Флешбэк

Она бежала сквозь туман, потом ворвалась в полумрак леса, ветви хлестали по лицу, рвали волосы, она не замечала. Быстрее, туда, где за рекой поднимается солнце, где спасение! Алька уже выбивалась из сил, казалось, её преследуют страх, горе, её плен.

Вот овраг, вот небо бескрайнее, река в дымке... и крик, отчаянный и безнадежный, во всю силу её лёгких, этот крик вырвался вдруг, отразился эхом от глади густой воды, от высокого противоположного берега, от свободы там, за холмом, свободы, до которой ей не добраться.

Алька замерла на краю оврага, перерезающего путь. Она чувствовала, как что-то уходит, самое важное, то, что ее наполняло, кажется, это она сама, ее суть. Прямо сейчас, вот отсюда, из груди, она не может это удержать, и от неотвратимости потери ей становилось жутко. Она не плакала. Подул холодный ветер. Одинокая синица тоскливо пиликала где-то вдалеке.

Алька знала: она не в силах ничего изменить. Вся её прежняя и счастливая жизнь, внезапно оборвавшееся детство не принадлежат ей больше.

Некуда бежать.

Она заложница теперь.

Надо возвращаться.

Когда Алька вернулась в детский дом, она поняла, что все уже на завтраке, и сразу возникла трусливая мыслишка не ходить в столовую и на какое-то время оттянуть неминуемое наказание, но, вбежав в спальню, почувствовала грубую хватку: ее держали крепко сзади за шею. Пытаясь выкрутиться, девочка рванулась и замахнулась было рукой на неизвестного обидчика, когда, к сожалению поздно, поняла, кто это. Возвращение в реальность было настолько бурным, что она не смогла сдержать поток злых и горячих слёз.

— Так... — Голос не предвещал ничего хорошего. — Это кто это у нас такой деловой? Вернулись с утреннего променада, мадемуазель? Хотите теперь испить кофейку и закусить круассаном? А почему в ночном костюме? И где ваши хрустальные туфельки?

Сбитая с толку, Алька замотала лохматой головой, пытаясь вникнуть в смысл слов «променад» и «круассан», а также не совсем понимая, что значит «испить», но уловив издёвку в тоне, начала медленно втягивать голову в плечи и попыталась освободиться от руки, по-прежнему крепко державшей её сзади за шею.

— Я... Сергей Сергеич... хотела... не могла... я... — Она судорожно пыталась придумать оправдание, но внезапно ощутила ужасную слабость и даже почувствовала, как холодный пот выступил на лбу. Дрожащей рукой Алька оттянула ворот сорочки, который вдруг стал давить на горло, и, не в силах предпринять ещё одну попытку хоть как-то оправдаться, бессильно опустила руки.

В одно мгновенье ей стало всё равно, что будет дальше, и девочка медленно опустилась на пол, не заметив даже, как внезапно освободилась от железной хватки директора.

Ангина спасла ее от неминуемого наказания, впрочем, ей было все равно: хуже уже нечего придумать, она уже наказана тем, что живет здесь. Две недели в бреду, охваченная ознобом, терзаемая жаром, приступами головокружения и адской болью, раздирающей горло, Алька не могла произнести ни слова. Но даже почти ничего уже не соображая от слабости, она ни на секунду не теряла тех, самых важных, осязаемых воплощений её боли от потерянной свободы: прикосновения холодного кома земли к ступне, резкого удара ветки по озябшей щеке, острого, грубого глотка воздуха, застревающего в горле. И еще соли собственных слёз на кончиках пальцев.

Алька знала, что заболела не оттого, что бегала босиком по холодной земле. Она заболела от унижения, от бесцеремонного обрушения ее мира, от несвободы. Но Алька была уверена: она найдет, что им ответить, еще никому раньше не было позволено так обращаться с ней, и никому впредь позволено не будет. Она вырвется отсюда, не останется здесь, ни за что! Потому что она не такая, как другие дети, Алька чувствовала, что судьба уготовила ей нечто большее. У нее есть время (сказали, что продержат минимум неделю, после того как спадет температура, значит, еще ровно семь дней), она придумает, как отсюда выбраться.

Но на реализацию блестящего плана, что был разработан всего за неделю, ушли долгие, невыносимо бесконечные четырнадцать месяцев. Альке пришлось закрыться от реальности броней собственной самодостаточности. Сверстники её сторонились, взрослые считали своенравной и капризной. Но Аля не смирилась с существованием в этом убогом детском доме, со своим статусом сироты, с подачками благотворителей и постоянным страхом наказания…

Наконец она вырвется отсюда, настал последний день в тюрьме. Проснувшись рано, Алька улыбнулась: ведь она больше не будет бледной помятой детдомовкой, не станет надевать куцые обноски, тем более делить одежду с другими девочками, как это тут, оказывается, принято; не будет есть из щербатых тарелок, пить бурду вместо кофе, к которому ее пристрастила бабушка, только по выходным, но нормального кофе. И Алька не пойдет работать на фабрику уродливых железок, куда отправляют всех после девятого класса. Она планирует сама управлять своей жизнью, поступит в институт, как мечтали с Елизаветой Андреевной, и у нее будут родители. Не важно какие, приладимся, главное, что ее никогда больше не назовут сиротой.

Сегодня она попрощается с рекой, с обрывом и старым дубом, только с ними, так, как она любит — на рассвете, несмотря на запрет. А после войдет в детский дом в последний раз, чтобы выйти победителем. И войдет не через окно в туалете, а с парадного входа, и ничего ей не сделают ни Сергей Сергеевич, ни воспитатели — никто. Прошагает с высоко поднятой головой вот так, в ночнушке и накинутой сверху куртке, с голыми ногами, наспех сунутыми в резиновые сапоги. Алька не будет больше никого бояться, потому что никто не рискнет ее наказать сегодня, иначе она все расскажет своим новым родителям, они приедут за ней к двенадцати.

2

Кирилл

Кажется, он уже полчаса пытается найти смысл в черном квадрате погасшего монитора. Кирилл с трудом перевел взгляд, оглядел свой кабинет, некогда бывший коридором, который приспособили под офис, — до жути неуютный, захламленный до невозможности, заваленный потерявшими актуальность образцами, архивными папками, ожидающей починки мелкой техникой, остатками расходников. Кирилл прислушался: снаружи тихо, рабочий день еще не начался. Еще есть время подумать, но он никак не мог сосредоточиться, мысли носились хаотично, Кирилл силился понять, что все это значит.

Да нет, вранье! Он вскочил, почти отбросил стул, в два широких шага оказался около окна, распахнул форточку. На самом деле он подозревал, что это значит, уже давно обо всем догадывался, но не мог разобраться, почему это происходит.

Кирилл развернулся, зашагал опять к двери: его мучили вопросы, на которые он не хотел бы давать ответ. Ветер из окна шелестел листами бумаги, сваленными в неаккуратную стопку на стеллаже. Стопка покачивалась, Кирилл задумчиво созерцал ее, когда вернулся вновь к окну: это какой-то брак, сохраненный под черновики и забытый тут навсегда, пожелтевшие от времени, деформированные листы.

Почему это происходит с ним, что он делает не так? Почему нельзя просто работать, без всего вот этого? Верстать и печатать заказы. Резать, фальцевать, брошюровать, упаковывать в пачки и развозить клиентам — все же просто! Почему нельзя, чтобы было просто? Ведь раньше, кажется, получалось, справлялся ведь!

В сознании Кирилла проносились какие-то отдельные события, сюжеты: повседневная рабочая рутина и нечастые примеры успеха — то, что составляло большую часть его существования, он практически живет здесь, в этой типографии, это все, что у него есть. Кирилл помнил переезд в это здание, в кабинете тогда поселился прежний директор. Тут же, в присутствии нотариуса, Кирилл подписывал договор о символической покупке фирмы, он, двадцатипятилетний идиот, размечтавшийся о собственном бизнесе, в котором, как тогда полагал, он знает толк.

Здесь же он остался один на один с мировым финансовым кризисом, пробравшимся в страну тихо и непомпезно, с неоплаченной арендой, долгами по зарплате двум десяткам сотрудников и нарастающей паникой. За этим рассохшимся столом, давно прописанным на помойке, Кирилл чертил многочисленные бизнес-планы, здесь рождались уникальные нерабочие идеи и неэффективные стратегии. Теперь пылятся на полке его прежние наставники: Филип Котлер, Джон Коттер, Дэвид Огилви, бесполезные, бессильные. Кирилл провел пальцем по потрепанным корешкам, он зачитывал эти книги до дыр, все искал секрет, надеялся на озарение, но ничего не срабатывало.

Здесь пришла в голову очередная концепция: сеть небольших центров оперативной полиграфии, где большую часть заказов должны выполнять на месте; филиалы были бы связаны друг с другом крепко, взаимодополняемы, Кирилл придумал ротацию сотрудников, вопросы загрузки решались бы распределением заказов между офисами. В центральной типографии печатались бы крупные тиражи и широкий формат, здесь должны базироваться квалифицированные специалисты: дизайнеры, иллюстраторы, технологи, бухгалтерия, тут же установили бы лучшее оборудование... Все продумано идеально! Это же была уникальная схема, он учел все, он ее протестировал, когда филиалов было только два, но нужно было больше, чтобы обеспечить объем, большую загрузку. Кирилл открыл еще два филиала, накупил техники, взял подержанную офсетную машину в лизинг, его дизайнеры оплачивались лучше директора, он держал капризного художника с невозможными амбициями, но это были боги. Какую красоту они творили! Они могли все!

Все, кроме обеспечения прибыли. Выручку съедали расходы: аренда, выплата по кредиту, проценты по лизингу, зарплата, налоги (боже, как много получается за квартал!), расходники: целые тонны бумаги, сотни литров краски и тонера, пружины для брошюровки длиной в пол-экватора, стремительно дорожающая ламинационная плёнка (скоро он будет готов накатывать свою кожу вместо нее!), а еще мелкая канцелярия, которая заканчивалась подозрительно быстро. Особенно в сентябре.

И персонал, боже, он не знал, что это так тяжело! Один пьет, но замены ему нет, не рождаются в наше время те, кто мечтает стать наладчиком офсетной машины; другой иногда выпивает и потому не всегда может развезти заказы или съездить оперативно за бумагой на склад поставщика. У третьего всегда легкое похмелье и головная боль, а машина грохочет специально, чтобы его позлить. У половины сотрудниц дети, они болеют, у них рано закрывается детский сад, не выполняются самостоятельно домашние задания, им нужны дорогие игрушки и одежда, и в придачу существует совершенно неразрешимая проблема летних каникул. У второй половины дача и рассада, остеохондроз, не препятствующий пахоте на грядке, но мешающий работе в типографии, повышенное давление и болтливость, пониженная активность и абсолютная непереносимость нововведений и современных технологий. Ну а дизайнеры... им, как богам, не пристало спускаться на землю, но если вдруг задержать регулярно индексируемую зарплату, то снисходят, являются в кабинет, кладут ноги в полосатых носках на свободный стул, оставляют следы от кофе на бумагах.

Каждое утро по пути на работу Кирилла преследовали навязчивые гимны «На бой кровавый» и «Вставай, страна огромная» — он не справлялся без них, ожидая утренней порции новостей: скандал с клиентом, в заказе которого сделали ошибку или задержали печать, штраф от пожарной инспекции или внезапное отсутствие кого-то из сотрудников (больничного можно не ждать, найдется множество оправданий, чтобы его не приносить, Кирилл никогда не мог настоять). Обычно не удавалось организовать замену: у каждого сотрудника куча уважительных причин, чтобы не прерывать законный выходной. Тогда Кирилл сам садился за компьютер или вставал на резку, развозил заказы, решал конфликты, мотался в банк и подрабатывал таксистом, подбрасывая сотрудниц по дороге домой. У него ведь нет семьи, ему все равно некуда девать свободное время.

Кирилл тут же решил заказать пиццу на обед, давно они не собирались всем коллективом за столом в «кухне». Ожидается более-менее спокойный день, никаких авралов не планируется, обычно они подстерегают только к концу недели, а сегодня всего лишь вторник. Но это письмо... оно затаилось среди спама в почте, здесь, в его компьютере, стоит только щелкнуть мышкой… Кирилл поспешил вернуться на свой бесполезный маршрут.

От внезапного звука он вздрогнул, развернувшись слишком резко, не сразу сопоставил тревожные аккорды «Лунной сонаты» с необходимостью ответить на звонок. Стопка на стеллаже пришла в движение, пошаталась и замерла на секунду, но потом обрушилась вниз неграциозной лавиной. Звонящий был настойчив, Бетховен разрывал душу, хлопья пыли резвились в воздухе. Кирилл не выдержал и смахнул красную кнопку: «Прости, мама, я должен еще раз прочесть письмо!»

То самое письмо, отправленное еще вчера вечером, но прочитанное только сегодня, за обещающей быть приятной чашкой чая перед началом рабочего дня. Письмо, в котором заказчик, Алексей, лично приглашал на юбилей своей компании и благодарил за оперативность работы и надежность S-Press, типографии Кирилла, которая регулярно выручает их. Особенно этот, последний, тираж каталогов, что сдали на прошлой неделе, огромное за это спасибо!

Тираж каталогов, неплохой заказ... Но если верить официальным отчетам филиала на Дорогомиловской, в котором так хорошо обслуживали этого клиента, то заказов от компании Алексея не было уже полгода... Так что не было никаких каталогов. Или были?

Кирилл смотрел в окно, сейчас ему хотелось только одного: вытащить из шкафа сумку со спортивной формой, надеть кроссовки и побежать по уходящей к набережной дорожке, убежать от всего этого, хорошо бы подальше, хорошо бы навсегда.

Но придется разбираться.

***

Накинув куртку, он спустился вниз, все еще не имея никакого плана, просто под влиянием неуютных мыслей. Двор типографии, неопрятно осыпанный листвой, выглядел уныло, справа громоздилась куча коробок — наконец вытащили из цеха весь мусор: брак, обрезки, банки из-под краски, залитые потопом пачки бумаги. Слишком много мусора, Кирилл с досадой отвел взгляд. Тучи нависали низко, день никак не хотел начинаться.

Пытаясь справиться с накатившей тоской, Кирилл щелкнул брелком и почувствовал себя чуть лучше в объятиях старого друга — своего автомобильчика. Выруливая со стоянки, Кирилл еще не имел представления, куда направится, но ему стало легче просто оттого, что вроде как он уже начал что-то делать. Только вот что?

Вливаясь в плотный поток, он понимал, что каждый водитель на дороге, каждый пассажир знает, куда движется, только он — нет. «Это мой бизнес, это мое дело, дело всей моей жизни! Здесь мои друзья, моя семья!» — пытался убедить себя Кирилл, а на самом деле не верил ни единому слову.

Он едва не пропустил красный сигнал светофора, тормознул так, что чуть не ударился об руль, сзади сигналили, мерседес собирался проскочить. Да, он обманывает всех, он обманывает себя, никакой он не бизнесмен, по-прежнему неудачник. Но нельзя все бросить, он должен справиться, только это важно, он не будет думать больше ни о чем, только о том, как спасти эту типографию.

«Просто нужно разобраться! Навести порядок. Да, нужно навести порядок и все заработает!» — Кирилл подстегивал себя весь оставшийся путь до филиала на Дорогомиловской, того самого, где так загадочно исчез тираж каталогов, но Кирилл уже был уверен: это просто недоразумение, это глупость, это он сам себя накрутил.

Рванул дверь офиса — не поддалась... Открыл своим ключом, отключил сигнализацию. Постоял нерешительно на пороге, сквозняк шелестел оторванной полоской жалюзи, наверху стрекотала, заикаясь, лампа. Нужно было войти, всего один шаг, а он застыл в дверях, вся его внезапная решительность уже перегорела. «Как же быстро!» — обреченно подумал он.

Часы на стене мерно отбивали пустые минуты, стрелка приближалась к половине одиннадцатого. Раздражающий шум в ушах оказался заунывным длинным гудком офисного телефона: трубка была включена. «А, вот как они обзванивают клиентов по утрам!» — в очередной раз удивился скорее своей тупости, чем находчивости сотрудников Кирилл и шагнул в комнату. Прошел к столу приемки заказов, выключил телефон, открыл ящик, стал собирать бумаги.

Через несколько минут распахнулась дверь, появились обе сотрудницы филиала (кто-то из них должен был открыть офис час назад и вопрос — та, вторая, что пришла раньше своей смены, во сколько она собирается его закрыть?). Девушки весело впорхнули в комнату, оживленно болтая, они никуда не спешили, заметили Кирилла не сразу, оправдание придумать даже не пытались. Все сделали вид, что так и было оговорено. Равнодушно поздоровавшись, Кирилл продолжал перебирать документы по принятым и выполненным заказам, перекинул последние рабочие файлы с компьютеров, собрал образцы пробных оттисков и проверил коробку с браком. Девушки наблюдали за его действиями с безопасного расстояния. Иногда Кирилл обменивался с ними короткими раундами вопроса-ответа:

— А где у вас папка с архивом заказов за прошлый квартал?

— Там, на второй полке. — Кирилл доставал папку.

— Я сделал копии текущих бланков заказов, они все лежат на приемке.

— Хорошо. — И кто-то из девушек шел разбирать стопку.

— Какой пароль от этого компьютера?

— «Достали75» латиницей.

— Супер.

Кирилл загрузил компьютер менеджера и скинул в «облако» все последние файлы, подумал и поставил скачиваться папки «Документы» и «Архив документов».

Ещё через полчаса, когда с заготовленной отмазкой (девчонки успели предупредить) явилась менеджер Людмила, Кириллу оставалось только забрать документацию из сейфа.

— Кирилл, представляешь, — с порога нарочито шумно и ненатурально стала жаловаться Люда, — Останкино опять задерживают наш заказ! Вчера мне пообещали, что всё будет готово, а сейчас, я к ним ездила, выяснилось, что ещё ничего нет!

— Понимаю, — посочувствовал Кирилл и далее хотел, как обычно, промолчать, но неожиданно для самого себя вдруг сказал:

— А о каком заказе ты говоришь? Я вчера был в Останкино и видел: твой заказ лежал готовый. Ты его не забрала?

— Ой, но я же не в офисе была, — тут же нашлась Людмила, — я встречалась с Катей в метро, но не дождалась её. Представляешь, полчаса простояла, время потратила!

— С Катей? Она вчера работала на Таганке, не могла твой заказ забрать...

— Да нет, не с Катей Прошиной, а с Катей Ждановой, она вчера должна была съездить в Останкино забрать свой заказ, ну и заодно наш...

Кирилл понял, что если он возразит, что Жданова вчера весь день была в центральном офисе и не ездила в Останкино, поскольку он сам подвозил её до дома уже после семи часов, то Людмила придумает ещё что-нибудь, и этот бессмысленный диалог не закончится никогда. Он молча пожал плечами, а Людмила, довольная тем, что отвертелась, бодро прошествовала мимо него и принялась с рвением разбирать поступившие заказы.

— Люда, дай, пожалуйста, ключ от сейфа — я заберу книгу и квитанции на проверку. И вечернюю выручку. — Он видел, как, не оборачиваясь, Людмила вдруг замерла, листы бумаги выскользнули из её рук и спланировали на пол, она не нашлась, что сказать. Кирилл мысленно усмехнулся: от напряженной мозговой деятельности у Люды покраснели кончики её чуть лопоухих ушек, она судорожно искала повод не открывать сейф.

— Ой, а… ключа у меня нет... я его в другой сумочке оставила... — нашлась она, но не повернулась, чтобы скрыть свое, несомненно, испуганное личико.

— А как ты собиралась работать — без тетради, без квитанций, без печати? Тебе придется съездить домой за ключом!

— Да, конечно! — Людмила была рада сбежать, полагая, что Кирилл не останется в офисе на весь день и у неё будет возможность уничтожить улики в сейфе.

— Ты знаешь, по счастливой случайности у меня есть запасной ключ. Так что, если позволишь, я открою.

Кирилл протиснулся между Людмилой, которая даже не потрудилась посторониться, зависнув окончательно, и шкафом к сейфу, открыл лязгнувшую тяжёлую дверцу и собрал бухгалтерские тетради, бланки отчетности, ящик с наличными и на всякий случай печати. В комнате повисла мёртвая тишина, даже ксерокс перестал гудеть, оперативно выплюнув никому не нужные копии. Кирилл чувствовал себя просто отвратительно — он смотрел на вытянувшиеся лица девушек, он привык доверять им (как это было беспечно…), а они, кажется, этим пользовались.

Обречённо отметив и повисшую тишину, и многозначительные взгляды, которыми обменивались девушки, Кирилл понял, что его надежда на то, что запланированная проверка не выявит никаких махинаций или что ситуация с заказами от компании Алексея каким-то волшебным образом разъяснится и он снова сможет доверять всем... но у сотрудниц были такие лица... нет надежды... Всё и без проверки ясно, она нужна лишь для оценки масштаба катастрофы. Кирилл сейчас ненавидел и себя, и эти неприятные минуты, и эту чёртову типографию, и тот день, когда он самоуверенно решил, что сможет потянуть собственный бизнес.

— Жду тебя в пятницу утром в центральном, — неожиданно хрипло сказал Кирилл обездвиженной Людмиле и, не прощаясь, согнутый под тяжестью бумаг и неутешительных соображений, вышел из офиса.

***

Кирилл спешил объехать остальные филиалы, зная, что всему коллективу уже известно о проверке на Дорогомиловской, через несколько часов его работяга опель был до крыши загружен коробками с изъятой документацией. Кирилл планировал сравнить предоставленные ему ранее финансовые отчёты с теми документами, которые недальновидные менеджеры хранили в каждом офисе. И с каждым филиалом, с каждой новой убийственно тяжелой коробкой, которую Кирилл спешно собирал, он чувствовал, что не бумаги выскребает из ящиков, а отрывает по живому от себя, кусочек за кусочком.

Вернувшись в центральный офис, Кирилл в несколько заходов втащил документацию и заперся в своем кабинете. Руки дрожали, дыхание перебивалось, он не знал, с чего начать. Вообще-то начать нужно было со звонка маме, которая, наверное, уже с ума сходит, Кирилл не может обвинять ее в чересчур затянувшейся опеке — виноват, маму можно понять, а вот он в свое время вел себя очень эгоистично. Он быстро набрал сообщение: «Прости, сильно занят, перезвоню вечером», хотя прекрасно осознавал, что вечер скорее всего затянется и он не перезвонит.

Он поставил на стол первую коробку, это была обычная коробка от офисной бумаги жизнерадостного зеленого цвета, но Кирилл опасался ее содержимого. Его движения были медленными, невыносимо длинный день утомил, Кирилл был готов оставить травмирующее занятие на завтра, уже почти пять, никто не отменял текущие задачи… но одернул себя, нет, он справится, нужно выяснить всю правду, какой бы отвратительной она ни была! И высыпал бумаги из коробки на стол.

Всю ночь Кирилл разбирал записи, сверял, вносил в список, помечал, складывал в стопки. Рвал, комкал, швырял на пол в отчаянии. Когда забрезжил рассвет, он все еще оставался в своем захламлённом кабинете в заложниках у доказательств краха всех усилий последних десяти лет его жизни, собранных в блокнот: в каждом филиале весомая часть заказов шла «леваком».

В каждом, то есть во всех.

В то время когда Кирилл выискивал средства на уплату всё дорожающей аренды и возрастающих налогов, мучился угрызениями совести оттого, что не может индексировать зарплату своим подчинённым, брал кредит под залог собственной квартиры, ночами заменял печатника, днём — водителя, а в выходные — верстальщика, в то же самое время его сотрудники самостоятельно выплачивали себе премии и продолжали улыбаться ему в лицо.

Кирилл закрыл глаза. Как он устал! От всего: от этой безнадежной борьбы, от бесперспективной суеты, от бессмысленных действий, которыми он заполнял себя, заполнял все свое существование, словно в этом и была суть его никчемной жизни. Он же понимает, зачем все это, правда? Себе-то врать нет смысла.

Светало, в стекло билась обезумевшая муха, Кирилл тоже хотел бы вырваться отсюда… Уже отключаясь, он успел подумать, что нужно найти заваленный папками телефон, и откинулся в жалобно скрипнувшем кресле.

Открыв глаза, Кирилл сперва не мог понять, что происходит. Оказалось, он в типографии, там, за стеной, уже шумит печатная машина, лязгает резак, слышны голоса — начался новый рабочий день, а он, кажется, застрял во вчерашнем здесь, в своем кабинете-коридоре, ведущем в никуда.

Надо встать, придется выйти отсюда, пройти через печатный цех… Но сперва он должен позвонить маме. Кирилл вздохнул: как бы он ни любил ее, как бы ни чувствовал вину за то, что существенно помотал маме нервы в свое время, как бы ни хотел поддержать ее, ведь она одинока, сестра, Лилька, сбежала на юга, оставила маму на его попечении — Кириллу было тяжело общаться с мамой в последнее время. Он снова опустился в кресло и откопал свой телефон среди бумаг на столе.