Флешбэк

— Кирилл, пойдем танцевать!

Услышав впервые из её уст своё имя, а не фамилию, даже не уяснив смысла сказанных слов, Кирилл сначала побледнел так, что побелели даже губы, а потом понял, что она сказала; его щёки загорелись безобразным ярким румянцем, который он особенно ненавидел. Кирилл с трудом поднялся на ноги, но Аля уже тянула его за рукав в самый центр ещё пустой площадки, расчищенной для дискотеки.

Он застыл, одеревенел, три года занятий бальными танцами канули в небытие: Кирилл с трудом передвигал негнущиеся конечности, не видел ничего и не слышал, лишь чувствовал её дыхание на своей груди и ощущал пульсирующими кончиками пальцев выступающую косточку лопатки на её спине. Ему казалось, что от Али исходит жар, ее энергия, он ощущал это почти не дотрагивающейся до ее спины ладонью, было страшно вот так просто прикоснуться к ней, но постепенно эта ее магия, она проникала в него, такого холодного, замерзшего от ужаса, от необыкновенной неловкости, и Кирилл теплел. Он стал двигаться увереннее, даже смог изобразить несколько элегантных па, вполне умело развернул ее, когда они чуть было не столкнулись с другой парой и заметил, уже отворачиваясь, удивленный взгляд кого-то из одноклассников.

Кирилл был безмерно счастлив уже одними тактильными ощущениями, жадно впитывал, старался запомнить всё до мельчайших подробностей: как соскальзывали его ладони с гладкой ткани её футболки, как непослушный завиток тщательно разобранных на аккуратные спирали волос щекотал его шею. Он не видел её лица — она опустила голову — и, к счастью, не замечал, как она с тоской посматривает на часы. Для Кирилла время остановилось, бесконечность была прекрасна.

— А ты неплохо танцуешь... оказывается! — сказала Аля и подняла на него взгляд. Ее лицо было слишком близко, глаза потемнели в полумраке кабинета литературы. Кириллу казалось, что он сейчас взорвется от переизбытка эмоций, он готов был схватить ее и взлететь, он был уверен, что умеет летать. И он забыл, что, кажется, боялся с ней говорить.

— Это стыдно вспомнить, но я занимался бальными танцами, целых три года.

Она удивленно подняла брови:

— Ты? Танцами?

— Ага, мама заставила, все пыталась излечить меня от неуклюжести.

— А я вот так и осталась неуклюжей! Всегда мечтала научиться танцевать, но, кажется, мне это недоступно. Хотя… нужно включить это в планы, думаю, если упереться, то даже у меня получится.

— У тебя все получится! — Кирилл был уверен, а сам с восторгом подумал, что Аля призналась в своем изъяне без стеснения, просто, и ее недостаток тут же превратился в необыкновенное достоинство, только она так умела.

— Подожди. — Кирилл уже видел, что ее глаза стали хитрыми, она улыбалась. — А ты носил эти обтягивающие брючки, рубашку с открытой грудью и тебе делали зализон на зигзагообразный пробор?

— Кажется, моей партнерше такое делали, мне просто зализон, — пошутил он, Алина насмешка не была обидной, это и Кириллу показалось забавным.

Пока они смеялись, мелодия закончилась, Кирилл с сожалением опустил руки, отвел Алю к ряду стульев, где ее встретили хихикающие подружки. Потом устроили игры, что-то необыкновенно глупое, бегали вокруг стульев, кто-то обязательно падал, Кирилл хотел отсидеться, но Аля велела участвовать. Пили чай с тортами, Кирилл ненавидел торты с масляным кремом, но было приказано есть, и он ел, целых два куска, Аля подливала чай. Потом снова включили музыку.

— Мы не договорили, — сказала Аля, и они пошли танцевать. Обсуждали звездное небо, несомненно присутствующее где-то за отражающими танцующие силуэты стеклами и плотными тучами, нависшими над светящейся всеми окнами школой. Аля утверждала, что в Москве не видно Большой Медведицы, Кирилл пытался спорить. Потом выясняли, кто из них больше соответствует гороскопу, это уже когда танец закончился и присели передохнуть. Кириллу было на удивление легко с Алей, он даже почти не краснел, когда она задавала ему очередной глупый вопрос, и в какой-то момент, по-настоящему увлёкшись беседой, придвинулся к ней ближе, чтобы сквозь грохот музыки она смогла его расслышать. Кирилл чувствовал, что ей действительно интересно, и это воодушевляло его красноречие.

Брошенный без внимания Макс пытался участвовать в разговоре, Кирилл незаметно потеснил его. Включили музыку и объявили последний танец, Кирилл, все еще блокируя телодвижения Макса, протянул Але руку. Она вложила свои пальцы в его ладонь и грациозно поднялась, Кирилл боролся с искушением дотронуться до ее волос губами, Аля прислонилась лбом к его плечу. Кирилл старался двигаться как можно более плавно, плечо горело, и тепло проникало в каждую клеточку обалдевшего от счастья организма. Аля подняла голову, она смотрела ему в глаза, Кириллу казалось, что его затягивает в их воронку, с каждой секундой он приближался к своей погибели. Безвозвратно.

Повисла пауза, он вновь потерял уверенность, боялся упустить ее, уже такую близкую. Она стала серьезна, сказала, что не хочет идти домой, пожаловалась на родителей, он знал, что это приемная семья, все уже знали, но это также было ее достоинством. Але казалось, что эти люди, приемные родители, ее используют.

— На самом деле я им совершенно не нужна! Они все в своей работе! Мы с бабушкой жили совершенно по-другому, здесь все не так! Иногда я думаю, мне было бы лучше там, в интернате. Я бы приспособилась. По крайней мере я бы сама решала, что мне хорошо, а что плохо.

Кирилл кивал, он боялся спугнуть момент и старался как можно тише дышать. Она не обращала на него внимания, она завелась, разглагольствовала, размахивая свободной рукой:

— Понимаешь, я могу называть их папа и мама, я и называю их так, но не чувствую ничего при этом, ничего особенного. Мне все равно, произношу я эти слова или нет. Ничего не ощущаю... — Она помолчала, у Кирилла остановилось сердце, ему показалось, что она сейчас заплачет. Но Аля решительным движением смахнула с лица непослушную прядь.

— Вот ты, что ты чувствуешь к родителям?

Она застала его врасплох, Кирилл не сразу сообразил, что ей нужен ответ.

— Ильин!

— Чувствую... — пролепетал он. Кирилл не знал, что сказать, он не умел выражать свои эмоции словами, даже про себя, не то что вслух.

— Ну ты, вот когда это произносишь, ты что чувствуешь?

— Не знаю... наверное, что они мои родители, папа и мама...

— Вот! А я этого не чувствую. Совсем. Называть называю, но не по-настоящему, как будто вру. Понимаешь?

Кирилл не понимал, слова как-то плохо проникали в мозг, голова совсем отупела, он находился в непонятной для себя эйфории и мечтал, чтобы танец длился вечно. Кирилл уяснил только одно: Але нужна его поддержка, его защита. Он хотел закрыть ее собой, уберечь от внешнего воздействия, от этих людей, которые реализуют какие-то свои амбиции, приютив сироту, которые манипулируют ею; сострадание переполняло Кирилла, он еле сдержался, чтобы не прижать Алю крепче.

Кирилл наклонился к ней, держал ее уверенней, Аля подняла к нему лицо, ее глаза казались совсем темными. Музыка звучала где-то вдалеке. Блики от зеркального шара запутались в медных волосах. Ее рука лежала в окрепшей ладони Кирилла, другой Аля полуобняла его за шею, проскользнув пальцами за ворот рубашки, он до сих пор чувствует их тепло. Кириллу показалось, в ее глазах блеснули слезы, сердце разрывалось от нежности и любви. Наклоняясь к ее лицу, он уже ничего не видел, только чувствовал Алино дыхание, горячее, неровное дыхание на своих губах. Все ближе. Зажегся свет. Музыка уже не играла. Объявили конец праздника.

Аля охнула, вырвалась из его рук и убежала в распахнутую на обе створки дверь — вносили парты из холла. Убежала куда-то в темноту школьного коридора, навстречу силуэту, четко очерченному на фоне окна, Кирилл не придал этому значения, он слышал только пьянящий звон недавнего счастья, помнил только ее лицо.

Кириллу вручили пакеты с мусором, он поплелся через боковую дверь к контейнеру. В классе смеялись, расставляли парты, искали свою одежду, кто-то кричал в коридор, чтобы подождали, не уходили. Он вернулся в опустевший класс, никого не было, Нина Федоровна ждала его, чтобы запереть кабинет. Кирилл шёл домой, разбрызгивая холодные лужи, позабыв надеть шапку, в распахнутой куртке, но мама почему-то его не ругала, а может, и ругала, только он не заметил.

В ту ночь Кирилл даже и не пытался заснуть. Лежал, не раздеваясь, боялся расплескать переполнявшие его чувства, старался сохранить бесценные моменты. В голове звучала последняя мелодия. Кирилл упрямо таращился в потолок, задыхаясь от счастья и в темноте его подсознания маячил на фоне окна, подсвеченного фонарем с улицы, жестко очерченный широкоплечий силуэт.

Под утро Кирилл всё же задремал и, проснувшись от звонка будильника, уже не ощущал прежней эйфории. Ему было плохо, очень плохо. «Интересно, именно так себя ощущаешь, когда похмелье?» — подумал Кирилл, потому что вчера он точно был сильно пьян, и в пьяном бреду ему привиделось то, чего не могло быть в действительности. Он должен пойти в школу, увидеть Алю вновь и убедиться, что всё было наяву. Кириллу стало страшно.

Родители ещё спали. Хлебнув холодного чаю, Кирилл потихоньку выскользнул из квартиры и поплёлся в школу. Субботнее утро было на редкость гадкое, сырое, серое. Грязный снег, подтаявший накануне, за ночь схватился жёсткой корочкой. Было скользко, ветер пронизывал насквозь. Пришлось мобилизовать все свои силы, это почти удалось, и, входя в класс, Кирилл чувствовал себя практически здоровым.

А всё оказалось так просто и, наверное, предсказуемо: Аля его не заметила. Пришла ровно за минуту до звонка, мрачная, немного бледная, с непривычно приглаженными, заплетёнными в тугую косу волосами. Плюхнулась на стул, бросила под ноги рюкзак, звонко шлёпнула тетрадкой и глухо — учебником. Кирилл весь урок просидел, не шелохнувшись, боясь поднять слезящиеся глаза и стараясь как можно тише дышать. Он не слышал неутихающего шепота вокруг, не реагировал на подколы девчонок и насмешки ребят. Да, конечно, и бледность, и припухшие веки, и её рассеянность, и непривычно тихое, так не свойственное ей поведение. Всё это не имело никакого отношения к тому, что вчера происходило в их классе.

4

Кирилл

Жужжание телефона невыносимо, где-то под диваном, Кирилл забросил его туда. Он отчаянно не хотел слышать этот звук, не хотел отвечать, отказывался возвращаться из своих воспоминаний.

Телефон не унимался, прыгал по полу, придется встать, чтобы отыскать его. Кирилл попытался подняться, но тут же вновь упал на подушку и был вынужден ждать, пока утихнет круговерть внезапно возникших из сумрака предметов, остатков дрёмы и полуистлевших ощущений. Но его не хотят оставить в покое, опять звонят, да, он знает: ждут на приладку, без него не смогут справиться, он должен ехать в типографию прямо сейчас. Кирилл нащупал телефон, ответил на все десять сообщений и поплелся в душ.

Горячая вода обжигала кожу. Кирилл заметил, что слишком сильно открутил кран, только когда от скопившегося пара стало трудно дышать — совсем как в детстве, когда он, мучимый жестокой болью в груди (мама думала, что в лёгких, а на самом деле — в душе), три недели почти умирал.

К маминому удовольствию, в конце года Алю забрали из школы и перевели в МИДовский интернат. Как Кирилл оканчивал школу, учился в институте — было не важно. Без неё всё было не важно, без нее он не жил — существовал, держался только воспоминаниями об Але. Он сбежал от родителей сразу после выпускного, поступил в полиграфический в Питере, но потом умер отец, и им с сестрой стоило больших усилий привести в чувство маму. Кирилл вернулся домой, начал работать в той самой типографии. Далее много всякого было — глупо, и вспоминать не стоит. Затем всё как-то потихоньку наладилось, и в последние годы Кирилл ощущал себя почти нормально. Работал без выходных и перерывов на обед, пять лет не был в отпуске — не мог оставить своё разросшееся полиграфическое производство. Или не хотел остаться наедине со своими мыслями.

Старое зеркало, облупившееся по краям, запотело. Кирилл провёл по его поверхности раскрасневшейся ладонью и расчистил небольшое окошко, чтобы разглядеть свою физиономию, но зеркало запотевало вновь. Правильно, нечего. Его лицо за эти годы практически не изменилось, не приобрело ни цвета, ни индивидуальности: он по-прежнему ощущал себя бесцветным богомолом, сливающимся с окружающей средой. Волосы отросли слишком, падали на глаза, он ненавидел свои светлые ресницы, бледную кожу, унылое вытянутое лицо.

— Ну что, — сказал он вслух, — это то, о чем ты мечтал? Этого хотел? Чтобы она увидела, чтобы она узнала, какой ты неудачник? Разве такой был план?

***

Вечерний город сиял яркими огнями, тротуары отдыхали от наплыва пешеходов; в метро в пустых вагонах в центр засыпали редкие пассажиры. Кирилл, стоя у закрытой двери, почти смог погрузиться в привычные дорожные размышления. Он просчитывал, получится ли за ночь отпечатать весь заказ, как долго будет сохнуть краска, как всё же попытаться выкроить денег на покупку нового оборудования — позабыв о своих подтвержденных подозрениях, ведь теперь вся эта суета, кажется, не имеет смысла.

В типографии, окунувшись в рабочую атмосферу, среди вороха обрезков, рулонов бумаги, под стоны старой офсетной машины он, казалось, совершенно переключился.

— Кирилл, ничего не получится, нужно сказать заказчику, посмотри. — Игорь шёл за ним с печатным листом в руках, демонстрируя ещё свежий оттиск. Кирилл лишь мельком взглянул на лист, он еще с порога понял, что там увидит.

— Я говорил, будем печатать на цифре!

— На цифре не получится точно!

— Этот заказ будем печатать на цифре! — Кирилл не дрогнул под чуть мутным взглядом Игоря.

— Но мы вывели пленки!

— И?

— Я же говорил, не нужно соглашаться на бежевый цвет! Видишь, полосит…

— Я, к сожалению, вижу еще кое-что…

Когда Игорь деланно-сосредоточенно вглядывался в печатный лист, словно видел его впервые, Кирилл обреченно отметил, что как актер тот бездарен. Да, печатник все заметил и, как это водится, хотел бы пропустить. Кирилл разозлился, вскипел мгновенно, только представив, что бы произошло тогда — мало того, что старая машина не могла выдать нужное качество, еще и слетел градиент! Двести отчетов, по шестьдесят четыре полосы, которые чуть было не напечатали, а напечатали бы, если бы Кирилл не велел дождаться его… В голове не укладывалось, как можно допустить такое!

— На сегодня ты свободен! — стиснув зубы прошипел Кирилл, ему казалось, он сейчас готов убить кого-нибудь. Вот, например, его, Игоря, от которого совершенно отчетливо пахло армянским коньяком. Тем самым, что оставался в кабинете Кирилла с последнего праздника.

Уже было не до рефлексии, не до отчаяния, которое так прочно поселилось в нем, нужно действовать, и Кирилл, окунувшись в процесс, совершенно позабыл все, что произошло с ним всего несколько часов назад.

Этот заказ был важен, заказчик — их ключевой клиент, без него они пропадут. Весь коллектив центрального офиса и типографии трудился над этими годовыми отчетами: почти два месяца ушло на верстку, перекроенную множество раз, потому что чуть ли не ежедневно заказчик вносил какие-то изменения, добавлял главы, графики, таблицы, а под конец потребовал поменять цветовое оформление, уже после подписания макета в тираж — «просто приняли такое решение». Наконец добрались до тиражирования, но печатник решил, несмотря на приказ Кирилла, втихаря отпечатать на аналоговой машине вместо цифровой, с которой он пока не освоился, и вот только теперь выяснилось, что еще и градиент слетел, и вместо нарастающей в две стороны плашки получилась, неровно затухающая где-то на середине пути, комета.

Время поджимало, никто не будет переносить совет директоров, отчеты нужны через два дня! Размышлять некогда, бог с ними, с дополнительными расходами, Кирилл распорядился готовить цифровую машину, несмотря на скепсис печатника, но Кирилл уверен, что справится. Сам. Он вытеснил Игоря из цеха и помчался к дизайнерам, следить за коварным градиентом.

И вот макет к печати готов, техника заряжена, наконец-то на сто первом оттиске удалось получить тот самый бежевый цвет, наверное, самый нелюбимый цвет для любой печатной машины; и именно тогда, чтобы больше ничего не пропустить, Петрович включил дополнительный свет.

Он просто повернул допотопный выключатель и запустил фейерверк. Сначала заискрил потолок, потом, к счастью быстро, выключился автомат и это спасло типографию от пожара. Когда осыпались искры во внезапную темноту, именно тогда, кажется даже через паузу — все успели сделать облегченный вдох после стрессовой задержки дыхания, — тогда новенький ризограф, который спокойно тиражировал этикетки для булочек, выпустив облачко озонового дыма, последний раз мигнул зелёными кнопками и погас навсегда. А с ним и старый, но ещё вполне пригодный плоттер и пара компьютеров вместе с источником бесперебойного питания. Цифровая машина, увлеченно штампующая злосчастный тираж, остановилась не сразу, она издала душераздирающий стон, переходящий в скрежет обиженных валов, безбожно сминающих ценные листы плотной дизайнерской бумаги, смазывающих непросохший текст, разбрызгивающих краску, восемьдесят евро за банку.

— Всем спокойно! — раздался в темноте голос Кирилла. — Это всего лишь короткое замыкание! Сейчас все поправим!

«Наверное…» — прибавил он про себя, с ужасом осознавая, что по цеху расползается запах паленой резины.

***

Когда явилась Людмила, Кирилл не сразу вспомнил, что вызвал ее сам, все забыл, был слишком увлечен борьбой, в сложной ситуации он чувствовал себя комфортно и, решая проблемы одну за другой, испытывал удовлетворение победителя. Но уже десять, на пороге стоит Людмила, она впустила в кабинет и сквозняк, и весь так удачно забытый вчерашний день. Издалека было видно, что она тщательно готовилась к встрече — одна облегающая и неприлично короткая юбка чего стоила, не говоря уже о, как предполагалось, соблазнительно полуобнаженной груди! Кирилл только тоскливо вздохнул и, пропустив Людмилу, интенсивно виляющую бёдрами, как проститутка на Ярославке, вперёд себя в кабинет, на всякий случай оставил дверь открытой. С такой опасно оставаться наедине в тесном помещении, тем более разыгравшийся ветерок сможет хоть немного отбить удушливый аромат духов Людмилы.

Люда, справедливо полагающая, что главная защита — это нападение, яростно ринулась в атаку, и если бы Кирилл за пару лет совместной работы не научился предугадывать все её действия наперёд, то, наверное, растерялся бы от такого напора. Он дал ей высказаться и, когда через несколько минут эмоционального монолога, не встретив возражений, она так же внезапно умолкла, Кирилл, понимая, что спорить и выяснять отношения с ней бесполезно, неожиданно даже для самого себя (что уж говорить о Людмиле) сказал:

— Люда, пиши заявление. Можешь отработать две недели здесь, в центральном офисе, а можешь быть свободна прямо сейчас. Передашь все текущие дела Андрею. Только есть одно условие: ты вернёшь двадцать одну недостающую квитанцию. Иначе мне придётся объясняться с налоговой, то есть, рассказать им всё, как оно было. Тогда к тебе могут быть претензии...

— Ты не понимаешь! — возмутилась Людмила. — Тебе хорошо рассуждать, ты-то себе премии регулярно выписываешь! А мне жить негде! Мне нужна квартира! Я не могу жить на такую зарплату!

— Ты получала бланки строгой отчётности под роспись, они висят на тебе... — Кирилл удивился своему спокойствию и даже не думал отвечать на выпад по поводу своей несуществующей премии — видимо, просто не осталось эмоций.

В ответ Людмила швырнула на стол пухлый конверт и возмущённо, шумно и резко подскочила и почти бегом выбежала из кабинета. В конверте лежали квитанции и деньги.

Вот и всё — пятнадцать минут.

5

Алина

«Так, спокойно, вполне ещё можно успеть: час с лишним времени. Если пробок, конечно, не будет. Но об этом лучше пока не думать, подумаю об этом завтра... Завтра тоже не надо, завтра с утра штормим по конкурсному брифу, потом встреча с новым клиентом, в пятницу тимбилдинг, в общем, до субботы не надо. А в субботу — пусть хоть вся Москва стоит, я никуда не поеду, я спать буду! Как хочется спать...

Стоп, не спать! Ты куда лезешь?! Я тоже туда хочу! Куда я лезу? Я направо — мне туда надо! Да что вы говорите, вас тоже! Туда же! Я бы сказала куда, только я такие слова в своей речи не употребляю, хоть очень хочется! А иногда другими словами и не получается выразить... ёмкие они такие, эти словечки, весомые такие — точно отражают состояние некоторых процессов. Вот, например, на вопрос «Как дела на работе?» Верочке приходится долго и нудно рассказывать, чем я занимаюсь по двенадцать часов в будни, а иногда и в выходные. Она не верит, что такое может быть, и смеётся, думает, что я шучу. А вот подруге или бывшему коллеге я могу сказать одно слово, отражающее состояние дел, и они осознают всю серьёзность происходящего. Причем есть несколько вариаций для придания сказанному нужной степени драматизма.

Итак, существуют три стадии: первая, выражаемая мягко и интеллигентно, почти литературно — это мелкие неприятности, разрешимые, но приносящие хлопоты и заставляющие не то чтобы понервничать, но поддерживающие организм в состоянии лёгкого раздражения и боевой готовности.

Следующая стадия, выражаемая чуть более грубо и длинно — когда неприятностей много и приходится прикладывать ощутимые усилия, чтобы всё разрулить. Но, как это ни прискорбно, разрулить всё никогда не получается.

А вот третья стадия… Когда нервозность сменяется злостью и отчаяньем, когда всё идет... в общем, не так, как было запланировано ранее; одно наваливается на другое — её даже другим словом и не выразить. Четыре простые буквы, и всем всё становится ясно. Но есть и четвертая стадия... об этом и думать-то не хочется.

Ну вот и приехали!.. Всё?.. Всё!.. Может, ещё не всё? Только до светофора? О-о-о! А там-то!.. Здравствуй, столица нашей родины! Что же это творится-то! Сорок минут осталось, а здесь такое! И никуда не деться! Пустите меня, я же маленькая, я по набережной поеду! А вы зачем туда? А грузовик куда собрался? Да с подмосковными номерами! Иди отсюда, в область, нечего тут занимать машиноместа и отравлять наш столичный воздух своими жуткими чёрными выхлопами! Помогите, зажали! Дайте, дайте я сюда протиснусь. Извините, я не хотела. Простите, я на минутку, только спросить... Простите, бабушка, нет, я не буду вас давить, немножко проеду по тротуару... Я же такая маленькая, и не автомобиль почти...

Упс!..»

— Извините, пожалуйста, сержант! Я честно-честно больше так не буду!

— Жутко опаздываю! Хотела срезать через двор…

— Да, я знаю, все опаздывают... но меня уволят! А у меня кредит на эту чёртову машину!

— Я действительно никогда не нарушаю! Я даже пешеходов всех пропускаю! И соблюдаю скоростной режим!

— Помогите, я в отчаянии!

— На Пресню... Через пятнадцать минут начинается встреча...

— А потом направо? И под мост? А там, точно, свободно?

— Спасибо! А можно я вас поцелую?

***

«Глубокий вдох, спокойствие, всё под контролем. Спасибо, Боже, что помог мне добраться! Что послал милого дэпеэсника. Что клиент согласился приехать в агентство и не пришлось тащиться в их загородный офис. Что я не опоздала к закрытию служебного входа, какое убийственное нововведение от начальства, еще минута и пришлось бы идти через парадный холл, через весь офис и мимо кадровиков, внимательно наблюдающих за недисциплинированными сотрудниками!

Отражение в зеркале что-то не очень симпатичное — слегка помятое, но зато румяное. Ну, да и ладно! Я не замуж за них иду свататься, а презентовать результаты кампании по продвижению их «инновационного снекового бренда». И результаты неплохие, на двадцать пять процентов лучше, чем было запланировано. Так что нет повода беспокоиться, хотя Гарри всегда найдёт, к чему придраться... Ой, уже пора? Как же так, я ещё не готова, я назад хочу, домой, к маме! Хорошо, не к маме — к сыну! Отпустите! Помогите кто-нибудь!»