Флешбэк

— Мамуля, привет, — как можно более будничным голосом ответил Кирилл на мамино испуганное: «Алё, Кира, алё!»

— Где ты?! — почти кричала мама в трубку. У Кирилла кольнуло сердце, да, его выходки не прошли даром.

— Я в типографии, где еще. Работаю.

— А! — В трубке что-то зашуршало, Кирилл представил, как мама облегченно опустилась в кресло.

— Прости, вчера был сумасшедший день, вообще не мог отвлечься. Ты простишь? — повторил он, потому что она все еще молчала.

— Конечно, все в порядке… — услышал он ее еще слабый голос.

— Ты что хотела?

— Напомнить, что ты обещал приехать...

— Ах да...

— Не говори, что не приедешь! У меня весь холодильник забит мясом, я приготовлю голубцы!

— Боже, мама, я один приеду, без роты голодных солдат!

— Ничего, справишься, с собой заберешь. Так ты приедешь?

— Я приеду, — пообещал он.

— Хорошо! А ты разговаривал с сестрой?

— Нет, а что?

— Она сказала, мальчишек к нам на каникулы отправит. У них как раз соревнования в Наро-Фоминске в начале января, отсюда и поедут.

— О, так это же чудесно!

— Ты же их встретишь?

— Конечно, но это же через два месяца...

— Ну да…

— А Лиля с Арсеном не приедут, что ли?

— Нет, они хотят себе устроить э... как она сказала... эгоистический чайлдфри отпуск.

— Ого! Ну ладно, пусть устраивают, нам с парнями и без них будет весело.

Кирилл почти обрадовался, он любил племянников, Сашку и Пашку, с ними он забывал обо всем на свете, заражался их беззаботным весельем. Дожить бы до конца декабря, только бы протянуть... Он еще немного поговорил с мамой, с трудом распрощался, почти перебив ее рассказ о Димочке, внуке Людмилы Петровны, которого тайно ненавидел, рассеянно побросал вещи в рюкзак и погасил свет.

На улице от влажного ветра стало чуть легче, Кирилл постоял возле своего автомобиля, но передумал садиться за руль: после бессонной ночи мысль об унылых московских пробках была невыносима.

***

Шаги гасли в суматохе города. Кирилл направился к метро по заставленному автомобилями переулку, срезал путь по стоянке у выделяющегося своей идеальностью нарядного особнячка, не так давно отреставрированного и превращённого в офисное здание.

Кирилл двигался как во сне, в голове не было никаких оформленных мыслей, только неуютный комкастый хаос из обрывков разочарования, злости, прежде всего на себя, на свою глупость. Не замечая ничего вокруг, пошатываясь от усталости, он продирался сквозь ветер и пытался сосредоточиться на актуальной цели: на продавленном диване, который виделся сейчас вожделенным спасением… и еле успел затормозить, едва не столкнувшись с внезапно появившимися на его пути двумя молодыми женщинами. Они обменивались документами, Кирилл чуть было не проскочил между ними, но вовремя притормозил и поднял взгляд, чтобы извиниться.

Поначалу он не понял ничего, прошел несколько шагов, но остановился и замер, не мог обернуться, он не поверил сперва. Но затем внезапная мощная и холодная волна, мгновенно порождающая сначала горячий ожог, а потом неостановимую дрожь и озноб, накрыла его с головой, отчего он почти очнулся. И осознал, что произошло: он увидел ее.

Кирилл медленно развернулся, закружились черные стволы старых деревьев, он успел уловить ее взгляд, тут же ускользнувший от него через безжалостное мгновенье — она отвернулась, отбросила прядь сверкнувших холодным огнем волос. Ветер стих, время замедлилось, сгущались тучи, все утопало в накатившей темноте. Кирилл почти ничего не видел, различал только штрихи смазанных жестов, из-за всё усиливающегося звона в ушах, он не мог разобрать смысла слов, улавливал лишь ничего не значащие обрывки фраз. Он хотел крикнуть: «Повернись!», жаждал только этого. Только убедиться, что она была, что она реальна. Но не мог проронить ни слова, не мог ее остановить.

Распластанные листья умирали под ее каблучками, выстрел хлопнувшей двери заставил его вздрогнуть, Кирилл осмотрелся: тут больше никого нет. Кажется, он собирался домой.

Кирилл не помнил, как добрался до дома, к тому самому спасительному дивану, он уже не думал о нём. Долго подбирал ключ, несколько раз ронял связку и никак не мог попасть в замочную скважину. Шагнул в тёмный коридор, захлопнул дверь и швырнул на комод жалобно звякнувшую связку.

Разболелась голова, пульсировало в висках, Кирилл очнулся в темноте прихожей. Он сидел на полу у стены, сильно замерз, но был не в состоянии подняться, все еще видел ее. Конечно, она изменилась: стала выше, взрослее, у нее новая прическа, но это она, ее движения, ее голос. Кирилл почувствовал ее так же сильно, как прежде, все разглядел, все запомнил, зачем он носит эти новые линзы, лучше бы ничего не видеть!

Кирилл с остервенением долбанул кулаком по бесчувственно-холодному кафелю: почему она обладала такой властью над ним? С самой первой встречи двадцать два года назад, тогда она его даже не заметила, и сейчас, наверное, не вспомнит его имени. Вот парадокс: а он не просто помнит всё, он никак не может избавиться от воспоминаний.

Уже прошло столько лет, он должен её забыть: он запретил себе думать о ней, разорвал школьные фотографии и сжёг все глупые сокровища, хранившие бесценные её прикосновения, но одно случайное, невозможное мгновение — и всё вернулось вспять. Безысходность. Вот что он сейчас ощущал. Кирилл почти ненавидел её за ту боль, которую она ему причиняла; за абсолютно неподвластное разуму чувство: не любовь, не страсть — бессознательное влечение к самому совершенному на свете существу; болезнь, которая уничтожала его разум.

Это именно то, что его добьет, это уже чересчур, это невыносимо. Хотелось, чтобы оно прекратилось немедленно. Кирилл не знал, что делать, он уже все перепробовал. «Должен же быть какой-то способ? Может, напиться? Хоть на время парализовать алкоголем проклятую память и жестокое осознание собственной ущербности. Или хотя бы просто заснуть, лишь бы не думать ни о чем. Да, так и становятся алкоголиками!» — тут же мрачно добавил Кирилл, но смог подняться и дойти до кухни.

В холодильнике было пусто, поблескивала подозрительная масса в пластиковом контейнере, кажется, это когда-то были мамины котлеты с овощным гарниром, теперь годные, только если он решит свести счеты с жизнью. В верхних шкафах не было ничего похожего на алкоголь, в нижних тоже, только годами недвижимые кастрюли и прочие неизвестного назначения приспособления для кулинарии. На холодильнике, в глубине, Кирилл нащупал пыльную бутылку. Оказалась бутылкой портвейна, без пробки и без содержимого. Алкоголизм откладывался, облегчения не будет.

Обессиленно упав на взвизгнувший диван, Кирилл закрыл глаза и почти провалился в сон, но тут же вновь открыл глаза: да, он жалкий, безвольный слабак, не может справиться с готовыми раздавить его воспоминаниями, он вынужден переживать их снова и снова.

Но это все, что у него есть.

3

Кирилл

Она появилась в их классе внезапно, когда уже прошло несколько месяцев с начала учебного года, ворвалась в кабинет литературы вместе с неожиданным зимним солнцем, запутавшимся в ее волосах. Она спокойно стояла у доски, пока ее представляли, Кирилл оглох и ослеп, он еще не понимал, что с ним происходит. Ей нашли свободную парту — слишком близко, прямо перед ним, Кирилл не мог туда смотреть. Достаточно было того, что он чувствовал: ее движения, аромат, ее нетерпение, энергию, — он слишком сильно чувствовал всё.

Она успела перезнакомиться со всеми ребятами еще до конца дня, кажется, все были очарованы. Кирилл наблюдал за ее активными действиями три урока подряд, больше всего боялся момента, когда она обратит внимание и на него.

— А тебя как зовут? — услышал Кирилл ее голос, когда был уже совершенно истощен от ожидания. Она говорила немного насмешливо, уверенно, а Кирилл не мог поднять голову от тетради, продолжал старательно и медленно писать, кажется, какую-то бессмыслицу.

— Это Кирилл, — ответил Макс, сидящий рядом. — Он у нас тихоня.

— А, приятно… — не договорив, она сразу отвлеклась. Кирилл почувствовал, как волна жгучего румянца, особенно безобразного на его бесцветной коже, расползается по лицу, хорошо, что она отвернулась.

Когда Кирилл немного адаптировался, привык находиться в зоне поражающей волны, он осознал, что новая одноклассница вызывает в нем совершенно противоречивые чувства. Сначала был ужас, Кирилл все правильно понял с первой же встречи, ощутил всю исходящую от нее угрозу: сработал инстинкт самосохранения, а говорят, что у мальчиков он просыпается гораздо позже. Потом родилось и любопытство, и восхищение ее коммуникабельностью — без зависти, без ревности, просто признание выдающихся качеств, как у спортсмена-олимпийца, это ведь недосягаемые высоты. После Кирилла охватило нарастающее обожание, близкое к идолопоклонничеству, совершенно неподвластное разуму языческое чувство.

Рядом с ней все выглядели бледно, он же был просто бесцветным, незаметным, ничтожным. А она, шумная, непосредственная, иногда несдержанная, как ураган: там, где она находилась, не было места тишине и покою. Она была вспыльчива, просто взрывоопасна, но отходила также быстро, совершенно непонятно, как в хрупкой фигурке умещалось все это. Она просто завораживала своей энергией, это была какая-то магия: стоило ей захотеть, и мгновенно весь мир начинал подчиняться её желаниям, а она управляла им словно играя, просто от скуки манипулируя ситуацией, при этом оставалась очаровательно-невинной, практически безучастной к процессу, иногда даже забывая о запущенном водовороте и переключаясь быстро на что-то более достойное.

— Так, народ! — провозглашала она, и все замирали, ожидая, что последует. — Как насчет того, чтобы завтра с утра встретиться в кинотеатре?

Хотя она могла предложить встретиться на субботнике или в очереди на вакцинацию, и все с одинаковым энтузиазмом последовали бы за ней.

Она заполняла собой все пространство класса, весь мир. И разговаривала с миром на «ты», даже с физруком, с этим подлым недоучкой, с которым Кирилл мечтал когда-нибудь поквитаться, но знал, что никогда не решится на это.

В конце третьей четверти начинался ад, кошмар Кирилла, его унижение, он всерьез обдумывал, как бы нанести себе какую-нибудь травму, только бы не ходить на физру, только бы не видеть убивающих своим коварством мерзких алюминиевых конструкций для прыжков в высоту. Кирилл никак не мог разбежаться так, чтобы прыгнуть с нужной ноги, заминался перед самым прыжком и обрушивал планку. Все ждали этого, все смеялись, но позора не избежать, зачет нужно получить, для этого необходимы три попытки с любым результатом. У Кирилла был всегда одинаковый результат: планка слетала и с омерзительным грохотом падала на гулкий пол, в лучшем случае Кирилл вместе с планкой шлепался на маты, тогда было еще и больно. И стыдно.

Кирилл тянул время, ведь чем позже настанет его черед, тем меньше свидетелей унижения останется в зале, есть надежда, что ребята разойдутся. Хотя сегодня вряд ли: был последний урок в расписании и после него физрук обещал игру в волейбол, но это не радовало. Как Кирилл ни любил волейбол, как бы он ни был ловок и силен в игре, все будут помнить только его фееричное падение с планкой. Все три его падения.

И тут в зал вошли девочки — они опоздали, их забирали на замер параметров, Кирилл не видел, как девочки вошли группкой, он услышал ропот одноклассников и присвист от физрука.

— Егорова, что за дефиле, где твоя форма?

— Я в форме, Руслан Теймуразович, — спокойно и громко ответила она, и по залу прокатилось звонкое эхо.

— Это ты называешь формой?

— Да! Вот шорты, вот футболка, кеды, всё на месте!

Кирилл поднял глаза и увидел её, в белых атласных коротких шортиках, из-под которых выглядывали красные велосипедки, в ослепительно-белой футболке, опущенной на одно плечо, там виднелась бретелька ярко-желтого топа, и в высоких красных кедах на желтой шнуровке. Кирилл ослеп, ничего более прекрасного он не видел никогда.

— Волосы подбери! — рявкнул физрук, больше ответить ему было нечего.

Через мгновенье Кирилл осознал, что она повернулась и идет в его сторону, он ничего не понимал, его сердце билось все быстрее. Она встала всего в полуметре, стянула с запястья пухлую резинку, подняла руки, пытаясь собрать огненную гриву в высокий хвост. Волосы рассыпались, она старалась зачесать их, растопыривая тонкие пальцы, как гребень и, поворачивая голову, оглядывала себя в хореографическое зеркало за спиной Кирилла. С содроганием он заметил полоску кожи, покрытой мурашками там, где приподнялась футболка, Кирилл поспешно отвел взгляд.

— Ильин, чё сидим? Приглашение нужно?

Кирилл плохо соображал, он не думал о прыжке, о неминуемом провале, о том, что сейчас и она поймет, какое он ничтожество. Кирилл забыл об этом, забыл о своем проклятье, об усмехающемся Руслане, предвкушающем веселье, об уже хихикающих девчонках и отпускающих шуточки парнях. Он забыл, что должен сейчас думать о том, как ловчее прыгнуть: сколько шагов нужно сделать, какой ногой и как оттолкнуться, в какой момент повернуть корпус, выгнуть спину, сгруппироваться. Он прошел к точке начала разбега и застыл.

— Мы все замерли от нетерпения, скорее всего, нас ждет личный рекорд сегодня! Итак, первая попытка, выступает Кирилл Ильин! — не сдержался Руслан, Кирилл не слышал его.

Кирилл побежал. Он различал ничем ни примечательную смазанную массу одноклассников, они что-то кричали, кажется, даже топали ногами, она так и стояла, уже повернувшись лицом, смотрела на него и улыбалась. Без иронии, без насмешки, открыто и искренне и солнечный прямоугольник от высокого окна напротив, освещал ее ярче всех. Этот свет ворвался в него внезапно, подбросил, развернул, Кирилл ощутил мягкий удар в лопатки, переворачиваясь через голову и соскакивая с мата, он еще ничего не понимал, но улюлюканье и топот зрителей заглушали ее аплодисменты.

И Кирилл пропал, пропал навсегда, на долгие двадцать... сколько там уже? — двадцать два года. Он не мог ничего с собой поделать, она околдовала его, он навсегда запомнил это ощущение: как он был уверенным и сильным, только раз в жизни, только для нее.

***

Она его не замечала, не обращала внимания на него, на такого невзрачного, тихого и застенчивого, бесталанного и совершенно невменяемого от своей слепой любви.

Он был некрасив — не то чтобы уродлив, но считал себя бесцветным. Злодейка-природа, подшутив, пожалела яркого пигмента, навсегда лишив его индивидуальности. Он, как таракан-переросток, богомол, сливался с окружающей средой: белобрысый, бледный и близорукий. Худое вытянутое лицо, бледные губы и жалкие, бесцветные брови. Он был достаточно высок, но сутулился, вжимая длинную шею в острые плечи, и по сей день оставался жилистым и сухощавым, несмотря на свое недавнее неотпразднованное тридцатипятилетие.

Раньше он учился хорошо, почти отлично, пока его не сразил вирус: она требовала, чтобы ее называли редким именем — Аля, но этой чести удостаивались только приближенные, остальные должны были обращаться официально и длинно; а его звали всегда одинаково — просто Кирилл: его честолюбие не выдержало конкуренции с чувством немого восхищения совершенством.

Кирилл сгорал от постоянного желания смотреть на Алю и слышать её голос, ему ужасно хотелось почувствовать, какая на ощупь её кожа — бархатистая и тёплая или, может, гладкая, прохладная или нежная, как у младенца. Алины волосы сияли: когда она сидела возле окна, солнечные лучи запутывались в непослушных локонах и делали их похожими на золотой ангельский нимб. Когда Аля задумывалась, то тёрла тыльной стороной ладони острый кончик носа, когда расстраивалась — покусывала нижнюю губу и потом была просто обворожительна со слегка припухшей, чуть выступающей капризно губой и немного более обычного блестящими глазами.

О какой учёбе могла идти речь, когда Кирилл не мог оторвать от неё взгляда? Аля сидела прямо перед ним, Кирилл чувствовал аромат банановой жвачки, которую Аля тайком жевала прямо на уроке, у нее растрепались волосы, и одна медная прядь легла на парту Кирилла, он не мог с собой совладать, ему до жути хотелось коснуться ее рукой, было важно узнать, насколько она горяча.

— И что тебе нужно? — Кирилл даже не сразу понял, что насмешливый вопрос адресован ему.

— Я… я… л-ластик уронил… — Кирилл почувствовал, как дурацкий румянец горячо разливается по щекам. Он понимал, что никогда не сможет ей понравиться, что вызывает у Али только насмешку, презрение к слабому, убогому созданию, каким он сейчас себя ощущал. Румянец прожигал кожу, это уже не остановить.

— А что, твой ластик упал мне за шиворот? — Аля взбила рукой и без того пышный хвост и провела кончиками пальцев с короткими, но аккуратными ноготками по тонкой царапине там, где несколько непослушных завитков выбилось из прически. Кирилл судорожно сглотнул, с трудом оторвав взгляд от её шеи, нырнул под стол в поисках несуществующего ластика и под взрыв смеха, стукнувшись затылком о край парты, уже побледневший от злости, вынырнул назад.

«Я — ноль, я — пустое место», — твердил он себе весь день. Как бы Кирилл хотел, чтобы это было не так, как он мечтал быть другим!

Ему пришлось пересесть на другой ряд, но оказалось только хуже, теперь стало лучше видно Алино лицо.

***

Аля не любила физику, на физике она скучала, а пожилой учитель, бывший морской офицер (его прозвали 220 вольт, а для краткости — Розеткой) не любил ее. Кажется, он был единственным, кто не попал под ее чары. Кирилл испытывал нечеловеческие мучения каждый невыносимо длинный урок, когда коварный Розетка подгадывал момент, как бы побольнее ударить Алю своим разрядом.

— Сегодня продолжаем тему «Давление твердых тел, жидкостей и газов», и я думаю, стоит напомнить всем нам, как звучит закон Паскаля. На примере работы гидравлического пресса нам хочет все объяснить... бежит к доске... уже рвет на себе рубаху или волосы... бравый матрос... матрос...

Кирилл видел, что палец физика, не обращающего внимания на несколько поднятых рук, выискивает в журнале жертву, замирает, покачивается и приближается к хвосту списка, там, уже после оформления журнала, была добавлена ее фамилия, это Кирилл видел даже со своей близорукостью. Розетка уже поднимал взгляд, чтобы сквозь густые белые брови посмотреть на Алю, опустившую голову, нервно теребящую несчастную бумажную закладку.

— Я расскажу про гидравлический пресс! — вскочил с места Кирилл и, не дав физику опомниться, начал с закона Паскаля. А вот дальше было сложнее, он никак не мог вспомнить принцип работы пресса, это же так просто, он это знал еще в семь лет… Кирилл потерял голову от счастья, от того, что Аля облегченно откинулась на спинку стула, она улыбается, она вне опасности., Начав с энтузиазмом, Кирилл сник и что-то мямлил под хихиканье класса.

— Скажи, Ильин, а ты зачем руку-то тянул? Ведь ты ничего не знаешь! У тебя уже есть две тройки, нужна ещё одна? Только время зря потратили… Брысь на место, открываем учебник! — Раздосадованный физик, поначалу обрадованный активностью своего любимого ученика, бывшего когда-то в числе лучших, а теперь такого вялого, пассивного, не мог знать истинной причины сегодняшнего энтузиазма Кирилла.

Аля тоже не знала, но Кирилл был счастлив, он готов получить хоть сто троек, он выставит себя на посмешище сколько угодно раз, он сделает это снова и снова, если она будет в опасности, он сделает для нее все!

С тех пор жизнь приобрела новый смысл. Кирилл чувствовал себя героем-партизаном, работающим в тылу врага, но его подвиги в глазах несведущих одноклассников выглядели как минимум странно, и, хоть он всеми силами пытался обращать на себя как можно меньше внимания, иногда всё же становился всеобщим посмешищем. Но, честно говоря, Кирилла это мало беспокоило. Мнение всего класса, да хоть всей школы, не значило ничего.

Он был счастлив оказаться ей полезным и поначалу даже свято верил в то, что Аля заметит и по достоинству оценит все его усилия. Но она ничего не подозревала — была слишком занята, чтобы обращать внимание на то, что происходит за пределами её интересов. Аля общалась практически с половиной школы, вела бурную переписку и получала послания из других классов, успевала за перемену не только сбегать домой и списать задачу по физике, но и поссориться и помириться с парой подруг, а также пококетничать с кем-нибудь из старшеклассников.

Аля активно участвовала во всём, в чём можно было участвовать: рисовала стенгазеты и пела в хоре, заседала в совете школы, шефствовала над малышней. На любом школьном мероприятии ей отводилась главная роль. Ей ничего не стоило сшить за одну ночь карнавальный костюм, или придумать сценку для концерта, или за два дня научиться бить в барабан. Она каким-то образом умудрялась даже участвовать в олимпиадах по математике (при её-то нетвёрдой четвёрке), а уж на спортивных соревнованиях ей не было равных! Эстафета, волейбольный или баскетбольный турнир, лыжные соревнования и плавание на нормы ГТО — Аля рьяно бросалась спасать честь школы. И, восхищаясь её совершенством, Кирилл всё больше ощущал свою ничтожность.

***

Кирилл скорчился на диване, он оцепенел от навалившейся на него тяжести, не мог пошевелиться, не мог прогнать мучившие его воспоминания. Или не хотел. В минуты внезапного прояснения сознания он начинал подозревать собственный злой умысел, кажется, он специально вызывает эти видения. Он зажмурился, сжал веки так крепко, что выступили слёзы, стиснул голову руками, готовясь к самому болезненному воспоминанию детства. Кирилл помнил всё, каждое мгновение, до мельчайших подробностей, которые время не пожелало ни стереть, ни смягчить хоть немного, не дало возможности переосмыслить и трансформировать в нечто менее травмирующее.

В девятом классе Аля влюбилась. Кирилл понял это сразу: она стала намного тише, иногда целый день не подавала голоса, часто смотрела в окно, словно пыталась разглядеть в серой московской действительности предвестники наступающей весны. На переменах она куда-то пропадала, позабыв ожидающих подружек, и от её прежнего энтузиазма не осталось и следа. Это заметил не только Кирилл, но и их «классная мама», Нина Фёдоровна, чутко следившая за своими учениками. Учительница предпринимала попытки «вернуть Алю в коллектив», ибо объект её любви (Кирилл даже и не хотел знать, кто он) был из старшего класса.

Стоял февраль, сырые оттепели сменялись жестокими вьюгами, небо нависло грязно-серыми тучами низко над землей, и влажный ледяной ветер не приносил свежести. На пятницу была назначена вечеринка в честь 23 февраля. Девчонки всю неделю запирались с «мамочкой» в кабинете и что-то бурно обсуждали. Аля находилась в каком-то особенном возбуждении, только что-то подсказывало Кириллу, что это не было связано с готовящимся «сюрпризом» для одноклассников.

Явка на мероприятие была строго обязательна, кроме того, на следующий день все освобождались от первого урока, так что, несмотря на надвигающееся дурное предчувствие, Кирилл всё же был вынужден принять участие.

«Мамочка» потрудилась на славу: по её указанию каждая из девочек окружила вниманием и заботой порученного ей мальчика. Некоторым, правда, досталось по два подопечных, парней в их классе было больше чем девочек. Але достался Макс и… Кирилл.

Аля была обворожительна, энергична и непосредственна: она усадила их за стол, предлагала самые аппетитные бутерброды, разливала газировку, лишь изредка, в минуты затишья, прислушивалась к звукам музыки из соседнего кабинета, в котором одиннадцатый «А» уже начинал танцевать. В отличие от других девочек, Аля совершенно не стеснялась ухаживать за мальчиками, лучезарно улыбалась, шутила, полностью войдя в роль радушной хозяйки. Но когда стали собирать со столов и освобождать место для танцев, она вдруг загрустила и даже попыталась сбежать, видимо, в соседний кабинет, откуда слышались первые аккорды всеми любимого медляка «Скорпионс». Возвращенная на место, к исполнению своих обязанностей, раскрасневшаяся от злости, она тряхнула копной необыкновенных своих волос и звонко, как Кириллу показалось, на весь класс, нет, на всю школу, заявила: