Венец Арканты

— Карта врёт, — авторитетно заявил Пуш, сидя у неё на плече и с тоской поглядывая на дымящийся угол. — Это чтобы проверить, достойна ли ты. Если поверишь карте — не пройдёшь. Если не поверишь — тоже не пройдёшь. Надо как-то иначе.

— И как же?

— Не знаю, — честно признался Пуш, отводя взгляд от кухни. — Я никогда там не был. Никто из элари не был. Это место для Первых. И для тех, кто готов умереть.

— Обнадеживающее начало дня, — Николетта сунула карту в сумку. — Пойдём, позавтракаем у Шота. Если умирать, то на сытый желудок.

— Вот это правильный подход! — оживился Пуш. — Шот говорит, что умирать на голодный желудок, это неуважение к корвитам. И к еде. И вообще к жизни.

Завтрак у Шота был, как всегда, избыточным. Главный корвит, видимо, решил, что перед опасным путешествием надо запастись энергией на месяц вперёд. Перед Николеттой высилась гора лепёшек, миска с чем-то, напоминающим творог, но светящимся голубым, и огромный кувшин сока из ягод, которые, по словам Шота, «бодрят так, что даже мёртвый встанет и пойдёт».

— Только не переборщи, — предупредил он, подливая сок. — А то будешь носиться по Землям Первых быстрее собственной тени. Или медленнее. Там время течёт необычно, сама понимаешь.

— Понимаю, — Николетта отодвинула третью лепёшку. — Шот, что ты знаешь о Риноне?

Корвит задумался, почесал бороду всеми четырьмя руками и вздохнул.

— Ринон был… сложным. Он любил Элару. Все Первые её любили, но Ринон — по-своему. Он хотел подарить ей вечность. Чтобы время не касалось её, чтобы она всегда была молодой, и всегда рядом. Он создал эти земли, чтобы понять, как остановить время. Но время нельзя остановить. Можно только замедлить, исказить, сломать.

— Грустная история, — сказала Николетта.

— Все истории Первых грустные, — Шот подмигнул. — Поэтому мы, корвиты, предпочитаем истории про еду. В них всегда хороший конец. Или хотя бы вкусный.

Они вышли к границе, когда солнце уже набрало полную силу. Водопад был не самым большим в Асвеллоре, но, пожалуй, самым странным. Вода в нём падала не вниз, а вверх. Поднималась от земли к небу, закручиваясь спиралью, и исчезала в облаках, чтобы через миг родиться заново на вершине скалы.

У подножия, откуда, казалось, должен был начинаться путь, росла трава, переливающаяся светом, и стоял камень, покрытый письменами, которые при попытке прочесть начинали тоже светиться, а потом снова тускнели, словно не хотели открываться.

— Может, надо просто подойти? — предположила Николетта. — Как в старых сказках: сделай шаг, и откроется.

— В старых сказках обычно сначала надо победить дракона, — заметил Пуш. — А вообще, тебе нужно было сдать экзамен по теории магии.

— Ты на что намекаешь?

— Ни на что, — он спрятал морду в её волосах. — Просто напоминаю, что просто так ничего не даётся.

Николетта сделала шаг вперёд. Мир вокруг неожиданно дёрнулся. Это было единственное слово, которое пришло ей в голову. Мир дёрнулся, как киноплёнка, которую перемотали слишком быстро, а потом пустили заново, но не с того места. Скалы, которые только что были впереди, оказались сзади. Водопад, который падал вверх, теперь падал вниз, но вода в нём была не водой, а чем-то серебристым, тягучим, похожим на расплавленное время. Трава перестала переливаться и стала серой, мёртвой, а камни покрылись инеем, хотя воздух был тёплым.

— Пуш? — позвала Николетта.

Пуш сидел в траве, но его шерсть, которая всегда светилась серебром, стала тусклой, почти чёрной, а глаза превратились в две непроглядные тьмы.

— Я здесь, — сказал он. Голос прозвучал глухо, как из-под воды, застывшей на месте. — Это Земли Первых. Мы на месте.

— Почему так холодно? — Николетта поёжилась, хотя тело не чувствовало холода.

— Потому что здесь время течёт не так, как надо, — Пуш высунул голову, и шерсть на нём медленно, слишком медленно, начала светлеть. — Ринон, Второй из Первых, был хранителем времени и пространства. Говорят, он создал это место, чтобы тренироваться. И тренировался до тех пор, пока не сломал всё, что можно.

— И что теперь?

— Теперь здесь всё сломано, — Пуш огляделся. Вокруг них, в воздухе, висели осколки времени… куски дня, ночи, утра, полудня, спрессованные в прозрачные грани, которые мерцали, переливались, сталкивались друг с другом, рождая тихий, почти неслышный звон. — Время идёт то вперёд, то назад. Пространство закручивается, как старая верёвка. Если не знаешь, куда идти, можно бродить вечно. Или встретить себя вчерашнего. Или завтрашнего.

— А если встречу?

— Не знаю, — Пуш зажмурился. — Элари говорят, что лучше не встречать. Говорят, что тот, кто видит себя в прошлом, теряет будущее. А тот, кто видит себя в будущем, теряет настоящее.

Николетта двинулась вперёд. Земля под ногами была твёрдой, но каждый шаг отдавался эхом, которое возвращалось не с той стороны, откуда должно было. Иногда она слышала свои шаги за спиной, иногда — далеко впереди, иногда — с двух сторон сразу, и тогда казалось, что идёт не одна, а с целой армией своих отражений.

Они шли долго. Или не долго? Николетта перестала понимать время. Солнце, если это было солнце, висело в одной точке, не двигаясь, но его свет менялся, переливаясь от утреннего золота к полуденному серебру, к вечерней меди, к ночной синеве, и снова к золоту. Тени под ногами не слушались, они то убегали вперёд, то отставали, то закручивались спиралью, оставляя её стоять в центре пустоты.

— Пуш, сколько мы идём?

— Не знаю, — ответил он. — Может, час. Может, день. Может, секунду. Здесь это не имеет значения. Здесь имеет значение только то, что ты помнишь.

Они вышли на поляну, которая не была поляной. Это была круглая площадка из чёрного камня, идеально гладкого, отполированного до зеркального блеска тысячелетиями. В центре её стоял обелиск. Высокий, узкий, пульсирующий тусклым синим светом, который то разгорался, то затухал, как дыхание спящего зверя. Вокруг обелиска, на равном расстоянии друг от друга, были высечены в камне символы — песочные часы, спираль, круг, который закручивался сам в себя, уходя в бесконечность.

— Это Печать? — спросила Николетта.

— Думаю, да, — Пуш спрыгнул с плеча, но остановился на краю чёрной плиты. Его лапки дрожали. — Но что-то здесь не так. Слишком легко мы сюда добрались.

— Легко? — Николетта оглянулась на серые скалы, на мёртвую траву, на странное небо, которое не менялось с момента их прихода. — Ты называешь это легко?

— Для Земель Первых, да! — он огляделся, и его шерсть встала дыбом, засветилась тревожным алым. — Где ловушки? Где всё, что должно было нас убить?

Николетта открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Время внезапно остановилось. Она не знала, как это описать. Просто всё вокруг перестало двигаться. Воздух застыл. Пуш замер на месте, его шерсть так и осталась вздыбленной, а глаза-росинки широко раскрытыми, и в них застыл ужас, который не мог выплеснуться наружу. Николетта пыталась пошевелить пальцем, но они не слушались. Она пыталась сказать хоть слово, но голос пропал, застряв где-то в горле, между ударами сердца, которые тоже, кажется, остановились.

А потом она увидела. Из тени обелиска начали выползать твари. Они были похожи на корвитов, но только на первый взгляд. У них не было лиц, только гладкая серая кожа, на которой проступали и исчезали очертания. Их лапы были длинными, скользили по камню, как змеи, оставляя за собой полосы инея, который тут же таял, превращаясь в пар. Они двигались медленно, но неумолимо, и все они смотрели на неё.

– Ты чувствуешь? — голос неожиданно возник у неё в голове. Не её, не Пуша, не Алира. Чужой, древний, холодный, как та пустота, что была до начала времён. – Ты чувствуешь, как здесь всё сломалось? Это я сломал. Когда понял, что время нельзя остановить. Что пространство нельзя скрутить так, чтобы оно никогда не распрямилось. Что даже Первые ошибаются.

— Ринон? — прошептала Николетта, и слова, на удивление, вышли. Время вокруг неё дрогнуло, но не потекло, только замерцало, как поверхность воды, в которую бросили камень.

– Я не Ринон, — ответил голос. — Я то, что от него осталось. Память. Боль. Ошибка. Он создал это место, чтобы понять время. Но время не хочет, чтобы его понимали. Оно мстит. Оно всегда мстит тем, кто пытается его обмануть.

Твари подползли ближе. Одна из них коснулась камня, и там, где её пальцы соприкоснулись с поверхностью, время потекло вспять. Трава, которая была серой, на секунду стала зелёной, потом бурой, потом чёрной, и рассыпалась в прах, который поднялся в воздух и застыл, не успев упасть.

— Зачем ты говоришь мне это? — спросила Николетта. — Если хочешь убить, убивай.

– Я хочу, чтобы ты поняла, — голос стал ближе, тяжелее, в нём появилось что-то, похожее на боль. — Время не терпит ошибок. Но оно терпит тех, кто их исправляет. Ты не должна была приходить сюда. Но ты должна была прийти сюда. Время запуталось в тебе. Как во всех, кто пытался его изменить. Ты несешь её кровь. Ты несешь её надежду. Я чувствую это. Боль от того, что её больше нет.

Твари замерли. Они смотрели на Николетту, а в их пустых лицах вдруг проступила тоска и одиночество.

— Я не хочу менять время, — сказала Николетта. — Я пришла за Печатью.

– Печать не даётся. Печать берётся. Но ты должна знать: забирая частицу времени, ты забираешь частицу того, что было. Ты станешь старше. Или младше. Или ни тем, ни другим. Время не любит, когда его делят. Но оно помнит её. И помнит того, кого она любила. Поэтому я дам тебе шанс.

— Я готова.

– Ты не готова. Но время выбрало тебя. А я... я не могу отказать её наследнице.

Обелиск вспыхнул синим светом. В его центре, в пустоте между прошлым и будущим, появился камень. Тёмно-синий, почти чёрный, с мерцающими внутри звёздами. Он парил в воздухе, и Николетта поняла — сейчас или никогда.

Она сделала шаг вперёд. Твари молниеносно бросились на неё. Это был не просто удар. Это был удар временем. Николетта почувствовала, как её тело стареет на секунду, кожа становится дряблой, кости ноют, дыхание сбивается. Потом, молодеет, становится детским, беспомощным, и она упала, не успев сгруппироваться. Острая боль пронзила бок. Одна из тварей дотянулась до неё, разорвав кожу не когтями, а самой пустотой, которая была между секундами.

Кровь хлынула на чёрный камень, и окружающий мир замер. Не так, как в тот раз, когда время остановил Ринон. Иначе. Кровь Николетты, серебристая, светящаяся, текла по камню, и там, где она касалась поверхности, иней таял, трава оживала. А твари… твари замирали, а потом начинали таять, растворяясь в серебристом свете, который исходил от неё.

— Что... — прошептала Николетта, прижимая руку к ране.

– Это место узнало тебя, — голос Ринона стал тише, но в нём появилось что-то, похожее на улыбку. — Её свет. Он живёт в тебе. Я думал, что потерял её навсегда. Но она вернулась.

— Ты хотел меня убить.

– Я хотел проверить. Время не прощает слабости. Но ты не слаба. Ты достойна.

Обелиск раскололся, разлетаясь осколками, которые не падали, а застывали в воздухе, образуя причудливые узоры — часы, циферблаты, бесконечные спирали. Камень спустился в руку Николетты. Он пульсировал, а в малом венце на её голове вспыхнуло второе кольцо — тёмно-синее, с мерцающими внутри звёздами. Второй камень Венца Арканты начал парить и встал на своё место.

А потом голос Ринона зазвучал снова. Тихо, почти нежно, как ветер, который помнит, каким было утро в начале времён.

– Время не лечит. Оно просто идёт. А мы остаёмся. Те, кто любил, кто ошибался, кто пытался остановить то, что нельзя остановить. Моя любовь не спасла её. Но она спасла тебя. Потому что даже сломанное время помнит тех, кто был дорог. Иди. Живи. Никогда не пытайся остановить время. Просто будь в нём. Как она. Как я. Как все, кто когда-то верил, что любовь может всё.

С последним словом сознание утекало, и наступала тьма…

Николетта очнулась в доме. Пуш сидел на подушке рядом и смотрел на неё с таким выражением, что она сразу поняла: прошло много времени. Много по меркам Асвеллора.

— Сколько? — спросила Николетта. Голос прозвучал чужим, хриплым, словно она не говорила дни.

— Семь дней, — ответил Пуш. — Шот сказал, что ты не должна была выжить. Рана была магической. Время пыталось залечить её, но оно не могло определиться, в какую сторону ей затягиваться. То зарастало, то открывалось снова. Архихонты приходили. Смотрели. Говорили, что только кровь спасла тебя. Что Ринон узнал её. И отпустил.

Николетта провела рукой по боку. Шрам был гладким, но странным — он переливался, как осколок времени, застывший в её теле.

— Я слышала его, — сказала она. — Он говорил о ней. О том, что даже сломанное время помнит.

— Ринон любил Элару, — тихо сказал Пуш. — Все Первые её любили. Но он — больше всех. Он хотел подарить ей вечность. А получил только память.

Николетта коснулась Венца. Второе кольцо было холодным, но не неприятно. Оно хранило в себе время, которое не могло течь, но помнило всё.

— Третья Печать, — сказала она. — Где?

Пуш помолчал. Слишком долго.

— На Золотой Пике, — ответил он наконец. — На самом верху. Там, где Морган.

Николетта закрыла глаза. Она знала. Знала, когда решила принять Венец, что одна из Печатей будет там. Знала, когда сбегала от Локри, когда возвращалась на Землю, когда сидела на Патриарших и смотрела на уток. Знала, что рано или поздно придётся столкнуться. Знала, и избегала этого.

— Он будет ждать, — тихо сказала она.

— Он всегда тебя ждёт, — Пуш спрыгнул с кровати и встряхнулся, разбрасывая снопы искр. — Вопрос в том, готова ли ты.

Она села, чувствуя, как тело слушается, как рана тянет, но не болит. Семь дней. Она проспала семь дней, пока время решало, оставить её в живых или забрать. Но время выбрало жизнь. Потому что Ринон помнил. Потому что кровь Элары, текущая в ней, была сильнее сломанных часов и мёртвых надежд.

— Готова, — сказала Николетта, вставая. — Скажи Шоту, что я иду завтракать. Если умирать, то на сытый желудок.

— Вот это правильный подход! — оживился Пуш. — Шот говорил, что ты это скажешь. Он уже варит рыбу. Говорит, что лучшую.

Николетта радостно улыбнулась новому дню своей жизни.

Они завтракали на крыльце, глядя на водопад, который в утреннем свете переливался оттенками жизни. Корвит сидел рядом, смотрел на них и довольно урчал, пока они потребляли его еду.

— Ты вернёшься, — сказал он не вопросом, а утверждением.

— Вернусь, — кивнула Николетта. — У меня ещё пять Печатей.

— И мужчины, — Шот подмигнул. — Двое. Которые будут ждать.

— Один будет ждать, — поправила она. — Второй будет охотиться.

— Разница невелика, — Шот пожал плечами. — И тот, и другой не отпустят. Вопрос только в том, кто догонит первым. И кто останется, когда ты наденешь Венец.

Николетта не ответила. Она смотрела на водопад, на парящие скалы, на мосты, которые корвиты чинили с утра до ночи. На элари, носившихся по поляне, на этот мир, который стал для неё больше, чем убежищем. И думала о том, что ждёт её там, за гранью.

Золотая Пика. Морган. Третья Печать.

— Я справлюсь, — сказала она, вставая.

— Знаю, — Шот подал ей сумку с припасами. — Поэтому и отпускаю.

Николетта шагнула в портал, который открылся как по приказу. Серебристо-белый свет обхватил её, унося прочь из Асвеллора, прочь от мира, который стал ей домом, туда, где ждала новая опасность.

А в Золотой Пике, в своих покоях, Морган стоял у окна и смотрел на звёзды. Он чувствовал, что она возвращается. Чувствовал, что что-то изменилось в его мире. Время сдвинулось, пространство дрогнуло. И он знал, что это сделала она. Только она могла заставить реальность подчиняться.

— Приходи, — прошептал он в темноту. — Я жду.

И впервые, магический мир не ответил ему. Но Морган и не ждал ответа. Он знал, что она придёт. Потому что Печать была у него. И она не могла её не взять.

А где-то в Сумеречной Пике, Локри смотрел на ту же карту, на то же пустое место за горами, которое больше не было пустым. Он чувствовал её запах — не магию, не свет, а её. Живую, настоящую, ту, что оставила след на его коже, в его мыслях, в его тьме, которая теперь не хотела быть только тьмой.

— Я найду тебя, — уверенно сказал он.

Тени зашевелились, заструились, обещая помочь. Но Локри знал: в этот раз всё будет по-другому. Без теней. Без магии. И выбор, который они оба должны сделать.

ГЛАВА 5. ЗОЛОТАЯ КЛЕТКА

Портал вывел Николетту в самое сердце Золотой Пики, и первым, что она ощутила, был ветер. Он был не похож на тот, что ласкал кожу в Асвеллоре, напоенный горной свежестью. Этот ветер бил в лицо, холодный, солёный, пропитанный магией материи, что чувствовалась даже сквозь одежду.

Пуш, вцепившийся в её плечо, тихо выругался на своём наречии. Николетта не поняла слов, но интонация не оставляла сомнений — он был не в восторге.

— Тихо, — прошептала она, оглядываясь.

Золотая Пика оказалась не просто башней. Это был целый комплекс, вырастающий из скалы — террасы, шпили, мосты из золотистого металла, мерцающего даже в пасмурном небе.

Площадка, куда её выбросило, была самой верхней — круглый выступ из белого мрамора с золотыми прожилками, окружённый колоннами, что устремлялись ввысь, теряясь в облаках. Пол был выложен мозаикой. Здесь находился герб Золотого Дома, сцены побед, карты Арканты, которые, казалось, двигались, если смотреть слишком долго.

Перила, тонкое золотое кружево, ограждали площадку от непроглядной пропасти. А внизу, насколько хватало глаз, простиралась столица. Алир. Древний город, который Николетта когда-то разбудила своим упрямством. Теперь он жил обычной жизнью — огни, дома, шпили, маги, не ведавшие, что наверху, в этом царстве ветра и золота, вершится судьба их мира.

— Где Печать? — спросил Пуш, прижимаясь к её щеке.

— Я чувствую, — ответила она, закрывая глаза. Третий камень Венца пульсировал, и этот пульс вёл её, как тончайшая нить. — Печать где-то в центре. В самой вершине.

Они двинулись вперёд, туда, где колонны сходились в круг, образуя подобие храма. В центре круга стоял массивный постамент, из цельного куска золота, инкрустированный камнями, что переливались на свету. На постаменте, в небольшом углублении, покоилась Печать.

Она была не похожа на те, что они нашли раньше. Третий камень Венца был впаян в золото, пульсировал тусклым оранжевым светом, и Николетта поняла: его нельзя просто взять. Он был частью этого места. Частью силы Моргана. Частью самого Аура.

— Это Печать Аура, — прошептал Пуш. — Первого, кто правил материей. Его сила стала опорой Золотого Дома. Вот почему Морган так могуществен. Он не просто Правитель — он наследник той мощи, как и ты.

— Значит, забрать камень будет непросто, — тихо произнесла Николетта.

— Да, — Пуш поежился. — Аур сошёл с ума, когда потерял то, что считал своим. Морган может повторить его судьбу.

— Умницы. А ещё, это ловушка, — внезапно раздался голос за спиной. — И ты в неё попала.

Николетта обернулась. На краю площадки, у самой пропасти, стоял Морган. Она не слышала, как он появился — просто был, словно всегда там стоял, ожидая. Ветер трепал его тёмные волосы и одежду, как крылья хищной птицы.

Он был красив. Чрезмерно красив. Высокий, с широкими плечами, что, казалось, созданы, чтобы нести тяжесть целого мира. Тёмные волосы, падавшие на лоб, подчёркивали резкие скулы и волевой подбородок. Рубашка из тонкого льна была расстёгнута на несколько пуговиц, открывая грудь — широкую, мускулистую, покрытую едва заметными шрамами, которые не портили, а делали его ещё опаснее. Он был воплощением мужской силы, власти, красоты, что не согревает, а обжигает. Красоты хищника, не знающего жалости.

В его золотых глазах, горящих, как расплавленный металл, не было тепла. Только собственность. Только та тоска, что он называл любовью.

— Девочка моя, — тихо сказал Морган. — Я знал, что ты придёшь.

— Я пришла не к тебе, — ответила Николетта, сжимая кулаки от досады.

— Конечно. Ты пришла за моей Печатью, — он шагнул вперёд. Ветер, казалось, усилился, завывая в колоннах. — Но это одно и то же. Моя Пика. Моя сила. Всё, что здесь, принадлежит мне.

— Печать Аура не принадлежит тебе. Она принадлежит Арканте. Ну, на крайний случай Асвеллору. Это завещание Первых.

— Миру? — Морган усмехнулся, а в этой усмешке было что-то, от чего у Николетты похолодело внутри. — Этот мир принадлежит мне, Николетта. Я Правитель. Я устанавливаю законы, вершу судьбы. А ты хочешь забрать то, что делает меня тем, кто я есть?

— Ты Правитель, — сказала Николетта. В её голосе не было страха, только холодная, спокойная уверенность, которая, казалось, резала его золотую магию острее любого клинка. — Светский владыка. Ты управляешь городами, армиями, налогами. Ты держишь в руках материю этого мира — его материальные драгоценности, его законы, его границы.

— Этого достаточно, — Морган усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на неуверенность. — Власть, это власть.

— Нет, — она покачала головой, и в этот момент первые венцы над её головой проявились и вспыхнули ярче, заставив тени на площадке заметаться. — Власть бывает разной. Твоя — светская. Она держится на договорах, на мечах, на золоте. А есть магическая сторона мира. Она не подчиняется коронам магов. Она не спрашивает разрешения у Правителей.

Морган шагнул к ней, но она не отступила. Наоборот — встала прямо, глядя ему в глаза.

– Я вижу, моя дорогая, что ты получила уже достаточно, чтобы стать проблемой, – хищно улыбаясь, Морган смотрел на её Венец, состоящий из наследия двух Первых.

— Венец Арканты, — сказала Николетта, и каждое её слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами по неподвижной глади, — не имеет отношения к твоему трону. Он не даёт права судить, казнить, объявлять войны. Он не делает меня Правительницей. Он делает меня Хранительницей.

— Хранительницей чего? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Равновесия, — ответила она.— Магия Арканты была разделена Первыми, а потом искажена, когда Аур убивал своих братьев и сестёр, забирая их силу. Великое Слияние, соединило магию заново, но не завершило. Венец, это последний ключ. Без него Слияние не будет полным.

— И что с того? — Морган скрестил руки на груди. Его золотая магия сгустилась вокруг него, как броня.

— А то, что магия бунтует, — она сделала шаг вперёд. Её серебристый свет ударил в его золотую стену, заставляя искриться. — Ты же чувствуешь это. Порталы открываются с трудом. Заклинания не всегда работают. Тени выходят за границы. Стихии сходят с ума. Это не просто так, Морган. Это магия Арканты требует завершения. Она требует соединить Венец, и подарить миру покой.

— И ты думаешь, что Венец даст тебе власть надо мной? — он шагнул к ней. Его голос стал низким, опасным.

— Я не хочу власти над тобой, — она решила не отступать. — Я хочу, чтобы мир не рухнул. Венец, это не корона Правителя. Это бремя. Тот, кто его принимает, становится не властелином, а слугой. Слугой равновесия. Слугой жизни, смерти, времени, судьбы, воли, знания и материи. Он не правит, он удерживает баланс. Не берёт, а отдаёт себя, соединяя все магии.

Николетта замолчала, но в тишине, которая наступила, был слышен только ветер, завывающий в колоннах. Он шагнул к ней, и она отступила, упёршись спиной в холодный постамент. Теперь он был так близко, что она чувствовала жар его тела, слышала его дыхание, видела каждую золотую искру на его коже.

— Ну, что ж! Видимо, время пришло! Ты должна узнать, что я приготовил для тебя, — прошептал он. Его голос стал зловеще низким, вкрадчивым. — Я умею ждать. Я умею терпеть. Я умею добиваться своего. И я получу тебя, Николетта. Не потому, что ты захочешь. А потому, что будешь хотеть меня, жадно, нестерпимо. Рано или поздно. Я сделаю так, что ты сама придёшь ко мне. Лекарство, для тебя, почти завершено. Требуется ещё немного времени.

— Никогда, — выдохнула она.

— Уже сейчас, — он провёл пальцем по её щеке, и она вздрогнула, но постамент не пускал. — Ты чувствуешь это, да? Наши магии… они не враждуют. Они тянутся друг к другу. Свет Аура и свет Элары. Материя и жизнь. Они созданы, чтобы быть вместе. Как и мы.

Николетта чувствовала это. Золотая магия, тяжёлая, плотная, окутывала её, и серебристый свет внутри неё не сопротивлялся — он тянулся, переплетался, искал соединения с ним, и предавал её. Это было противоестественно. Отвратительно. Но тело не вняло разуму.

— Ты не сможешь заставить меня, — прошептала она, ненавидя себя за дрожь в голосе. — Ты покупаешь женщин, Морган. Платишь им золотом, властью, обещаниями. А потом выбрасываешь, когда надоест.

— Ты права, — он наклонился. Его губы почти коснулись её уха. — Тебя нельзя купить. Тебя можно только завоевать. И я завоюю. Я сделаю так, что ты сама захочешь меня. Будешь умолять. Будешь ласкаться, как дикая кошка, нашедшая тёплое место. И ты даже не заметишь, когда это случится.