Венец Арканты

Коридоры здесь не тянулись по прямой, они извивались, подчиняясь неведомой, непостижимой логике. Стены переливались – от перламутра к оттенкам индиго, от индиго к глубокому фиолету, и в этих переливах угадывались картины, которые нельзя было разглядеть.

Залы сменялись галереями, галереи – террасами, террасы – мостами, перекинутыми над пропастями, на дне которых, далеко внизу, клубился туман. Но туман этот был не белым – он был живым, он переливался всеми цветами, которые только можно было вообразить, а в его движении читался танец, длящийся вечность.

Архихонты скользили по мостам. Они не шли, они плавно двигались, будто парили. Их одежды были сотканы из того же материала, что и стены, и так же переливались. Они не смотрели на Николетту с любопытством, как на диковинку. Они смотрели с тем, что можно было бы назвать узнаванием. Словно знали, кто она, задолго до ее появления здесь.

— Они не говорят, — заметила Николетта.

— Говорят, когда нужно, — ответил Сариэль. — Слова здесь – редкость. Мы привыкли к тишине. Она точнее.

— И что вы слышите в тишине?

Он остановился и взглянул на нее. В его глазах не было ответа – было приглашение. К размышлению. К поиску. К тому, что нельзя выразить словами.

— Всё, — произнес он. — Тишина не пуста, носительница Венца. Она полна. В ней есть всё, что было, и всё, что будет. Нужно только научиться слушать.

Мост, по которому они шли, казался хрупким. Тонкие переплетения того же неизвестного материала, были натянуты над бездной, словно струны. Но под ногами он был твёрдым, надежным, и каждый шаг отзывался тихим, певучим звуком, который растворялся в глубине, не достигая краев.

Они вышли на террасу, откуда открывался вид на сад. Он был странным. Неправильным. Деревья здесь росли не вверх, а в стороны, переплетаясь ветвями, образуя арки и своды. Их листья были на ощупь твердыми, как чешуя, но гибкими, и они звенели, когда ветер. Цветы распускались прямо на стволах, а их лепестки меняли цвет от белого к синему, от синего к золотому, от золотого к алому, и в этом круговороте не было конца.

— Это сады Элары, — сказал Сариэль. — Она создала их, чтобы помнили.

— О чём?

— О том, что жизнь – это не только свет, — он провёл пальцами по лепестку, и цветок, вспыхнув алым, медленно угас, возвращаясь к прежней белизне. — Это ещё и цвет, вкус и запах. И боль. Без неё нет роста. Она это знала.

— Вы помните её? — спросила Николетта.

— Мы помним всё, — он посмотрел на девушку. В его глазах мелькнуло нечто, чего она не могла прочесть. — Это наша сила.

Они шли по красивым садам. Николетта чувствовала, как внутри нее что-то меняется. Не магия, а что-то другое. Тихое, спокойное, но настойчивое. Она смотрела на Сариэля, на его профиль, на то, как свет — не солнечный, а тот, иной, пронизывающий это место, — играл на его слегка светящейся коже, и думала, что он похож на ожившую статую. Совершенный. Невозможный. Нечеловеческий.

— Ты рассматриваешь на меня, — сказал Сариэль, не оборачиваясь.

— Ты видишь затылком? — ответила она, но в её голосе не было ни тени смущения. Только интерес.

— Я замечаю всё, что касается тебя, — он медленно повернулся к ней. Она увидела, как его глаза — бездонные, белые — становятся глубже, темнее. — Это моя природа. Я замечаю то, что нуждается в защите.

— А я нуждаюсь в защите?

— Ты нуждаешься в понимании, — он шагнул ближе. Николетта почувствовала его дыхание — прохладное, чистое, как горный воздух. — Ты ищешь ответы там, где их нет. Пытаешься понять, почему твоя магия слабеет рядом с его тьмой, почему свет и тень не могут быть вместе. Но ты спрашиваешь не о том.

— О чём же я должна спрашивать?

— О том, что такое магия на самом деле.

Они сели на краю террасы, свесив ноги в бездну, в которой внизу кружились туманности, схожие с теми, что она видела в подземелье. Сариэль молчал долго, и она не торопила его. Тишина здесь не была пустой, она была наполнена тем, что древнее слов.

— Вы называете это магией, — сказал он наконец. — Но магии не существует.

— Что? — она посмотрела на него, думая, что ослышалась.

— Есть только внутренняя сила. Она присуща каждому живому существу в любом мире. В Арканте её называют магией, в твоём мире — жизнью, в других — по-разному. Но суть одна.

— Я не понимаю.

Сариэль взял её руку, и она почувствовала, как его пальцы коснулись её ладони.

— Ты знаешь, из чего состоит мир? — спросил он.

— Из земли, воды, воздуха, огня, — неуверенно ответила девушка.

— Это не так, — мягко сказал он. — Мир состоит из крошечных частиц. Настолько маленьких, что их не разглядеть даже самой сильной магией. Первые называли их ариты — неделимые. Они есть во всём: в камне, в воде, в воздухе, в тебе.

Сариэль провёл пальцем по её ладони, и она вздрогнула. Не от холода, а от того, что в его прикосновении было нечто, позволившее забыть о ранах на теле, обо всём. Он что-то изменил, и ей захотелось обнять этого невыносимо красивого мужчину.

— Ариты соединяются друг с другом, образуя виты — нити жизни, — продолжил он. — Виты сплетаются в коры — основы. Коры — в тела. Так устроено всё, что существует. И так устроена ты.

— И что это меняет? — спросила она.

— Всё, — он внимательно посмотрел на неё. — То, что вы называете магией, — это не внешняя сила. Это способность управлять аритами. И передавать эту способность следующему поколению.

— Через кровь, — догадалась Николетта.

— Через кровь, — кивнул Сариэль. — Кровь — это носитель. В ней живёт память поколений, опыт предков, их способность управлять аритами. Когда кровь смешивается, она может умножить эту способность. Или уничтожить. Всё зависит от того, насколько сильны те, кто её передаёт.

— Значит, чистота крови…

— Не имеет значения, — перебил он. — Важна не чистота, а сила. Сила, которая живёт внутри. Элара была сильна не потому, что её кровь была чиста. Она была сильна, потому что умела управлять аритами так, как никто до неё и после. Она чувствовала их, слышала, дышала ими. И передала эту способность своим детям. А те — своим. И так до тебя.

— Но почему тогда одни маги сильнее других? — спросила Николетта. — Почему я смогла соединить магию Арканты, а другие — нет?

— Потому что ты умеешь слушать мир, — он коснулся её лба. Она почувствовала, как его пальцы проходят по коже. — Твоя внутренняя сила не подавлена страхом, не скована правилами, не ограничена чужим мнением. Ты чувствуешь ариты не разумом, а всей своей сущностью.

— А что же тогда магия? — спросила она, чувствуя, как его слова проникают в неё, меняют что-то внутри. — Внешние источники? То, что питает Арканту?

— Накопители, — спокойно ответил Сариэль. — Свободная сила, которая пропитала мир. Её можно использовать, можно черпать из неё, можно направлять. Но она не делает мага сильным. Она делает его заряженным. Как сосуд, который наполнили водой. Сосуд может быть большим или маленьким, но вода в нём — не его. Она чужая. Настоящая сила — это то, что внутри тебя. То, что не зависит от внешних источников.

Он отпустил её руку. Она почувствовала, как что-то тёплое, что было между ними, не исчезло, а осталось, затаилось, ждёт.

— Поэтому Венец так важен, — сказала она.

— Поэтому, — соглашаясь кивнул Сариэль. — Венец не даёт силу. Он открывает путь к тому, что уже есть внутри. Он помогает вспомнить, кто ты есть на самом деле и дополняет.

— А что, если я не справлюсь? — спросила Николетта. — Что, если то, что внутри меня, слишком мало?

— Тогда ты умрёшь, — просто ответил он. — Но не потому, что сила тебя раздавит. А потому, что ты откажешься от неё. Венец не убивает тех, кто готов принять себя. Он убивает тех, кто боится.

Николетта смотрела на него, на этого мужчину, старше любых её предков, видевшего рождение и смерть миров, державшего в руках равновесие, не сжимая его. И чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Не магия, которая всё ещё молчала. Что-то другое. Глубокое, древнее, то, что было спрятано под слоями сомнений.

Сариэль привёл её к странному месту, это был двор, окружённый высокими колоннами из того же перламутрового материала, что и стены Люмен-Тиир.

В центре двора, на возвышении, похожем на гнездо, сидели птицы. Они были прекрасны. Огненно-красные, золотые, алые, их перья переливались, как расплавленный металл, а в их глазах горел тот же свет, что и в глазах Сариэля.

Фениксы. Их было много — десятки, сотни, они сидели на гнездах, летали над двором, парили в воздухе, оставляя за собой шлейфы огня, который не жёг, а светил.

— Фениксы, здесь? — спросила Николетта, затаив дыхание.

— Мои дети, — ответил Сариэль. — Они рождаются здесь, живут свой срок, а потом улетают в мир, чтобы возродиться там, где нужен свет.

— Зачем?

— Чтобы напоминать, — он подошёл к одному из гнёзд, и феникс, огромный, с размахом крыльев, словно у дракона, склонил голову, позволяя ему коснуться своего оперения. — Что даже после смерти есть жизнь. Что даже в пепле можно отыскать свет. Что надежда умирает последней, но возрождается первой.

Она смотрела на него, на этого мужчину, что держал в ладонях огонь, что был старше любого пламени, и ощущала, как что-то внутри неё меняется. Не любовь. Не страсть. Чувство глубже. То, что она не могла назвать, но ощущала каждой клеткой.

— Ты любишь их, — произнесла она.

— Я люблю то, что они несут, — ответил Сариэль. — Свет. Надежду. Возрождение.

— А ты? — она вопросительно взглянула на него. — Ты когда-нибудь любил?

Сариэль молчал, склонившись в глубокой задумчивости. Фениксы вились над ними, а их пламенные перья, падая на землю, не оставляли и следа, впитываясь мгновенно в материю Люмен-Тиира.

— Я люблю сейчас, — сказал он. В его голосе прозвучало то, чего она совершенно не ожидала. Не холод. Не безмолвие. Но что-то живое, тёплое, подлинное. — Я люблю этот миг. Этот свет. Тебя.

Николетта застыла. Она не могла понять, от страха или от сказанного им. Сариэль стоял так близко, что она ощущала прохладу его тела, смешанную с теплом, что исходило от фениксов. Его глаза сейчас стали бело-серыми, бездонными, и смотрели на неё. В них не было ни тени требовательности. Лишь чистая правда.

— Ты не можешь любить меня, — прошептала она. — Ты не знаешь меня.

— Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, — Сариэль протянул руку и коснулся её лица. Его пальцы скользнули по скуле, по губам, и она вздрогнула. — Я видел, как ты выбирала жизнь, когда смерть казалась единственным выходом. Я видел, как ты шла вперёд, когда другие отступали. Я видел, как ты любила его, даже когда это убивало тебя. Я знаю тебя, Николетта.

— Тогда ты знаешь, что мне нужно идти дальше, — её голос дрогнул.

— Знаю, — он не отнял руку. — Ты должна идти. Но это не значит, что я не могу любить этот миг. Что я не могу любить тебя.

Сариэль наклонился. Она почувствовала его дыхание на своих губах — прохладное, чистое, как горный ручей. Его поцелуй был не похож на те, что она знала. В нём не было жара Локри, не было настойчивости Моргана. В нём была тишина и гармония, уводящая за собой. Та самая, что предшествовала началу времён. Тишина, в которой рождаются миры.

Николетта закрыла глаза, и в этой тишине почувствовала, как внутри неё что-то раскрывается. То, что было скрыто под пластами сомнений. То, что ждало, когда его наконец услышат.

Сариэль отстранился, и она открыла глаза, потому что жаждала продолжения. В его взгляде не было сожаления. Только свет. Только принятие. Только то, что древнее страсти.

— Зачем ты это сделал? — тихо спросила она.

— Чтобы ты знала, — ответил он. — Есть любовь без обладания. Есть покой без смерти. Что есть свет, который не нуждается в пламени.

Николетта смотрела на него, а в груди родилось сожаление и желание продолжить этот манящий поцелуй. Это было больше, чем влечение. Это было осознание, что она встретила того, кто мог бы стать её миром. Они были идеальной парой. Это ощущалось во всем.

— Я не могу, — прошептала она.

— Я знаю, — Сариэль улыбнулся, и эта улыбка вместила в себя всё. — Иди. Иди и живи.

Она ушла на следующий день. Портал открылся перед ней. Свет Люмен-Тиир, коснувшись её лица в последний раз, отпустил. Сариэль стоял на краю террасы, а фениксы кружили над ним, оставляя за собой огненные шлейфы.

— Ты вернёшься, — сказал он ей вслед.

Николетта шагнула в портал. Свет Асвеллора поглотил её. Сариэль остался стоять на краю, провожая взглядом её тающую тень, и ощущая, как в груди, там, где тысячи лет царила лишь тишина, забилось что-то новое. Не боль. Не страсть. Надежда. Фениксы издали крик, и их зов был подобен песне.

ГЛАВА 11. ЛАБИРИНТ ФАТУМА

От увиденного Николетта застыла на пороге, будто окаменев. Даже Пуш, обычно готовый разрядить обстановку шуткой, притих. Этот вход был не просто проемом, а зияющей пастью. Каменные своды нависали, подобно челюстям чудовища, а из глубины тянулась непроглядная тьма.

— Ты уверена в этом? Может, завтра придем? — спросил Пуш. В его голосе не осталось и следа прежней жизнерадостности.

— Нет, — честно призналась Николетта. — Но я все равно войду.

Она шагнула в темноту, и мир за ее спиной растворился. Не просто исчез, а стерся, словно его никогда и не существовало. Назад пути не было.

Коридор был узким, его стены из темного камня не отражали ни искры света. Николетта зажгла магический огонек, но тот лишь трепетал, бледный и неуверенный, а тени от него извивались, будто живые. Шаги гулко разносились в абсолютной тишине, и Николетта слышала не только собственное дыхание. Она ощущала движение за стенами. Тяжелое, медленное, видимо, скала дышала.

Первый перекресток встретил ее тремя дверями. Левая, из темного дерева, была украшена резными головами чудовищ, их пасти казались готовыми разверзнуться в беззвучном крике. Правая была из металла, с изображением меча, клинок которого тускло поблескивал, обещая кровавую расправу. Центральная же была гладкой, каменной, лишенной каких-либо знаков. Над дверями висела табличка с надписью, высеченной древними рунами: «Одна ведет к свободе. Две — к смерти. Выбирай, но помни: кто спешит, тот ошибается первым».

Николетта присмотрелась к левой двери. Чудовища на ней словно ожили, их глаза мерцали. Правая вызывала рябь в глазах острым лезвием, с которого, казалось, стекала кровь. Центральная была пуста.

Она подошла к центральной двери, провела по ней рукой. Холодный, гладкий камень. Прислушалась. Тишина. Вернувшись к левой и правой, она внимательно изучила пол. Перед левой дверью камень был истерт до блеска, будто здесь прошли тысячи ног. Правая же была покрыта ровным слоем пыли. Перед центральной было также.

— Те, кто выбирал, останавливались перед левой, — прошептала она. — Долго думали. Но никто не вернулся.

Она толкнула центральную дверь, готовая в миг отпрыгнуть. Та отворилась бесшумно. За ней открылся коридор, идентичный тому, что вел сюда. Но стоило ей шагнуть вперед, как за спиной раздался треск. Она обернулась. Левая и правая двери мгновенно исчезли, а на их месте взметнулись стены. Если бы она ошиблась, ее бы замуровали здесь навечно.

— Первое правило, — прошептала она. — Не доверять тому, что блестит.

Следующий коридор был длиннее. Пол оказался выложен плитами разных цветов: черные, белые, серые, зеленые, красные. В конце коридора, далеко впереди, мерцал свет. Надпись на стене гласила: «Одни несут жизнь. Другие — смерть. Третьи — ловушку. Четвертые — обман. И только один цвет — истину».

Николетта достала крошечный камешек и бросила его на зеленую плиту. Та просела, и из стены вылетела стрела, вонзившаяся в противоположный край. Бросила на красную, пол под ней ушел вниз, открывая яму с копьями. Серая молчаливо ждала её решения. Но она уже не доверяла. Бросила подобранный здесь же камень, плита под ним лопнула, выпустив облако ядовитого газа, тут же развеявшегося.

— Серые — это ловушка с отсрочкой, — прошептала она. — Зеленые — стрелы. Красные — провалы.

Она бросила камешек на белую. Плита засветилась мягким светом, и на ней возникла надпись: «Ты прошла. Но только один раз».

— Значит, белые ведут вперед, — сказала она. — Но каждый раз новый путь.

Она шагнула на белую плиту. Та не дрогнула. Следующая белая была в трех шагах. Она сделала прыжок, а потом ещё. Плиты под ней вспыхивали и гасли, и она побежала, перепрыгивая, уворачиваясь, а стрелы хаотично вылетали из стен, но мимо. Одна стрела всё же скользнула по плечу и оставила алую полосу, но она не остановилась. Оставался последний шаг, и коридор расширился, превратившись в круглый зал.

В центре, паря в воздухе, покоились старые медные весы. На одной чаше лежал прозрачный кристалл, в другой — горсть песка. Надпись на стене гласила:«Взвесь то, что нельзя взвесить. Ответ примет равновесие».

Николетта подошла ближе. Кристалл был пуст, а песок на взгляд казался совершенно обычным. Николетта взяла кристалл в руку. Он был холодный, гладкий, безупречный. Потом вернула на место, но ничего не произошло. Следом пересыпала песок, и весы даже не шелохнулись. Тогда она коснулась пустой чаши.

— То, что нельзя взвесить, — прошептала она. — Правду. Страх. Любовь. Жертву. Да много чего нельзя взвесить.

Она вытащила нож из пояса и намеренно поранила палец. Серебристая, светящаяся кровь выступила мгновенно. Капнула на пустую чашу. Весы дрогнули. Чаша с кристаллом поднялась, другая опустилась. Кровь. Ее кровь. Но равновесия не было. Чаша с песком оказалась тяжелее.

— Этого мало, — поняла Николетта.

Она закрыла глаза и вспомнила. Землю. Арканту. Асвеллор. Отца, который ждал. Пушу, который верил. Сформировала сферу из воспоминания — холодную, плоскую, без тепла — и положила на чашу весов.

Весы качнулись. Чаша с кристаллом поднялась выше, но все еще не сравнялась.

— Не то, — прошептала Николетта. — Я отдаю не то.

Она убрала воспоминание и подумала о том, чего боялась больше всего. Стать той, кто не чувствует. Безучастно идти вперед, не оглядываясь. Потерять себя. Взяла этот страх в новой сфере и положила на чашу.

Весы замерли. Тяжесть песка опустила одну чашу, другая, с кристаллом, поднялась. Наступило равновесие.

Кристалл лопнул, и из него хлынул свет, осветивший следующую дверь. Надпись на стене исчезла, уступив место новой: «Ты заплатила страхом. Оставь его и иди дальше».

Третий коридор был коротким, но он пульсировал. Стены медленно и неумолимо двигались, сжимаясь. Надпись на входе гласила: «Время — твой враг. Скорость — твой друг. Тот, кто долго думает, умирает первым».

Её время истекало, сжимаясь, как петля. Она бросилась бежать, и стены позади, словно хищники, ринулись следом, подталкивая, лишая возможности думать, оставляя лишь инстинкт. Осыпающиеся камни хлестали по плечам, пол предательски уходил из-под ног. Споткнувшись, она упала, однако, вскочила и пулей понеслась дальше, вырвавшись в следующий зал за мгновение до того, как губительный коридор сомкнулся за её спиной. Задыхаясь, она оперлась руками на колени, чувствуя, как сердце колотится где-то в глубине, грозя вырваться наружу.

— Бежать, — прохрипела она. — Иногда не нужно думать, нужно просто бежать.

Перед ней распахнулся новый зал, круглый, увенчанный высоким куполом. Его пол устилали бесчисленные напольные часы, дюжины, сотни циферблатов всех размеров и форм, плотно прижатые друг к другу.

Каждые часы жили своей жизнью: стрелки отсчитывали время в своём, отличном от других, ритме. Нервное тиканье сливалось в оглушительную какофонию, сводящую с ума. На стене висела табличка: «Время здесь не ждёт. Но и не торопится. Найди свой час, или он найдёт тебя».

Николетта сделала шаг, и стрелки часов замерли. Оглушающая тишина накрыла её. Она осторожно ступила между циферблатами, и вдруг те, чью грань случайно задела носком сапога, ожили, зазвенели, и стрелки их завертелись вспять. Пол под ней дрогнул, и из-под одного из циферблатов выскочила механическая рука, пытаясь сомкнуться на её лодыжке. Она отшатнулась, а рука схватила лишь воздух, но вокруг часы один за другим приходили в движение. Стрелки неистовствовали, циферблаты раскрывались, выпуская россыпи шестерёнок, пружин, крошечных молоточков, которые отчаянно били по пустоте.

— Не наступать на часы? — спросила она в пустоту. — Или наступать на те, которые показывают правильное время?

Она присмотрелась. Большинство часов врали, показывая время, отличное от всех остальных, но некоторые застыли, показывая одно и то же. Она перепрыгивала с одного неподвижного циферблата на другой, и механические руки, словно голодные, тянулись к её следу, но были медленнее.

Двигаясь на пределе, почти не глядя, доверившись инстинкту, она совершила последний прыжок и тяжело рухнула на колени у противоположной стены.

Часы за её спиной утихли, циферблаты снова закрылись, стрелки неспешно вернулись к своему размеренному ходу. Надпись на стене изменилась: «Ты выбрала свой час. Время приняло тебя».

Следующий коридор оказался лабиринтом дверей. Десятки дверей, вмонтированных в стены, потолок, уходящих даже в пол. Каждая из которых была уникальна: высокие и низкие, узкие и широкие, деревянные, металлические, стеклянные, с ручками или без, с замочными скважинами, украшенными торчащими ключами. Над входом сияла новая табличка: «Некоторые ведут вперёд. Некоторые — назад. Одна ведёт к выходу. Ты откроешь только три. Выбирай».

Николетта огляделась. Двери в потолке так и манили — выход наверх, к свету. Но ей никогда не нравилось очевидное. Двери в полу, ведущие вниз, в темноту, казались ловушкой. Однако там, в глубине, мерцал слабый, еле заметный огонек. Она присела и потянула за ручку. Дверь подалась, и в нос ударил запах сырости, старого камня и, как ни странно, жареного лука. За дверью оказалась не пропасть, а спуск по каменным ступеням, уходящим вниз.

— Первая дверь, — прошептала она. — Вниз, не вверх.

Она спустилась и оказалась в крошечной комнате, где на столе стояла тарелка с супом, дымящимся и истощающим такой аппетитный аромат, что у неё в животе заурчало. Рядом лежала записка: «Поешь — и иди дальше. Не поешь — застрянешь здесь навсегда. Но еда не простая: отведав, ты забудешь, зачем пришла».

Николетта сглотнула. Голод был нестерпимым, а запах сводил с ума. Она протянула руку, но в последний момент резко отдёрнула. Из кармана она достала кусок лепёшки, которым её снабдил Шот, и откусила. Сухой, безвкусный хлеб, но он приглушил первый натиск голода. Она снова взглянула на дымящийся суп.

— Я не хочу забывать, — сказала она.

Отвернувшись, она шагнула в другую дверь, ту, что вела в противоположную сторону. За ней открывался новый коридор.

Вторая дверь привела её в комнату, где не было ничего, кроме огромного зеркала. В нём она увидела своё отражение, но оно было иным — старше, измождённее, с потухшими глазами. Отражение смотрело на неё и вдруг заговорило:

— Ты устала, — произнесло оно. — Ты прошла столько испытаний, а впереди ещё два. Вернись. Здесь безопасно. Здесь ты можешь отдохнуть.

— Ты — не я, — ответила Николетта. — Я не сдаюсь.

— Ты уже ничего не чувствуешь, — возразило отражение. — Ты потеряла себя. Зачем тебе Венец? Зачем тебе мир? Стань мной. Забудь. Успокойся.

Она посмотрела на своё отражение и вдруг рассмеялась. Смех вышел странным — ни весёлым, ни горьким, а каким-то новым, совершенно непохожим на прежний.

— Знаешь, в чём твоя ошибка? — спросила она. — Я не чувствую, но я помню. А память — это тоже чувство. Просто другое.

С этими словами она ударила кулаком по зеркалу, и оно треснуло. Отражение рассыпалось на тысячи осколков, и за ними открылась дверь.

Третья дверь вела в комнату, где стоял огромный сундук. На его крышке витиевато было выведено: «Здесь лежит то, что ты ищешь. Открой — и получишь. Но помни: тайна открывается только один раз, и её содержимое может убить».

Николетта приблизилась, подняла тяжёлую крышку. Внутри лежал камень — тот самый, пятый камень Венца. Он пульсировал тёмно-синим светом, и она протянула руку, чтобы взять его. Но в тот же миг из сундука вырвались щупальца, обвились вокруг её запястий, потянули внутрь. Она рванулась, но они держали крепко.

— Ловушка! — прошипела она, и в её голосе зазвучало ледяное подтверждение. — Конечно, ловушка.

Она не стала сражаться. Вместо этого, стремительным, хищным движением, она подалась вперёд и впилась зубами в ближайшее щупальце. Оно увернулось, ослабив хватку, и рука Николетты вырвалась на свободу. Второе щупальце она с отчаянным усилием, с рыком, вырвала. Третье же встретило удар её ножа.

Щупальца, словно по команде, втянулись обратно в сундук, и тот захлопнулся с глухим стуком, а не живой камень, фальшивка, упал на пол. Девушка подняла его и сунула в карман.

— Чуть не обманул, — сказала она, обращаясь к сундуку и грозя ему кулаком. — Но я уже усвоила: ничто не даётся даром.