Венец Арканты

— Ты здесь, — раздался родной голос за её спиной, и Николетта обернулась.

Локри стоял в проходе. Мир вокруг замер, будто затаив дыхание. Она смотрела на него, не в силах противиться силе этого мгновения. Свет факелов обтекал его фигуру, оживляя каждую линию, каждую тень, что пряталась в глубине складок его одежд. Он был красив той редкой, гипнотической красотой, что не мелькает на поверхности, а врезается в самое сердце, оставляя выжженный след, который не стереть никаким забвением.

Высокий, широкий в плечах, сужающийся в бёдрах. Его тело было создано для долгих переходов, для владения мечом, когда даже руки, изнывающие от усталости, обретают недюжинную силу. Она знала эту силу, чувствовала её дрожь, когда он обнимал её, когда его пальцы сжимали её запястья, когда он прижимал к себе так тесно, что весь мир исчезал, растворяясь в одном лишь его дыхании, его жаре, его тьме, что обволакивала, но не душила.

Светлые пряди волос ниспадали небрежно, и она хотела провести по ним пальцами, почувствовать их струящийся шёлк. Она помнила этот шёлк, как тонули в нём её пальцы, как пряди падали ей на лицо, когда он склонялся к ней, как щекотали кожу, когда он шептал её имя.

Его скулы, острые, точно выточенные, таили в своей резкости что-то от грации ночного хищника, опасного, неукротимого. Но стоило ему поднять взгляд на неё, как в его глазах эта хищность угасала, оставляя лишь то, что он так тщательно прятал от всего мира: нежность и безмерное желание.

Николетта смотрела в эти глаза, и видела в них отражение всего: своей бесконечной тоски, своей дерзкой надежды, своей немыслимой потребности в нём. Они были холодны, эти глаза. Но она знала: стоит ей сделать шаг навстречу, и ледяной панцирь треснет, высвободив жар, сжигающий её дотла каждый раз, когда он взглядом касается её, когда его губы находят её губы, когда его дыхание прерывается, и он шепчет её имя, как молитву, как единственное, что имеет значение.

Шрам, тонкой белой нитью прочерченный над левой бровью на смуглой коже, придавал его лицу не идеальность, а завораживающую живость. Губы, чётко очерченные. Она знала их вкус — горьковатый, как полынь, и сладкий, как мёд, смешанный с дымом.

Она помнила, как он целовал её в ту ночь на Земле, когда мир рухнул, и остались только они, их прерывистое дыхание, их тела, не знающие насыщения и тянущая боль от магии теневика. Его губы скользили по её шее, по ключицам, по груди, и она выгибалась навстречу, чувствуя, как его язык ласкает её кожу, как его зубы сжимаются, оставляя след, который она носила потом, тайно, как драгоценный талисман.

Он был прекрасен. Слишком прекрасен для того, кто носил в себе столько тьмы. Слишком прекрасен для того, кто мог одним взмахом разрушить всё, чего касался. Слишком прекрасен для неё — для той, чей свет таял в его тенях.

— Тебе не следовало этого видеть, — спокойно произнес Локри. В его голосе не было ни тени злобы. Только бесконечная, всепоглощающая усталость.

— Я должна была, — искренне ответила Николетта. — Хочется понять, какое бремя ты носишь. Чем тебе приходится платить за свою силу.

— И поняла?

— Да.

Он уверенно и спокойно шагнул к своей женщине. Тени вокруг него ожили, заструились, потянулись к ней, но он остановил их одним движением руки, и они не напали.

— Теперь ты знаешь, почему я не мог постоянно быть рядом с тобой, — тихо произнес Локри. Его голос едва доносился до нее. — Моя тьма убивает твой свет. Это суровая истина. Каждый раз, когда я рядом, ты слабеешь. Каждое мое прикосновение гасит твою магию.

— Я знаю.

— И ты все еще хочешь забрать эту Печать? — он кивнул на обелиск. — Ту, что сделала меня таким, какой я есть?

— Я должна.

— Нет, — он шагнул вперед. Тени вокруг него взметнулись, закружились, завыли. — Ты должна остановиться! Мы можем уйти в другой мир. Вместе.

— Уйти? — она посмотрела ему в глаза. В этом взгляде было столько боли, столько любви, столько отчаяния, что он замолчал. — Остаться без магии? Это не жизнь, Локри. Это смерть. Медленная, мучительная, бессмысленная.

Он смотрел на нее. В его глазах отразилась усталость и понимание.

— Локри, — она подошла к нему. — Ты должен это увидеть.

Николетта подняла руку и коснулась своего лба. Там, где под волосами мерцал Венец, он вдруг стал видимым. Два сплетенных кольца и камни. Полупрозрачные, пульсирующие. Два камня, которые горели светом жизни Элары и временем Ринона. Они были прекрасны. Они были страшны. Они были её судьбой.

— Назад пути нет, — сказала Николетта. — Я уже начала, и не могу остановиться. Даже если захочу.

Он с удивлением и восхищением посмотрел на не завершенный Венец. В его глазах боролись любовь и боль, нежность и отчаяние, желание удержать и понимание, что её удержать теперь нельзя.

— Ты уйдешь, — прошептал он. — Ты уйдешь, и я не смогу тебя защитить.

— Но я вернусь, — она коснулась его лица. Он закрыл глаза, чувствуя ее пальцы на своей коже.

Локри открыл глаза, но в них не было больше усталости. Только она. Только её свет, который горел в его тьме, как последняя звезда на черном небе.

— Тогда возьми её, — сказал он, кивнув на обелиск. — И помни: я не жалею. Ни о чём.

— Ещё не время. Печать Сумеречного Дома седьмая, последняя. Нельзя нарушать магический порядок. Сейчас я её не выдержу, — спокойно ответила Николетта.

— Я не могу тебя отпустить, — начал он, но она прижала пальцы к его губам.

— Ты можешь всё, — тихо сказала Николетта. — Ты носишь эту тьму, но при этом ты остался собой. Ты выбрал свет, Локри, даже когда он казался недостижимым.

Она замолчала, а потом повернулась к своему мерцателю и другу Зефу.

— Оставь нас. Отцу ничего не говори. Ты меня не видел.

Её хранитель мгновенно растворился в серебристом портале, унося с собой данное обещание и тайну, что он был одним из первых, кто увидел Венец Арканты, пусть и несовершенный.

Она коснулась лица Локри. Её пальцы были горячими, его кожа — холодной, и в этом контрасте было что-то, что заставило их обоих забыть, где они, кто они.

— Летта, — прошептал он.

В этом шепоте было всё. Боль, которую он носил. Любовь, которую он прятал. Надежда, которую он не смел иметь. И желание, которое сносило всё на своём пути.

Она поцеловала его. Сначала нежно, почти невесомо, а потом сильнее, глубже, отчаяннее, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами.

Тени вокруг них зашевелились, закружились, создавая стены, которые защищали их от всего мира. Факелы на стенах вспыхнули ярче. Их свет отражался в камне, создавая узоры, которые жили своей жизнью, танцевали, пели.

Локри подхватил её, и она обвила ногами его талию, чувствуя, как его руки сжимают её, как его губы скользят по её шее, по ключицам, к тому месту, где билось её сердце. Она откинула голову назад, волосы рассыпались по плечам, ловя свет факелов.

— Я хочу тебя, — прошептала она. — Сейчас. Здесь.

Локри замер. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на сомнение.

— Здесь? — переспросил он, в голосе не было прежней уверенности. — В этом месте? Где всё, что я ненавижу, всё, что я прячу, всё, что делает меня таким, какой я есть?

— Да, — она коснулась его лица, и он закрыл глаза, чувствуя её пальцы на своей коже. — Потому что здесь, это ты. Без маски. Без теней, которые ты постоянно контролируешь. Я хочу тебя таким.

Локри смотрел на неё долго и улыбался. А потом его руки скользнули под её рубашку, и она почувствовала, как его пальцы касаются её кожи, гладят, ласкают, поднимаются выше, к груди, которая вздымалась от каждого его прикосновения.

— Ты дрожишь, — прошептал он.

— От тебя, — ответила она.

Неторопливо он стянул с неё одежду, и она осталась перед ним обнажённой. В полумраке её тело казалось высеченным из света — серебристое, трепетное, до боли настоящее. Он провёл пальцами по изгибам её плеч, по гладкости рук, по нежной коже живота, и она выгнулась, чувствуя, как его прикосновения обжигают, как её тело тает под его взором.

— Ты прекрасна, — прошептал Локри. В его голосе было нечто такое, что заставило её дыхание прерваться. — Всегда была. Но сейчас…

Он медленно наклонился. Его губы нежно коснулись вершин её груди. Она впилась ногтями в плечи, ощущая, как его язык скользит по её коже, как его губы сжимаются, подчиняя её тело каждому своему движению.

Николетта расстегнула его рубашку, он помог ей, и когда ткань упала на пол, она прижалась к нему, чувствуя его кожу на своей, его жар, его дыхание, его желание.

Магия вокруг затихла, словно боялась нарушить этот миг. Венец из двух колец вспыхнул, отчётливо проступив, и неуловимо уравновесил потоки их силы, чтобы один не властвовал над другим.

Локри сел на широкий топчан, притянув её к себе, и она оказалась у него на коленях, лицом к лицу. Её колени согнулись и обхватили его узкие бёдра. В этой позе не было ни спешки, ни суеты — только то, что древнее самого времени. Его руки легли на её спину, прижимая к себе, и она чувствовала, как каждый миллиметр его кожи касается её кожи, как его дыхание обжигает её губы, как его тяжёлый взгляд, полный той самой тьмы, которая больше не пугала, — прожигает её насквозь.

Она медленно опустилась на него, и воздух вокруг них сгустился, замер, превратился в хрусталь. Когда он вошёл, мир перестал существовать, создавая общий для них двоих мирок. Не было подземелья, не было теней, не было боли. Только он. Его дыхание, его шёпот, его пальцы, сжимающие её бёдра, его губы, ищущие её губы...

Она начала двигаться сама, медленно, чувствуя, как его руки направляют её, но не управляют. Каждое движение рождало волну удовольствия, которая расходилась от низа живота до самых кончиков пальцев, заставляя забывать, кто она, где она, зачем она здесь.

Локри смотрел затуманенными глазами. В его взгляде было всё — его любовь, его отчаяние, его надежда и их общая жизнь. Она встретила этот взгляд и не смогла отвести свой. В его тёмных глазах она видела отражение себя — растрёпанную, раскрасневшуюся, с полуоткрытыми губами, с волосами, которые рассыпались по плечам и падали на его грудь. Там же она видела свою любовь, которую он носил в себе так долго, что она стала частью его, как кровь, как дыхание, как сама тьма, текущая в его жилах.

Его лицо было напряжённым, не от усилия, а от той предельной, почти невыносимой полноты, когда чувства становятся слишком огромными, чтобы их можно было удержать. Брови чуть сдвинуты, между ними залегла морщинка, которую она хотела разгладить пальцами, но не могла, потому что её руки вцепились в его плечи, и каждое движение, каждое биение их сердец, слившихся в единый ритм, требовало всей её силы, всего её внимания, всей её жизни.

Она видела, как его губы приоткрываются, как дыхание сбивается, как на скулах играют желваки, когда он сдерживает то, что рвётся наружу. Его глаза не отпускали её. Они были влажными — не от слёз, которых он не позволял себе, а от того, что даже тени не могут скрыть, когда любовь становится слишком тяжёлой. В глубине этих глаз она видела себя — не ту, кем она была, а ту, кем она становилась в его взгляде. Желанной. Нужной. Единственной.

— Смотри на меня, — прошептал он, и это было не просьбой, а приказом, который она приняла как милость.

Её пальцы скользнули с его плеч на лицо, обхватили его щёки, почувствовали лёгкую щетину, которая колола кожу, и это маленькое неудобство было таким живым, таким настоящим. Их лбы коснулись, и в этом прикосновении было больше близости, чем в самом акте их слияния. Их дыхание смешалось, стало одним — горячим, сбивчивым, прерывистым.

Она смотрела в его глаза, и они не отпускали. В них она видела, как разгорается серебро, как в глубине вспыхивают искры, как его зрачки расширяются, захватывая её целиком. Она видела, как на его лице стирается всё, что он носил годами — маска спокойствия, холодная усмешка, отстраненность, которой он защищался от мира. Оставалось только то, что он прятал ото всех: нежность и страсть, которую он сдерживал так долго, что она стала огнём, пожирающим его изнутри. И любовь — бесконечная, невозможная, отчаянная.

— Я чувствую тебя, — прошептала Николетта. Эти слова были не о том, что она знает, а о том, что она понимает. Принимает его таким, какой он есть.

Сильные мужские руки скользнули по её спине выше, прижимая так, что между ними не осталось воздуха, только кожа к коже, только биение сердца, которое отдавалось в её груди, как эхо. Он двигался в ней, а она двигалась на нём, и их глаза не расставались ни на секунду.

Она видела, как его лицо меняется, как напряжение сменяется блаженством, как блаженство переходит в нечто большее, то, что не имеет имени, что можно только чувствовать, переживая каждую секунду как вечность.

Её тело выгнулось, и она увидела, как его глаза вспыхивают чистым, ослепительным светом, который был сильнее любой тьмы. В этом свете она увидела себя — не отражение, а суть. Ту, ради которой он готов был потерять всё. Ту, ради которой он находил себя снова и снова.

— Я люблю тебя, — прошептал Локри, и это были не слова, а молитва, надежда, вся его жизнь, которую он отдавал ей, ничего не требуя взамен.

Его глаза были открыты, и в них она видела всё — его прошлое, его настоящее, его будущее, которое теперь принадлежало ей. Его расслабленное лицо было беззащитным, и в этой беззащитности была такая красота, что у неё оборвалось дыхание.

— Я знаю, — выдохнула она.

И в этот миг напряжение, скопившееся внутри, достигло предела. Разрядка прокатилась по её телу медленной, тягучей волной — от самых кончиков пальцев, сжимающих его плечи, до самой сердцевины, где их магии сплетались в безумном, невозможном танце. Волна накрыла с головой, заставила выгнуться, замереть, а потом раствориться в нём, в его руках, в его дыхании, в его тьме, которая на этот миг стала светом.

Он кончил вместе с ней, а тени вокруг них замерли, и мир замер, и время остановилось, даруя им эту секунду, этот миг, эту вечность. Сплетённые, они не двигались, не могли. Её лоб всё ещё касался его лба, дыхание смешалось в одно. Его глаза медленно прояснялись, и в них, как в зеркале, она видела своё отражение — счастливое, свободное, живое.

— Ты здесь, — прошептал Локри, и это было утверждением.

— Здесь, — ответила она. — И никуда не уйду. Не сейчас.

Локри открыл портал и, не размыкая объятий, перенёс её в свои покои. Он опустился с ней на кровать, а она устроилась у него на груди, слушая, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, будто они не враги по магии.

— Наши силы не примирились, но и не сражались, — тихо сказал Локри, перебирая её волосы. — Я заметил: они стояли в ожидании.

— Незавершенный Венец уже уравновешивает их, — ответила Николетта. — Я должна продолжать.

Локри обнял её крепче, и она почувствовала, как его дыхание становится ровнее, как тело расслабляется. Он засыпал, а она смотрела на него, на этого мужчину, в котором жила тьма, способная поглотить целые миры, но который остался собой. Который выбрал свет. Который выбрал её. Она поцеловала его в губы, тихо, почти невесомо, и прошептала:

— Я вернусь.

Он, конечно, не услышал этих слов. Но она знала, что где-то глубоко, там, где жили тени, он это знал. И верил.

ГЛАВА 8. ПЕЧАТЬ МАТЕРИИ

Утро в Сумеречной Пике было похоже на утро в мире, который никогда не знал солнца. Свет, если это можно так назвать, проникал сюда сквозь магические стекла, вделанные в стены, и этот свет был холодным, неживым.

Николетта открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, привыкая к мысли, что она не в Золотой Пике, не в чёрной гробнице, а здесь, в безопасности. Рядом, на подушке, всё ещё спал Пуш, свернувшийся клубком.

Локри не спал. Он сидел в кресле у окна и внимательно смотрел на неё. Она видела это по напряжённым плечам, по тёмным кругам под глазами, по тому, как его пальцы сжимали подлокотники. На столике рядом с ним лежал алый кристалл, пульсирующий ровным, спокойным светом. Её кровь. Её разрешение.

— Ты давно не спишь? — спросила она, садясь. Тело болело, но внутри, на душе, был покой.

— Я боялся, что если засну, ты исчезнешь, — ответил Локри. В его голосе не было ни упрёка, ни мольбы. Только усталая, бесконечная правда.

Она встала, подошла к нему, взяла кристалл в руки. Он был тёплым, живым, и в его глубине она чувствовала себя — не магию, не силу, а ту самую суть, которую Локри хранил бережнее, чем собственную тьму.

— Я должна идти, — легко произнесла она.

— Знаю.

Он резко поднялся, было видно, как его раздражает её заявление. Они стояли друг напротив друга, разделённые не пространством, а тем, что было сильнее любых расстояний. Её свет и его тьма. Их магии, которые не хотели уживаться. И их сердца, которые не могли быть порознь.

— Я отправлюсь с собой, — уверенно сказал Локри. В его голосе не было просьбы. Было требование, которое он не мог сдержать.

— Нет, — она коснулась его лица, чувствуя, как под пальцами напрягаются желваки. — Ты чувствуешь это? Когда ты рядом, моя магия слабеет. Не потому, что ты делаешь что-то не так. Просто... так устроен наш мир. Свет и тьма не могут быть вместе, когда магия решает всё. Если ты пойдёшь со мной, я не смогу получить остальные Печати. Я стану слабее. И не выдержу испытаний.

Он сжал кулаки. Николетта увидела, как тени вокруг него закружились, заволновались, чувствуя его боль.

— Я не хочу, чтобы ты уходила одна. Это опасно.

— Я не одна, — она улыбнулась и кивнула на Пуша, который уже проснулся и смотрел на них с любопытством. — Со мной Пуш. И там, в Асвеллоре, меня ждёт друг – старый элари, корвиты и другие существа. Ты бы видел этих корвитов, Локри. У них четыре руки, и они варят уху из летающей рыбы. Представляешь? Рыба летает, а они её ловят. И ругаются так, что мосты дрожат. А один из них, Форил, три дня чинил мост, а потом кто-то прыгнул с утёса и сломал его. Форил орал на весь Асвеллор. Я думала, он лопнет от злости. Но потом он успокоился и принёс мне амулет, чтобы я не топала. Они там смешные.

Локри слушал, а тени вокруг него постепенно успокоились.

– Элари?

— Да, — продолжала она. — Это такие же пуши, как мой, только их много. Целый народ. Они носятся по полям, светятся, дарят друг другу ягоды. Они... они счастливые там. Дома. И они приняли меня.

— Ты говоришь о них так, будто они твоя семья, — тихо сказал Локри.

— Они и стали моей семьёй, — ответила Николетта. — Как и ты.

Локри обнял её, и бережно прижал к себе. Она почувствовала, как бьется его встревоженное сердце — быстро, неровно, как будто он боится, что она исчезнет навсегда, если он ослабит хватку.

— Когда ты вернёшься? — спросил Локри, и это был не вопрос, а мольба, которую он не хотел произносить вслух, но не мог сдержать.

— Вернусь, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Я всегда возвращаюсь. Но сейчас мне нужно идти. Пока я не передумала.

— Я не пущу тебя голодной, — он поцеловал её в лоб. — Сейчас принесу завтрак.

Он вышел, и дверь за ним тихо закрылась. Николетта стояла посреди комнаты, чувствуя, как время уходит. Если она начнёт прощаться сейчас, если позволит ему вернуться с завтраком, если они начнут говорить, она не уйдёт. Не сможет…

Она подошла к кровати, где лежала одежда, приготовленная Зефом. Всё было новым, незнакомым, но удивительно подходящим. Кожаные штаны местных охотниц — мягкие, гибкие, они облегали ноги, не сковывая движений. Белая шёлковая рубашка, лёгкая, почти невесомая. А поверх всего короткая кожаная безрукавка с заклёпками, плотно облегающая грудь, с множеством карманов и застёжек. На кожаный широкий пояс легли два ножа в ножнах, один длиннее, другой короче. Сапоги до колена, мягкие, с удобной подошвой приятно легли на ноги.

Всё было сделано руками, не магией, и в этой грубой, настоящей работе было что-то, что заставляло чувствовать себя сильнее.

Она оглянулась на Пуша. Тот сидел на подушке и смотрел на неё с пониманием.

— Ты не будешь завтракать? — спросил он.

— Нет, — она пристегнула последний нож. — Я не могу.

— Знаю, — он вздохнул и запрыгнул ей на плечо. — Тогда бежим, пока он не вернулся.

Она открыла портал. Серебристо-белый свет вспыхнул, озаряя всю комнату, и она шагнула в него, не оглядываясь. Потому что если она оглянется, то не уйдёт. А она должна.

Локри вернулся с подносом, на котором дымилась еда, лежали свежие лепёшки и стоял кувшин с настоем трав. Но комната была пуста. Он замер. Постель была пуста, одежда исчезла. Только алый кристалл остался на столике, пульсируя ровно, спокойно. Он взял его в руки, чувствуя, как её магия переливается в его пальцах.

— Глупая, — прошептал он. — Трусиха.

Он не злился. Он понимал. И ждал. Как всегда.

Золотая Пика встретила её ветром. Тяжёлым, плотным, пропитанным магией материи, которая чувствовалась даже сквозь одежду. Но теперь Николетта не боялась. Она стояла на верхней площадке, смотрела на колонны, уходящие в небо, на постамент, где пульсировал золотой камень, и чувствовала, как внутри неё откликаются два кольца Венца.

Морган появился из тени колонны. Он был в парадной одежде, но с засохшей кровью на руке, которую она укусила. Оценивающе смотрел на неё, а в его золотых глазах было не удивление — восхищение.

— Ты всё же вернулась, дорогая, — с улыбкой произнёс он. — Я знал.

— Я вернулась за Печатью, — ответила она. — Не за тобой.

— Это одно и то же, — он шагнул вперёд, но она не отступила. — Печать — это часть меня. Без меня ты не получишь её. Она не выберет тебя.

— Ты ошибаешься, — она медленно подошла к постаменту, и он не остановил её в надежде, что Николетта снова угодит в ловушку. Морган не мог знать, что сила Аура уже разрешила ей принять Печать.

Николетта протянула руку к камню. Золотая магия хлестнула по площадке, стремясь отбросить её, но два сплетённых кольца Венца вспыхнули ярче, и серебристо-белый свет внутри неё ответил — не сопротивлением, а принятием. Она не боролась с материей. Она становилась её частью.

— Что ты делаешь? — крикнул Морган, но его голос был далёким, чужим.

— Я принимаю то, что принадлежит миру, — спокойно ответила она, не оборачиваясь. А силовой барьер, созданный Венцом, отсёк Моргана от неё.

Её пальцы коснулись камня. Золото вспыхнуло ослепительным светом, и она почувствовала, как в неё вливается сила, которую она не знала, не понимала, но чувствовала каждой клеткой. Материя. Основа всего. Камень выскользнул из постамента, и третье кольцо Венца — золотое, пульсирующее, как живое сердце — проявилось в воздухе и встало на своё место.

— Нет! — крикнул Морган, бросаясь к ней, но его магия не могла противостоять Венцу.

— Это никогда не было твоим, — спокойно сказала Николетта, поворачиваясь к нему. Три кольца Венца сияли над её головой, сплетённые между собой, украшенные камнями Первых. В их свете она казалась ему чужой, далёкой. — Ты был хранителем, Морган. Но хранители не владеют тем, что хранят.

Она шагнула в сияющий белый портал, который открылся сзади неё, и свет поглотил Николетту, оставляя Моргана одного на вершине его Пики.

В этот момент где-то далеко, в большом зале Магической Башни, Локри открыл портал и шагнул в центр Совета Верховных Домов. Трон Моргана был пуст, но Великий Торон уже сидел на своём месте, а Лияр стояла у окна.

— Что случилось? — спросил Торон, поднимаясь. Его лицо было напряжённым.

— Морган нарушил закон, — сказал Локри. — Он пленил Николетту. Держал её в комнате из камня Чёрных земель. Лишил магии. Она едва спаслась.

Торон побелел. Его руки сжались в кулаки, а воздух вокруг него зазвенел, заискрил. Лияр лишь повернула голову, услышав слова Локри.

— Где она? — спросил Торон, но при этом голос его был тихим, страшным.

— Она сбежала. Сама. Пустила свою кровь по древней руне, чтобы открыть портал в мою Пику.

— Где она сейчас?

— Вернулась за Печатью.

В этот момент на Совете материализовался Морган. Он был бледен, его магия билась неровно, а в глазах горела ярость.

— Ты! — Торон шагнул к нему, и молния сорвалась с его пальцев, ударив в пол у ног Правителя. — Ты посмел пленить мою дочь?!

— Она моя будущая пара, — Морган упрямо не отступил. — Она должна быть рядом со мной. Это право Правителя Арканты!

— Она не твоя! — рявкнул Торон. — Она моя дочь! Николетта — наследница Серебристого Дома! И если ты ещё раз прикоснёшься к ней, я сотру Золотую Пику с лица Арканты!

— Ты не понимаешь! — Морган шагнул вперёд, а золотая магия вокруг него вспыхнула, пытаясь подавить серебристый свет Торона. — Она носит Венец! Она должна быть под моим контролем! Николетта взяла мою Печать!

— Она не вещь, которую можно контролировать! — закричал Торон. — Она моя дочь!

— И она никогда не будет твоей! — холодно добавил Локри. Тени вокруг него сгустились, готовясь к бою.