Венец Арканты

— Там перекусим, — отрезала Николетта, но, увидев выражение его морды, вздохнула и добавила: — Возьмём с собой лепёшек. Шот не обидится.

— Шот обижается на всё, — пробормотал Пуш, но спорить не стал, только вздохнул с видом мученика, которого не понимают в этом жестоком мире.

Она не стала открывать портал отсюда. Это было слишком рискованно, да и неизвестно, возможно ли это вообще. Асвеллор был отделён от Арканты завесой. Вместо этого Николетта вышла из мира Первых там же, где вошла, через камень Хранителя, и уже оттуда открыла портал в свои покои.

Серебристая Пика встретила её тишиной. Не той уютной, домашней тишиной, которую она помнила. А тяжёлой, давящей, словно сама Пика затаила дыхание, ожидая чего-то. Стены, знакомые до каждой трещины в камне, показались чужими. Слишком правильными, слишком спокойными. Словно кто-то нарисовал их заново, но забыл добавить жизни.

В отцовском кабинете на столе лежала раскрытая книга, рядом стояла чашка с остывшим чаем. Николетта провела пальцем по краю чашки, он был холодным. Значит, отец пил здесь несколько часов назад, а потом ушёл. Не дочитав, не допив. Это было не похоже на него.

— Он в малом зале Совета, — сказал Пуш, спрыгивая с плеча. — Я чувствую. И он не один.

— Лияр?

— Да. Они спорят. Твой отец... он злится. Очень.

Николетта кивнула и двинулась по коридору, стараясь ступать бесшумно. Пол под ногами был холодным, и холод этот поднимался всё выше, пробираясь под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Она толкнула тяжёлую дверь, и та открылась беззвучно, словно только и ждала её прихода.

Великий Торон сидел за столом, разложив перед собой свитки, которые, судя по смятым краям, он перечитывал уже не раз. Он выглядел так, словно не спал несколько ночей. Под глазами залегли тени, лицо заострилось, а на скулах играли желваки. Когда он увидел дочь, его лицо сначала вытянулось от изумления, а потом потемнело от гнева, такого тяжёлого, что воздух в зале сгустился.

— Николетта, — воскликнул он. Голос прозвучал так, что Пуш, который только что сидел на плече, мгновенно спрятался за её спину. — Где ты была? Ты должна быть в Центре. Твои занятия...

— Я пришла не за этим, — Николетта шагнула вперёд, чувствуя, как колотится сердце, но заставляя себя не отводить взгляд. — Папа, мне нужна Печать Элары.

Отец резко встал. Стул с грохотом отлетел назад. Он замер, глядя в сторону огромных окон, за которыми медленно плыл день, и Николетта видела, как он пытается взять себя в руки. Пытается, и не может.

— Откуда ты знаешь об этой книге? — спросил он наконец. Голос его был спокойным, слишком спокойным, как вода перед бурей. Но в нём появилось что-то, чего Николетта никогда не слышала. Страх.

— Алир сказал.

— Алир, — отец закрыл глаза. Его лицо на мгновение стало чужим, старым, измученным. — Страж Алира. Ты разбудила его, когда... — он не договорил, только провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую боль.

— Папа, мне нужна Печать. Первая из семи. Без неё я не смогу...

— Зачем? — он шагнул к ней, а в его глазах была такая боль, что у Николетты перехватило дыхание. — Что ты задумала, дочь? Почему ты не в Центре? Где ты была всё это время? И что это было во время Игр? Та сила, которая проснулась в тебе. Ты обязана научиться управлять ею! Она опасна!

— Я знаю, что она опасна, — тихо сказала Николетта. — Но я не могу рассказать тебе всего. Пока не могу.

— Не можешь или не хочешь? — он подошёл вплотную. Она увидела, как дрожат его руки. — Я твой отец, Николетта. Я имею право знать, куда идёт моя дочь. И во что она вляпалась.

— Я иду за Венцом, — сказала она, но слова эти повисли в воздухе, тяжёлые, как камни. — Чтобы пройти все Печати. Чтобы принять его.

— Венец? — отец отшатнулся, а в его глазах мелькнул такой ужас, что Николетта поняла, что этого не стоило говорить. — Ты не представляешь, о чём просишь. Это не игрушки, дочь. Венец — это бремя. Тот, кто принимает его, становится Хранителем Равновесия. И платит за это. Всегда.

— Чем платит? — спросила она, хотя уже знала ответ. Знала, но хотела услышать от него. Чтобы убедиться.

Отец обернулся. В его глазах стояли слёзы. Не те, что проливают при посторонних, а те, что копятся годами, чтобы выплеснуться в самый неподходящий момент.

— Собой, — прошептал он. — Своей жизнью. Своей свободой. Всем, что делает тебя тобой.

В дверях появилась Лияр. Она была в дорожном плаще, и по её лицу Николетта поняла, что она слышала достаточно. Верховная магиня стояла, опираясь плечом о косяк, и смотрела на брата с выражением, в котором смешались усталость и понимание.

— Торон, — сказала она тихо. — Ты не можешь запретить ей. Это её путь.

— Я могу! — рявкнул он. Его голос эхом разнёсся под сводами зала. — Я её отец! Я не позволю ей пожертвовать собой ради...

— Ради чего? — Лияр шагнула в зал. В её голосе появилась та твёрдость, которую Николетта знала по их тренировкам в Центре. — Ради мира? Ради будущего? Ради того, чтобы Арканта не повторила ошибок Первых? Ты сам учил меня, что долг Дому — выше личного. Ты сам говорил, что мы — не просто маги. Мы — хранители.

— Но не когда речь идёт о моей дочери! — он ударил кулаком по столу, и свитки разлетелись, закружились в воздухе уставшими птицами, а потом опали на пол, словно подстреленные.

Николетта стояла между ними, чувствуя, как внутри что-то сжимается — туго, до боли. Она знала, что отец прав в своём страхе. И знала, что Лияр права в своём понимании. Именно поэтому она решила показать им то, что обнаружила после ухода Алира. То, что поняла ещё вчера, глядя на звёзды Асвеллора.

— Папа, — сказала она тихо. — Я уже начала. Обратного пути нет.

Она подняла руку и коснулась волос. Те, кто смотрели внимательно, могли заметить, что там, где пряди падали на лоб, под ними мерцало тонкое, почти невесомое кольцо. Оно не было металлическим, скорее сотканным из света… Из того самого света, который она чувствовала в себе в Чёрных землях, когда её жизнь таяла под тяжестью оков. Оно опоясывало её голову, как нимб, но не сияло, а тихо, едва заметно пульсировало в такт её сердцу.

— Что это? — выдохнул отец. Его голос сорвался.

— Часть Венца Арканты, — сказала Николетта. — Первое кольцо. Я не знала, что оно во мне. Но проснулось только сейчас, когда я сказала «да», своему пути.

Отец смотрел на это кольцо-нимб, а в его глазах боролись страх, гордость, отчаяние и любовь. Такая огромная, что она, казалось, заполняла весь зал, не оставляя места ни для чего другого.

— Ты уже носишь её благословение, — прошептал он. — Или её проклятие.

— Ни то и ни другое, — Николетта подошла к нему и взяла за руку. Его пальцы были холодными и дрожали. — Это её завещание. И я должна его прочесть. Полностью. Не для мира, папа. Для себя. Чтобы понять, кто я есть. И кем должна стать.

Он молчал долго. Так долго, что Николетта начала слышать, как бьётся её собственное сердце, гулко, тяжело, как колокол на башне Алира. Потом он тяжело вздохнул, как вздыхают люди, которые сдаются не потому, что слабы, а потому, что поняли: бороться больше нельзя.

— Принеси книгу, — сказал он Лияр. Голос был глухим, но в нём больше не было злости. Только усталость. И надежда.

Фолиант в серебристом переплете оказался не таким, как Николетта ожидала. Это была не просто старая книга с пожелтевшими страницами. В её руках, она светилась, пульсировала тёплым, живым светом. Страницы, сотканные из чистого света, застывшего в форме текста, сами собой переворачивались, открывая слова, написанные на языке, который Николетта вдруг начала понимать.

И она поняла, что это не магия книги. Это её собственная кровь откликается. Её наследие. Её связь с той, кто создала Печать.

— Я оставлю вас, — сказала Лияр, выходя. — Торон, не мешай ей. Она должна услышать это одна.

Отец хотел возразить, но Николетта видела, как его пальцы сжались в кулаки, как напряглись плечи, после чего он смиренно вышел из зала.

Николетта открыла книгу, и едва её пальцы коснулись света страниц, как слова сами собой сложились в предложения, а предложения в историю. Ей не нужно было читать, слова вливались в неё, как вода в сухую землю, как свет в тёмную комнату. Как будто Элара говорила с ней напрямую, через тысячелетия, через смерть, через саму ткань бытия, которая держалась на её последнем дыхании.

– Я, обращаюсь к той, кто носит мою кровь и мою надежду. Ты родилась не для величия. Ты родилась для жизни. Для того, чтобы чувствовать, любить, ошибаться и вставать после падений. Не бойся своих ошибок. Они делают тебя живой. Меня называли богиней жизни, но я была просто той, кто отдавала. Я отдавала силу деревьям, чтобы они росли, и они выросли. Я отдавала дыхание зверям, чтобы они бегали, и они побежали. Я отдавала себя каждому живому существу, и в этом было моё счастье и моё предназначение. Аур ошибался. Сила, это то, чем делятся. Когда я умирала, я отдала последнее, что у меня было, — надежду. Надежду на то, что однажды появится тот, кто поймёт: жизнь не берут, её проживают. Ты не обязана спасать мир. Ты обязана только быть собой. Чувствовать. Любить. Выбирать. Даже если выбор будет страшным. Помни: я не проклинаю тебя своим даром. Я благословляю тебя своей смертью. Потому что смерть — это не конец. Это часть жизни. Как смена дня и ночи. Живи, дитя моё. Живи так, как я не смогла. И пусть твоя жизнь станет моим последним даром этому миру.

Страницы книги вспыхнули серебристым светом и начали превращаться в пепел, но пепел этот не падал на пол. Он поднимался вверх, кружился, сплетался в причудливые узоры и втягивался в кольцо-нимб на голове Николетты. Она чувствовала, как что-то меняется внутри неё. Не сила, нет. Понимание. Спокойствие. Принятие. Элара не требовала от неё жертв. Она просила только одного, жить. По-настоящему. Без страха. Без оглядки на чужие ожидания.

Когда последний лист истаял, в воздухе повис прозрачный камень. Он был чист, как слеза, и в нём, если присмотреться, можно было увидеть бесконечное движение — смену дня и ночи, рост деревьев, бег зверей, смену поколений. Вся жизнь Арканты, заключённая в крошечную каплю.

Камень медленно опустился и встал в кольцо-нимб, заняв своё место. Первый камень Венца Арканты пульсировал в такт её сердцу, и Николетта чувствовала, как что-то тяжёлое, но правильное опускается на её плечи.

Она открыла глаза. Отец смотрел на неё, а в его взгляде больше не было страха. Только гордость. И тихая, бесконечная любовь, которая не требует слов.

— Ты вернёшься? — тихо спросил он.

— Я должна, — ответила Николетта. — Ещё шесть Печатей.

— Я не буду тебя останавливать, — он подошёл и обнял её, крепко, как в детстве, когда она падала с лошади или боялась грозы. — Но знай: я всегда рядом. Что бы ни случилось. Где бы ты ни была. Я буду ждать.

Она кивнула, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но заставляя себя не плакать.

— Папа, где Дима?

— В своих горах, — отец усмехнулся. В этой усмешке Николетта услышала что-то новое, не боль, а скорее облегчение. — Строит катки, рестораны, горнолыжные трассы. Говорит, что маги несчастные люди и им нужны развлечения. Лияр просила оставить мальчика в покое. У него своя миссия — напоминать магам, что есть жизнь за пределами магии.

— Лияр права, — Николетта улыбнулась. — Пусть строит. Ему это нужно. Ему нужно что-то своё. Передавай привет маме.

Она поцеловала отца в щёку, колючую, небритую, и шагнула к порталу, который уже разгорался белым светом за её спиной.

Вернулась она в Асвеллор в разгаре дня, когда споры местных существ набирали обороты, судя по крикам. Небо было необычно голубым, с розовыми прожилками, а водопады светились изнутри, как огромные светильники.

Пуш носился по поляне, взбудораженный встречей с сородичами, а Николетта сидела на крыльце своего маленького домика и смотрела, как светящиеся нити моста ведущего к архихонтам меняют свой цвет.

Кольцо на её голове теперь светилось уверенно, ровно, спокойно. В нём мерцал прозрачный камень, первый из семи. Она коснулась его пальцами, и он отозвался теплом, не обжигающим, а уютным, как руки матери.

— Ну что, — сказал Пуш, запрыгивая к ней на колени и сворачиваясь клубком. — Первая Печать пройдена.

— Пройдена, — кивнула Николетта. — Осталось шесть.

— А ты не боишься?

Она посмотрела на водопад, на далёкие огни Асвеллора, этого странного, тёплого, живого мира, который стал её убежищем и её испытанием.

— Боюсь, — призналась она. — Но теперь я знаю, что страх, это тоже часть жизни. Элара это понимала.

— И что она тебе сказала? — спросил Пуш. В его голосе не было любопытства, только потребность понять.

— Сказала, что я не обязана спасать мир, — Николетта улыбнулась, глядя, как далеко внизу, в долине, корвиты зажигают свои огни. — Сказала, что я обязана просто быть собой.

— И это всё?

— И это всё, — она погладила его по тёплой шерсти, и он зажмурился от удовольствия. — Иногда этого достаточно.

Пуш вздохнул, устраиваясь поудобнее.

— Тогда завтра ищем вторую Печать?

— Завтра, — кивнула Николетта. — А сегодня, отдыхаем.

Она закрыла глаза. В кольце мерцал прозрачный камень, напоминая о том, что путь только начинается. Но теперь она знала, что идёт не одна. И что даже богини когда-то боялись, ошибались и плакали. И это делало их живыми. Как и её.

Где-то внизу, у котлов, Шот ругался с корвитами, доказывая, что его похлёбка должна вариться ровно столько, сколько он сказал, и ни минутой меньше. Где-то на мосту кто-то прыгал, а Форил кричал, что в следующий раз чинить не будет, и пусть все проваливаются в пропасть. Где-то в озере люминессы переливались радужным светом, наблюдая за небом.

Над Асвеллором медленно зажигались звёзды, не такие, как в Арканте, а ближе, крупнее, словно кто-то развесил светильники на самой крыше мира. И это было красиво. По-настоящему.

ГЛАВА 3. ТЕНИ, ТУДА НЕ ПРОХОДЯТ

Локри не спал третьи сутки. Это не было для него проблемой. Глава Сумеречного Дома мог обходиться без сна дольше, чем любой маг Арканты, если того требовали обстоятельства. Сейчас требовали.

Каждую ночь он закрывал глаза и видел её лицо, в тот момент, когда портал смыкался, а его пальцы соскальзывали с её запястья, оставляя на коже огненный след, который, как он знал, уже исчез, но который он всё ещё чувствовал.

Он стоял в центре зала теней, самого глубокого зала Сумеречной Пики, где даже в полдень царил полумрак, а стены были покрыты чёрным мрамором, впитывающим свет. Вокруг него клубились тени, послушные, привычные, сотканные из той самой тьмы, которая текла в его крови. Локри поднял руку, и тени послушно потянулись к нему, сплетаясь в плотный кокон.

— Найдите её, — приказал он. — Найдите путь в Асвеллор.

Тени дрогнули, заструились, устремились вверх, к потолку, где сходились в тёмную воронку. Локри чувствовал, как они прощупывают границы реальности, скользят по щелям между мирами, туда, где даже свет не проникает. Тени были везде. Тени могли всё.

Воронка сжалась, лопнула, и тени опали на пол, как мёртвые листья. Локри замер. Он ждал. Но ничего не менялось. Он попробовал снова, глубже, сильнее, вкладывая в приказ всю свою волю, всю ярость, всю боль, которая копилась внутри с того момента, как портал унёс её. Тени взметнулись, заметались, ударились в стены, в потолок, в пол, и снова опали. Бессильные. Слепые.

— Этого не может быть, — удивлённо прошептал Локри. В его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на отчаяние.

Он вышел из зала теней и направился вниз. Туда, где под Сумеречной Пикой, глубоко в недрах Магической Башни, пульсировала Колыбель, источник всей магии Арканты.

Путь в Колыбель был долгим. Локри шёл по коридорам, которые помнили ещё первых архимагов, мимо статуй, чьи каменные глаза, казалось, провожали его с укором. Воздух становился плотнее, тяжелее, пропитанный тысячелетней магией, которая здесь, у самого источника, была живой.

Он спустился в огромный каменный зал, где над гладью подземного озера парил свет. Колыбель выглядела так же, как всегда, как тысячи лет. Идеально круглая, без единой ряби, вода в ней была не водой, а чистым светом, застывшим в жидкой форме. От неё исходило тепло, которое чувствовалось даже на расстоянии, и тихий, ровный гул, похожий на дыхание спящего зверя.

Локри опустился коленями на каменный выступ, нависающий над водой. Тени вокруг него сжались, притихли. Здесь, у источника, даже они вели себя тише обычного.

— Я знаю, что ты меня слышишь, — уверенно сказал он. Голос эхом разнёсся под сводами пещеры, отражаясь от стен, возвращаясь искажённым, чужим. — Я знаю, что ты видишь всё. Где она? Как мне пройти туда?

Магия молчала. Свет в Колыбели пульсировал ровно, спокойно, не реагируя на его слова.

— Я не прошу у тебя силы, — Локри сжал кулаки. — Я не прошу власти. Я прошу только дорогу. К ней.

В ответ стояла тишина. Только капли воды падали где-то в глубине, отсчитывая время, которое он терял здесь, пока она была там, одна, среди чужих существ, в мире, о котором никто ничего не знал.

— Ты отказываешь мне, — сказал он. В его голосе появилась злость. — Я служил тебе. Моя тьма питала твою глубину. Мои тени защищали твои границы. И ты отказываешь мне?

Свет в Колыбели дрогнул. На секунду, всего на секунду, вода потемнела, а в её глубине Локри увидел отражение. Не своё. Её. Николетта стояла на краю обрыва, смотрела на водопад. Ветер развевал её каштановые волосы. Она счастливо улыбалась. Не ему, кому-то, кого он не видел, кому-то, кто был рядом с ней. И в этой улыбке было столько света, что у Локри перехватило дыхание.

Изображение исчезло. Вода снова стала светом, ровным, спокойным, безмолвным.

— Ты показываешь мне её, но не даёшь дороги, — Локри поднялся. Тени вокруг него взметнулись, заметались, ударяясь о стены пещеры. — Зачем? Чтобы я сходил с ума? Чтобы я знал, что она там, но не мог быть рядом?

Он ударил кулаком по камню, и мрамор треснул, разлетелся мелкими осколками, которые с тихим звоном упали в воду. Колыбель даже не вздрогнула.

— Я найду путь сам, — сказал Локри, поворачиваясь к выходу. — Даже если мне придётся разорвать этот мир на части.

Он ушёл, а тени потянулись за ним, оставляя Колыбель в её вечном, безмолвном покое.

Пока Локри пытался пробить невидимую стену, отделяющую его от Николетты, в Золотом Дворце царило другое отчаяние, более суетливое, более раздраженное, но не менее глубокое.

Морган сидел в кресле, которое его предки называли троном, и слушал доклады. Их было много, и все они были одинаково бесполезны.

— На восточных границах ничего, — докладывал первый шпион, низкорослый тип в сером плаще, чьё лицо тонуло в капюшоне. — Портовые города не видели её. Магические станции не регистрировали её перемещений.

— На западных землях тоже, — добавил второй, более упитанный, с лицом, которое легко терялось в любой толпе. — Серебристая Пика молчит. Великий Торон не выходит на связь, но слуги говорят, что он заперся в кабинете. Один. Верховная магиня Лияр тоже там. А Николетты нет.

— В Центре Магических Искусств её не было с тех пор, как она ушла, — отчитался третий, самый юркий, с бегающими, хитрыми глазами. — Преподаватели ничего не знают. Студенты, тем более. Соседка по комнате, Рина, говорит, что она уехала домой, но куда, этого она не знает.

— Уехала домой, — повторил Морган. В его голосе послышалось что-то, от чего все три шпиона синхронно сглотнули. — Домой. На Землю. И вы не можете её найти.

— Правитель, — первый шпион сделал шаг вперёд, — Земля, это другой мир. Наши методы там не работают. Мы можем отслеживать порталы, но если она открыла переход не через официальные каналы...

— Я знаю, что она открыла переход не через официальные каналы, — Морган подался вперёд, а свет в зале стал ярче и тяжелее. — Я чувствую, что она нашла путь туда, куда не ступала нога мага. Я уверен, что она сейчас в моей Арканте, но это недоступное нам место. И я хочу знать, как... Как она туда попала? Как мне туда попасть? Как я могу её вернуть?

Шпионы переглянулись. Второй, тот, что с лицом-невидимкой, осмелился подать голос:

— Правитель. Возможно, леди Николетта из Серебристой Пики не хочет, чтобы её нашли?

Морган посмотрел на него. Всего секунду. Этого хватило, чтобы шпион побледнел и попятился.

— Найти её, — сказал Морган. В его голосе не было сомнений, зато он тонул в ярости. — Используйте всё. Магию, подкуп, связи, угрозы. Переверните Арканту. Найдите тех, кто знает где она. Найдите её. Живой.

— А если она не захочет возвращаться? — спросил третий шпион, самый юркий, но, видимо, не самый умный.

— Тогда вы приведёте её силой, — Морган встал, и трон за его спиной вспыхнул золотым сиянием. — Она должна быть здесь. И она будет здесь. Даже если мне придётся сжечь этот мир, чтобы её вернуть.

Шпионы растворились в воздухе быстрее, чем тени Локри. Морган остался один. Он подошёл к карте, висевшей на стене, и провёл рукой по пустому пространству за горами. Там, где не было ничего. Или было всё.

— Где ты, Николетта? — прошептал он. — И почему ты не приняла меня? Магии наших Домов никогда не спорили между собой.

Карта молчала. Но Морган знал, что сама Николетта ответит ему за всё. Рано или поздно. Он заставит.

В Асвеллоре она проснулась от того, что кто-то тронул её за нос. Николетта открыла глаза. На подушке, свернувшись калачиком, сидел Шу. Крошечный элари с шерстью цвета утреннего тумана, и смотрел на неё с выражением крайнего нетерпения.

— Ты долго спишь, большая, — сказал он. — Шот уже всё сварил, а ты спишь.

— Который час? — спросила Николетта, садясь.

— Времени много, — Шу пожал плечами. — Но еда стынет. А Шот говорит, что еда, которая стынет, это преступление против него. И против корвитов. А корвиты — народ мирный, но когда их еда пропадает...

— Иду, иду, — Николетта натянула штаны и своё любимое худи, сунула ноги в башмаки, и выскочила на улицу.

Пуш уже ждал у котла, уминая вторую миску. Шот, главный корвит, сидел рядом и смотрел на Николетту с укоризной.

— Проспала, — констатировал он. — А говорила, что готова к Печатям.

— Я готова, — Николетта взяла миску. — Просто не знала, что в Асвеллоре завтрак в шесть утра.

— В Асвеллоре завтрак всегда, — Шот налил ей похлёбку из рыбы. — Если ты голоден. А если нет, то это повод накормить тебя, как только проголодаешься. Таков закон корвитов.

— Суровый закон, — заметила Николетта, делая глоток.

— Зато справедливый, — Шот подмигнул.

Они ели молча, глядя на водопад, который в утреннем свете переливался всеми цветами радуги. Где-то вдалеке корвиты чинили очередной мост, и их ругань звучала почти музыкально.

— Николетта, — сказал Пуш, отодвигая пустую миску. — Ты думала о том, где искать вторую Печать?

Она кивнула.

— Я готова, — Николетта встала. — Пуш, мы идём знакомиться с местными землями Первых.

— А завтрак? — жалобно спросил Пуш.

— Ты уже съел две миски.

— Это был первый завтрак. Второй будет через час.

Николетта закатила глаза, но улыбнулась.

— Успеем. По дороге перекусим.

Она подошла к краю обрыва, где открывался вид на долину, на парящие скалы, на мосты из света, на мир, который принял её. И подумала о том, кто ждёт её там, за гранью Асвеллора. Тоска начинала разъедать внутри, требуя встретиться с ним.

— Я вернусь, — прошептала она ветру.

Ветер подхватил её слова и унёс вверх, к облакам, к звёздам, которые днём были не видны, но знали всё.

А где-то далеко, в Сумеречной Пике, Локри смотрел на ту же долину, которую видел только в отражении Колыбели, и ждал. Ждал, когда тени подскажут ему путь. Или когда он сам найдёт его. Любой ценой.

ГЛАВА 4. ВРЕМЯ, КОТОРОЕ ПОМНИТ

Утро в Асвеллоре было похоже на утро в мире, который не читал учебников по физике, но очень любил красоту. Солнце не вставало из-за горизонта. Оно просто становилось ярче, и парящие скалы начинали светиться изнутри, как огромные фонари, развешанные между облаками. Водопады звенели на разные голоса, а где-то в долине корвиты уже ругались, чиня очередной мост, который кто-то сломал, прыгая с утёса. Судя по интонациям, сегодняшний мост был особенно дорог чинившему, а прыгун, особенно тупым.

— Я ему говорил! — донёсся возмущённый вопль Форила. — Я говорил: не прыгай, мост новый! А он: «А я проверю»! Проверил, демоны его раздери!

Николетта усмехнулась и повернулась к карте, которую нарисовал для неё старый элари. Карта была странной. Линии на ней двигались, меняли цвет, а некоторые участки исчезали и появлялись снова, словно не могли определиться, существовать им или нет. Один угол карты вообще показывал какую-то кухню корвитов, и там что-то аппетитно дымилось.

— Это бесполезно, — сказала она, поворачивая карту так и сяк. — Здесь написано, что Земли Первых находятся за водопадом. Но там скала.