золотого Дома, вложили в этот мир.

— Ты — моя пленница навечно, Николетта, — злобно пророкотал Морган, приближаясь. — Или станешь моей парой. Выбирай.

— Никогда, — прошептала она. Голос был едва слышен, от понимания его ужасающей правды.

— Не спеши, — он коснулся её разбитой губы. Николетта отшатнулась, но цепи держали крепко. — Я подожду. Я умею ждать. И я знаю, что придёшь ко мне сама. Твоё тело уже желает. Твоя магия уже тянется. Осталось лишь сломить твою гордость.

Он наклонился, его губы почти коснулись её, но в последний миг Морган отстранился.

— Знаешь, что самое страшное в Чёрных землях? — прошептал он, словно делясь сокровенной тайной. — Там нет магии. Нет сил. Только ты. И пустота. Я построил для тебя комнату из камня, который добывают там. Будешь сидеть в ней, думать, вспоминать. Вспоминать, как твоя магия тянулась к моей. Как твоё тело дрожало, когда я был рядом. И ты поймёшь, что бороться бессмысленно.

Снова раздался щёлчок пальцев. Магия Золотого Дома мгновенно поглотила её.

Николетта очнулась в комнате, больше напоминающей гробницу. Стены, пол, потолок — всё было из чёрного камня, того самого, что добывали в Чёрных землях, где умирала всякая магия. Камень был гладким, отполированным до зеркального блеска, и отражал её собственное лицо — бледное, с опухшей губой, с волосами, слипшимися от запекшейся крови и солёных слёз.

Комната была большой, но казалась удушающе тесной. Стены давили, поглощали тусклый, болезненно-жёлтый свет, что с трудом пробивался из единственного источника, вделанного в потолок. Свет не грел, не освещал, лишь подчёркивал мёртвую пустоту.

В центре комнаты стояла кровать. Огромная, из чёрного бархата, расшитого золотыми нитями, что в этом безжизненном свете казались извивающимися змеями. Шёлковое постельное бельё было угольно-чёрным, холодным на ощупь.

Рядом стоял столик из того же камня, на нём кувшин с водой и кусок хлеба. Всё остальное – пустота. Ни окон, ни дверей, которые можно было бы открыть. Только чёрные стены, отражающие её собственное, искажённое страхом лицо.

— Пуш? — позвала Николетта, но голос прозвучал глухо, словно эхо в пустом колодце.

Никто не ответил. Пуш исчез. Она была одна.

Николетта медленно подошла к стене, провела рукой по холодному, податливому камню. Он был живым, она чувствовала это. Он дышал, пульсировал, впитывал в себя её силу, её тепло, её жизнь. Магия внутри неё замерла, свернулась, спряталась, не в силах противостоять этой древней, ненавидящей всё живое пустоте.

Она опустилась на кровать, чувствуя, как холодный шёлк обжигает кожу, и закрыла глаза. В голове билась одна навязчивая мысль: она должна выбраться. Должна найти способ. Должна выжить.

ГЛАВА 6. КРОВЬ, НЕ ВОДА

Чёрный камень не пропускал магию. Не пропускал свет. Не пропускал надежду. Николетта сидела на краю огромной кровати, обхватив колени руками, и смотрела на своё отражение в полированной стене. Та, кто смотрела на неё оттуда, была бледной, с разбитой губой, с тёмными кругами под глазами, с волосами, которые слиплись от крови, засохшей на виске. Она была похожа на пленницу. На жертву. На ту, кто сдалась.

— Нет, — прошептала она. — Я не сдамся.

Она встала. Стены давили, потолок нависал, пол уходил из-под ног, но она заставила себя идти. Вдоль стены, вокруг кровати, снова вдоль стены. Камень был холодным, гладким, и в нём, как в зеркале, отражалась её собственная беспомощность.

На столике стоял кувшин с водой и хлеб. Морган не собирался морить её голодом. Он собирался ломать её медленно, день за днём, час за часом, пока от её гордости не останется ничего, кроме пустоты, которую он заполнит собой.

Николетта взяла кувшин. Керамика была холодной, шершавой, и в этой шершавости, в этой грубости вдруг появилось что-то, чего не было в полированном камне. Жизнь. Сделанное руками. То, что нельзя создать магией.

Она сжала кувшин. Пальцы побелели. Керамика не поддавалась. Она сжала сильнее, и он треснул. Вода хлынула на пол, и Николетта, не думая, схватила осколок. Кровь выступила мгновенно — яркая, серебристая, светящаяся в этом мёртвом свете, как последняя надежда.

Она смотрела, как капли падающие на чёрный камень, и вдруг вспомнила. Ринон. Его голос, который звучал в Землях Первых: «Кровь Элары сильнее многих». Кровь Элары текла в ней. Кровь той, кто создавала жизнь, кто отдавала себя до последней капли. И эта кровь не боялась пустоты.

Николетта опустилась на колени, провела пальцем по лужице, которая собиралась на полу, и начала рисовать. Знак, который когда-то показал ей Алир. Знак связи между Пиками. Древний, забытый, но живущий во всех Пиках Магической Башни, в памяти тех, кто был до неё.

Знак получился кривым, неровным, но когда она закончила, он вспыхнул. Не золотом, не серебром, а цветом жизни, цветом того, что не может погасить даже камень Чёрных земель.

Стена треснула. Не громко, не эффектно, просто по чёрной глади побежала тонкая, едва заметная трещина, а в неё, как вода в песок, начала втягиваться её кровь.

Камень таял, стена становилась тоньше, прозрачнее, пока Николетта не увидела по ту сторону, не золото, не тьму, а тусклый, живой свет. Она шагнула в трещину, и мир перевернулся.

Локри практически не спал с момента как Николетта ушла в странный портал, туда, куда ему не было хода. Он стоял в зале теней, глядя на карту, которая висела на стене, и чувствовал, что она где-то рядом, но скрыта кем-то от мира, или сама скрыла себя.

А потом стена в его покоях треснула. Он не понял, что произошло, но неожиданно в камне, который был частью Сумеречной Пики, появилась трещина, и из неё, как из раны, просочилась кровь. Серебристая, светящаяся, живая. Её кровь.

— Николетта! — он рванулся вперёд, и она упала в его руки. Лёгкая, как перо, и тяжёлая, как вся её боль, которую он чувствовал кожей.

Она была в крови. Своей, засохшей и свежей, на лице, на руках, на одежде, которая висела лохмотьями. Губа была разбита. На виске виднелась запекшаяся рана. А глаза, которые он помнил такими живыми, такими светлыми, сейчас смотрели на него с болью, с облегчением, с победой и желанием жить.

— Ты… — начал он, но она прижала свои тонкие пальцы к его губам.

— Молчи, — едва шевеля губами, прошептала Николетта. — Просто… молчи.

Локри замолчал. Он держал её, чувствуя, как дрожит всё тело, как колотится её сердце. Он не отпускал. Не мог.

— Кто это сделал? — процедил Локри сквозь зубы. Вокруг витала только ярость, которую он сдерживал из последних сил.

— Ничего, — ответила она. — Я сбежала. Сама.

— Сама? — он посмотрел на её руки, изрезанные осколками, на её лицо, в котором не осталось ничего от той Николетты, которая смеялась на Земле, в той комнате, где они были близки, где он чувствовал её дыхание на своей коже. — Ты пустила свою кровь, чтобы выбраться? Где же ты была?

— Это сработало, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, и кровь снова потекла по подбородку.

Локри поднёс её руку к своей щеке. Он нежно смотрел на неё, но в его глазах боролись любовь и ярость, нежность и бешенство, желание обнять и желание разнести всё вокруг.

— Ты могла умереть, — сказал он тихо.

— Но не умерла.

— Ты могла потерять сознание в той трещине, и никто бы не нашёл тебя. Ты могла истечь кровью, прежде чем я понял, что происходит. Ты могла…

— Локри, — она положила руку ему на грудь, и он замолчал. — Я здесь. Я жива. Этого достаточно.

Он смотрел на неё. Его дыхание сбивалось, и руки дрожали, а тени вокруг них метались, как змеи, которых потревожили в гнезде.

— Сядь, — заботливо сказал он. — Дай посмотреть.

Она опустилась на край его кровати, а он, словно притянутый неведомой силой, встал перед ней на колени. Его пальцы, касаясь её лица, шеи, рук, порхали над кожей, почти невесомые, залечивая царапины и раны. Когда же его пальцы коснулись живота, она вздрогнула, и он замер.

— Что это? — выдохнул он, отодвигая край разорванной рубашки.

На её теле, ниже рёбер, светился странный шрам. Он был гладким, но в то же время переливался, словно осколок времени, навсегда застывший в её коже. Серебристый, синий, золотой – все цвета мира, сплетённые воедино, и в этом неземном сиянии было что-то древнее, непостижимое, то, что он чувствовал каждой фиброй своей души.

— Вторая Печать, — прошептала Николетта. — Земли Ринона. Меня там ранили, но кровь спасла. Ринон узнал её. И отпустил.

— Ринон… — имя повисло в воздухе, и Локри сжал кулаки. — Ты ходила к Ринону. Одна. Без меня. Ты чуть не умерла. И ты хочешь, чтобы я спокойно смотрел на это?

— Я не хочу, чтобы ты спокойно смотрел. Я хочу, чтобы ты понял: это мой путь.

— Твой путь?! — он вскочил. Тени вокруг него взметнулись, словно испуганные птицы, ударились в стены, заметались, как звери в клетке. — Это смертельный риск, Николетта! Ты собираешь Печати Первых! Ты идёшь туда, где тебя ждёт погибель! Ты режешь себя, лишь бы сбежать, и приползаешь ко мне в крови, говоря, что это твой путь?!

— Локри…

— Нет! — он ударил кулаком по стене. Камень стены дал трещину. — Я не позволю! Ты не вернёшься туда! Ты останешься здесь, где я могу тебя защитить, где…

— Где ты будешь решать за меня? — она встала, ощущая, что сила возвращается в обычное состояние. Её голос, слабый, хриплый, внезапно обрёл твёрдость. — Как Морган? Как все, кто считает, что знают, что для меня лучше?

Локри замер. Его кулак всё ещё был прижат к стене, а по камню стекала кровь. Не её, его собственная, пролитая в слепом гневе.

— Морган? А причём здесь он? Это от него ты бежала? И как давно ты пленница Золотой Пики? — негодование просто гремело в его голосе, оно бурлило и сносило всё на своём пути.

— Пару часов. Локри, но ты не Морган, — сказала она тихо. — Ты не такой. Не становись таким.

— Я не могу потерять тебя, — прошептал он. В его голосе не осталось и следа ярости. Только вселенская боль. — Я не могу этого допустить. Ты требуешь, чтобы я сделал то, чего не в состоянии допустить. Не могу, тебя потерять.

— Тогда не теряй, — Николетта медленно шагнула к нему, коснулась его разбитых пальцев. — Но не пытайся меня удержать. Если я останусь здесь, если откажусь идти за Печатями, Морган получит Венец. Он знает о нём. И тогда ты потеряешь меня в любом случае.

— Я найду другой способ.

— Другого способа нет. Я узнавала. У магии свои законы. Мы не дети. Мы маги. Ты сам так говорил.

Локри смотрел на неё, а в его глазах было столько боли от беспомощности, что у неё перехватило дыхание.

— Тогда я пойду с тобой.

— Не можешь.

— Могу! — он схватил её за плечи. Она почувствовала, как дрожат его пальцы. — Я пройду сквозь завесу. Уничтожу всё, что встанет на пути.

— Вопрос состоит не в завесе Асвеллора, Локри. Дело в том, что твоя магия убьёт мою, — сказала Николетта, и он замер. — Ты знаешь это. Твои тени гасят свет. А мой свет плавит тени. Мы не можем быть вместе там, где магия решает всё.

— Тогда мы будем без магии, — он прижался лбом к её лбу, и она чувствовала его дыхание на своих губах. — На Земле. Как тогда…

— Тогда ты чуть не убил меня, — прошептала она. — Своей любовью. Своей тьмой.

Он отшатнулся. В его глазах было столько отчаяния, что она тут же пожалела о своих словах. Но это была правда. И они оба это знали.

— Оставь меня, — тихо сказала она, ощущая, что их магии начинают конфликтовать. — Мне нужно отдохнуть, и подумать.

— Николетта…

— Оставь!

Локри смотрел на неё долго, после чего развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась настолько тихо, что она не услышала. Его тени метнулись за ним, как верные псы, провожающие хозяина.

Николетта опустилась на кровать, вдыхая знакомый, такой родной запах. Его запах, который она не могла забыть, и закрыла глаза от усталости.

Локри стоял в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел на свои руки. Они были в её крови. Он поднёс их к лицу, вдыхая. Этот запах, её запах, заполнил лёгкие, давно стал частью его, как и она сама.

Локри не знал, сколько простоял так, когда почувствовал его. Тяжёлое, властное присутствие, которое не было магией, но было сильнее. Он поднял голову.

В конце коридора, в тусклом свете магических светильников, стоял зверь. Огромный, серо-серебристый, с глазами, которые горели адским огнём. Он был колоссален, но двигался бесшумно, как тень. В его движениях была та хищная грация, которая не оставляла сомнений: это не просто зверь. Это страж. Её Хранитель. Тот, кого она призывала, когда ей было страшно.

— Зеф, — произнёс Локри, а его голос прозвучал глухо. – Не поверишь, но я рад тебя видеть.

— Я почувствовал её ужас и кровь, — ответил зверь. Голос был низким, вибрирующим, как раскат грома. — Она открывала древнюю руну Магической Башни между Пиками, чтобы выбраться. Это подвластно только Главам Домов. Значит, Золотой Дом брал её в плен. Это нарушение закона. И ты позволил этому случиться.

— Я не знал.

— Ты должен был знать, — Зеф шагнул вперёд, а пол под его лапами дрогнул. — Ты связан с ней. Ты чувствуешь её так же, как и я. Ты просто не хотел чувствовать. Был занят поиском.

Локри сжал кулаки от злости, от обжигающей истины.

— Серебристый, что ты делаешь в моей Пике?

— Забираю её, — Зеф подошёл вплотную. Его глаза смотрели на Локри без ненависти, но и без жалости. — Она не может оставаться здесь. Твоя тьма гасит её свет. Ты делаешь ей больно, даже когда любишь.

— Я не отдам её, — Локри шагнул вперёд, а его тени взметнулись, готовые к бою. — Она моя!

— Она ничья, — Зеф не сдвинулся с места, но голос его стал вкрадчивым, опасным. — Она наследница, и уже носит часть Венца. Она не принадлежит ни тебе, ни Моргану, никому, кроме самой себя. И ты это знаешь.

— Я знаю, что люблю её.

— Любишь? — Зеф усмехнулся. От этой усмешки у Локри замерло сердце. — Твоя тьма убивает её свет. Каждый раз, когда вы рядом, она становится слабее. Каждый раз, когда ты приближаешься, её магия гаснет. Ты хочешь для неё смерти? Или хочешь, чтобы она стала такой же тенью, как ты?

— Я не…

— Ты не выбирал свою тьму, — перебил его Зеф. — Я знаю. Но ты выбираешь, что с ней делать. Хочешь держать Николетту при себе, и наблюдать, как она угасает? А можешь отпустить, чтобы она стала той, кем должна стать!

— А если она не вернётся? — спросил Локри. В его голосе звучала лишь невыносимая боль.

— Вернётся. Обязана вернуться, — Зеф взглянул на него. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. — Если ты отпустишь. Если докажешь, что любишь её больше, чем свою тьму.

Он развернулся и направился к покоям Локри, но на полпути остановился.

— Её кровь, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты собрал её. Зачем?

Локри молчал. Затем поднял руки. На пальцах всё ещё была её кровь — засохшая, тёмная, но всё ещё живая. Он собрал её, каплю за каплей, и заморозил магией, превратив в крошечный алый кристалл, который теперь покоился у него на ладони.

— Чтобы всегда знать, где она, — сказал он. — Пока она жива, этот камень будет светиться.

Зеф долго смотрел на кристалл. Затем кивнул.

— Умно, — сказал он. — Для главы теней. Но помни: кровь — это не только связь. Это и долг. Если она позовёт, ты обязан будешь прийти. Даже, если это убьёт тебя.

— Я приду, — Локри сжал кристалл в кулаке. — Всегда.

Зеф ушёл, а Локри остался стоять посреди коридора, чувствуя, как камень на его ладони пульсирует в такт её сердцу. Она была там. Живая. Его. И не его.

Николетта спала. Ей снился Асвеллор. Не тот, который она знала. Другой. Древний, где парящие скалы ещё не были построены, а водопады падали в пустоту, не зная, куда течь. В центре этого мира, на плато Либриса, стоял храм, и в храме, на семи обелисках, покоился Венец.

Она подошла к нему. Венец засветился, запел, заговорил с ней голосами тех, кто был до неё. Элара. Ринон. И третий — Аур. Его голос был тяжёл, как золото, и в нём не было ни боли, ни раскаяния. Только сила, которая ждала своего часа.

– Ты придёшь, — сказал он. — Ты придёшь за мной. И тогда ты узнаешь, что такое материя. Что такое власть. Что такое цена, которую платят за право создавать миры.

— Я не боюсь, — прошептала Николетта.

– Бойся, — ответил Аур. — Бойся того, кем ты станешь, когда возьмёшь мою силу. Бойся того, что ты должна будешь отдать, чтобы её удержать.

Она протянула руку, и третий камень, золотой, пульсирующий, как живое сердце, выскользнул из обелиска и полетел к ней. Она поймала его, и мир взорвался светом.

Николетта открыла глаза. В комнате было темно, и только один огонёк горел на столике — алый кристалл, который пульсировал в такт её сердцу. Она улыбнулась, понимая, что этим Локри просит разрешения. Он решил хранить её кровь. Так он всегда будет знать, где она. И это было не страшно. Это было правильно. Поэтому она добавила в него своей магии, что являлось разрешением.

За дверью послышались шаги. Она закрыла глаза, чувствуя, как сон снова затягивает её в свою глубину. Завтра она скажет ему, что уходит. Завтра она пойдёт за третьей Печатью. А сегодня, пусть будет здесь. Пусть Локри будет рядом. Пусть он хранит её кровь, как она хранит его в своём сердце.

ГЛАВА 7. ТА, КТО ПОНЯЛА ТЬМУ

Николетта очнулась от ощущения чужого взгляда. Комната была погружена во мрак, но она точно знала – он здесь. Не Локри. Другой. Она распахнула глаза. В углу, там, куда не проникал тусклый свет единственного светильника, стоял Зеф. Огромный, цвета серого серебра, с глазами, горящими точно угли, которым не суждено погаснуть. Он не шевелился, но его присутствие обволакивало комнату, сгущая воздух до почти осязаемой плотности.

— Ты проснулась, — сурово произнес Зеф. — Хорошо. Нам нужно поговорить.

— О чем? — спросила Николетта, садясь. Тело ныло, губа саднила, но где-то глубоко внутри, в самой сути ее существа, горел неугасимый огонь, который не смог потушить даже камень Черных Земель.

— О твоих намерениях, Летта, — Зеф ступил вперед, а пол под его мощными лапами дрогнул. — Ты захочешь получить Печать Сумеречной Пики.

— Да.

— Знаешь ли ты, где она сокрыта?

— Нет. Но узнаю.

Зеф долго смотрел на нее. Затем кивнул, и в этом движении промелькнуло нечто, похожее на уважение.

— Печать здесь, в подземелье, — произнес он. — Глубже, чем ты можешь себе представить. Там, где тени сгущаются до плотности стен. Там, где Локри… — он замолчал, а в глубине его глаз мелькнула тень, напоминающая жалость. — Там, где Локри хранит то, что не может уничтожить. Иди. Я пойду с тобой.

Николетта встала. Пуш спал на подушке, свернувшись уютным клубком, и она не стала его тревожить. Это был ее путь.

Подземелье Сумеречной Пики разительно отличалось от всего, что она видела прежде. Здесь не было ни сырости, ни плесени, ни мерцающего мха. Здесь царила тьма. Плотная, тяжелая, она давила на плечи, на грудь, на глаза, превращая каждый шаг в тяжкое испытание.

Зеф шел впереди. Его серебристая шерсть излучала в этой бездне единственный свет, подобный ничтожной искре надежды. Древние, искусно выкованные факелы, чье пламя горело без дыма, были развешаны на стенах через равные промежутки, но их свет лишь подчеркивал глубину тьмы, делал ее более осязаемой, живой.

— Что здесь хранится? — спросила Николетта.

— Всё, что питает Сумеречную силу, — ответил Зеф, не оборачиваясь. — Всё, что составляет его сущность.

Они шли долго. Ступени уходили все глубже. Факелы на стенах мерцали ровно, не мигая, и их свет вычерчивал тени, которые жили своей таинственной жизнью, сплетались и расплетались, словно наблюдая за ней.

И вот они вышли в огромный зал. Его своды терялись в непроглядной темноте, пол простирался до бесконечности, и лишь стены, испещренные тенями, напоминали о том, что она все еще находится в подземелье.

В центре зала, на возвышении из камня, стоял обелиск. Он был очень похож на тот, что находился в Землях Ринона, но не синий, пульсирующий временем, а абсолютно тёмный. Пугающе черный, а в его сердцевине, там, где в обычном обелиске сияли бы звезды, зияла пустота.

— Печать Сумеречной Пики, — произнес Зеф. — Наследие, оставшееся от седьмого Первого. Того, кто породил тени.

— Но это же седьмая Печать, — Николетта сделала шаг назад. — Она должна быть последней. Я ещё слаба, чтобы принять её.

— Ей и суждено стать последней, — Зеф взглянул на нее. В его глазах читалось предостережение. — Но сейчас ты должна ее увидеть. Осознать. Решить, пойдёшь ли до конца.

Друг отошел в сторону, пропуская ее к стене. Но это была не просто стена. Она была живой. Тысячи теней извивались, сплетались, перетекали друг в друга, рождая образы, которые жили, дышали, страдали.

Николетта увидела битвы, древние, кровавые, где тени одолевали свет, и свет уступал. Увидела смерти тех, кто нес эту тьму до Локри. Кто не смог совладать с ней, кто рассыпался в прах под ее непосильной ношей. Увидела боль, такую всеобъемлющую, такую древнюю, что у нее перехватило дыхание.

А затем она увидела его. Локри. Он стоял в центре этой бездонной тьмы, и тени ползли к нему, впитывались в его кожу, становились частью его. Он не сопротивлялся. Он принимал. И в этом безмолвном принятии было нечто, заставившее Николетту сжаться.

— Он не выбирал эту тьму, — произнес Зеф за ее спиной. — Она сама выбрала его. Как тебя избрал свет. Как Моргана выбрала материя. Как это случается со всеми, кому суждено нести в себе частицу Первых.

— Как он не сошел с ума? — прошептала Николетта. — Как возможно вынести столь безмерную боль?

— Потому что он помнит, — Зеф подошел ближе. — Он помнит, что в нём существовало до Сумеречного Дома. Он помнит любовь. Этого достаточно. Порой.

Николетта смотрела на стену. В её сознании билась одна навязчивая мысль: как ему удалось сохранить себя? Как можно нести в себе столько боли, столько смерти, столько отчаяния и не превратиться в чудовище? Ответ пришел сам собой. Он не превратился, потому что не желал этого. Потому что каждый день, каждую минуту, каждую секунду он делал выбор в пользу света. Её света.