Сонный паралич

— Вера Андреевна, — сказал он. Голос, тише, чем обычно. Почти шёпот, но не шёпот. Сдержанный.

— Что случилось?

— Вы не должны оставаться здесь до ледостава.

Тишина. Вера смотрела на него. Он на неё. Карие глаза, почти чёрные, без дна, без бликов. В тёмном коридоре, только полоска света из её комнаты падала на его лицо, выхватывая скулу, впадину виска, край брови.

— Почему? — спросила она.

— Уезжайте. Пока паром ходит.

— Тимур, объясните. Что происходит? С чем это связано, с Ириной? С Лавровым?

Он не ответил. Пальцы правой руки, те самые, длинные, тонкие, с холодным рукопожатием, сжались и разжались. Один раз. Коротко.

— Пожалуйста, — сказал он. Слово прозвучало непривычно в его рту, как будто он не привык произносить его, как будто оно было из чужого словаря, из другого языка, переведённого на русский.

— Я не могу уехать. Я только приехала. У меня пациенты, у меня

— У вас будет.

— Что будет?

Он отступил. Шаг назад. Тапочки бесшумны, матерчатые, мягкие, скользят по линолеуму. Ещё шаг. Он уходил.

— Тимур.

— Не сегодня. Но скоро.

Он повернулся и пошёл по коридору. Бесшумно, быстро, тень в темноте, и скрылся за поворотом, и шаги стихли, и ничего не осталось, кроме полоски света из её комнаты и тишины, густой, ждущей.

Вера стояла у двери. Рука, на ручке, холодной, металлической. Хотела закрыть, и не закрыла. Слушала.

Тимур не ушёл. Он остановился, за поворотом, в нескольких метрах, там, где коридор уходил к лестнице. Вера слышала, не шаги, не дыхание, а голос. Тихий, низкий, с горловым резким звуком, которого в русском нет. Он говорил, не с ней. С кем-то. Короткая фраза, четыре-пять слогов, с вопросительной интонацией, с подъёмом в конце. Потом тишина. Потом ещё фраза, короче, ниже, без подъёма. Утверждение. Или ответ.

Она не поняла ни слова. Татарский? Не похож, татарский мягче, растянутее. Этот язык, рубленый, гортанный, с придыханиями. Арабский? Она не знала арабского, не могла отличить от других восточных языков, но звук, тембр, ритм, что-то знакомое, что-то, что она слышала когда-то, не здесь, не сейчас

Голос стих. Полная тишина. Ни шагов, ни шёпота, ни дыхания. Тимур ушёл, или остался, но перестал говорить. С кем он говорил, пустота не отвечала.

Вера закрыла дверь. Повернула ключ. Прислонилась спиной к двери, к дереву, холодному, шершавому, с облупившейся краской. Лопатки ощущали каждый бугорок, каждую трещину.

— У вас будет, что будет? Что он не договорил? И с кем говорил в пустом коридоре, в темноте, после того как предупредил её, уехать, пока паром ходит?

Она вернулась к креслу. Села. Книга, на полу, раскрытая, корешком вверх. Чай, остыл давно. Свет, горел, зелёный круг на столе, тёплый, единственное тёплое в комнате.

Вера не легла. Одеяло, на кровати, нетронутое, ровное. Подушка, на месте. Она сидела в кресле, с тетрадью на коленях, с ручкой в руке, и смотрела на дверь. Часы, тикали. Свет, горел. Темнота, ждала.

Где-то внизу, под ней, за стенами, за полами, в палате номер десять, Ирина сидела лицом к стене. Шевелила губами. Или не шевелила. Или царапала. Или ждала.

Ждала, когда её увидят.

Глава 5. Голос из-под пола

Свет горел. Книга лежала на коленях, раскрытая на сорок второй странице, той самой, на которой застряла вчера. Часы тикали. Вера сидела в кресле, выпрямившись, ноги на полу, спина, к спинке, руки, на подлокотниках. Кожзам скрипел при каждом движении, даже при дыхании.

Она не засыпала.

Не потому что боролась, бороться было не с чем. Сон не шёл. Вчера пришёл, как прилив, смёл всё, что она выставила против него. Сегодня, не шёл. Как будто получил то, что хотел, и теперь ждал.

Ночь тянулась. Часы на тумбочке показывали половину первого, потом без четверти час, потом час, и дальше, вяжуще, без обещания. Вера смотрела на стрелки и видела, как минутная дрожит перед скачком, мелко, нерешительно, как человек на краю.

Тишина стояла плотно, не та, к которой она привыкла за два дня, а другая, глубже. Как будто здание замерло не только снаружи, но и изнутри, трубы перестали гудеть, холодильник на первом этаже умолк, ветер за окном выдохся. Ничего. Даже собственное сердцебиение, и то казалось приглушённым, как вата в ушах.

Потом скрип.

Тихий, короткий. Половица, где-то за стеной, в коридоре. Вера знала этот звук: третьей или седьмой ступеньки на лестнице, не в коридоре. Но звук пришёл не от лестницы. Он пришёл справа, из-за стены, за которой ничего. Её комната была последней на этаже. За стеной, внешняя стена, кирпич, штукатурка, утеплитель, ветер, озеро. Скрипеть нечему.

Она замерла. Прислушалась. Минута. Две. Тишина.

Вернулась к книге. Буквы, те же, ряды значков, не складывающихся в смысл. Третья страница без результата. Вера закрыла книгу, положила на тумбочку.

Капля.

Звук, чистый, одиночный, как удар по клавише фортепиано. Капля воды, где-то. Не здесь. Не в комнате. Снизу. Откуда-то из-под пола, из пространства, которого не было, не должно было быть, на схеме здания, которую она видела в документах, первый этаж, последний, ниже, фундамент, грунт.

Капля. Ещё одна. Ритм, неравномерный, с паузами разной длины. Три секунды. Пять. Две. Восемь. Не метроном, что-то живое, дышащее.

Она встала. Босые ноги коснулись линолеума, холодного, липкого. Тапочки были у кровати, но Вера не стала их надевать. Прошла три шага до двери, остановилась, прижалась ухом к дереву.

Тишина. Абсолютная. Ни капель, ни скрипа, ни дыхания. Звук исчез, как только она встала.

Она прислушалась к тому, что было за дверью: коридор, лестница, темнота. Ничего. Вернулась к креслу. Села.

Капля. Ещё. Тот же ритм, три секунды, пять, две, восемь. Снизу. Точно снизу, из-под пола. Вера опустилась на колени, прижала ухо к линолеуму. Холод пробрал до кости, и запах, резкий, химический, ударил в ноздри. Но звук, был. Отчётливый, физический, с густотой и плотностью настоящего, не воображаемого. Капля ударялась о поверхность, твёрдую, звонкую, как металл или кафель. Под полом.

И поверх капель, тихо, на грани: голос.

Женский. Без слов. Напев, две ноты, спуск и подъём, повторённые снова и снова. Не мелодия, скорее фон, основа, на которой могла бы быть мелодия, если бы кто-то допел. Как колыбельная, от которой остался только каркас.

Вера лежала на полу, прижавшись ухом к линолеуму, и слушала. Капли и напев, два слоя звука, один ниже, другой выше, и между ними, пустота, пространство, в которое можно было провалиться, если слушать слишком долго.

Она поднялась. Быстро. Голова закружилась, коротко, как после резкого вставания. Звук прекратился. Капли, исчезли. Напев, исчез. Тишина, вернулась, сомкнулась.

Она постояла. Потом снова на колени, снова ухо к полу. Ничего, тихо. Она поднялась, села в кресло.

Капля. Напев. Снова.

Вера не встала. Сидела и слушала. Звук был, реальный. Она проверила: прижимала ухо к полу, к стене, к двери. Когда двигалась, затихал. Когда сидела неподвижно, возвращался. Не галлюцинация: галлюцинация не реагирует на движение, она сопровождает, но не подчиняется. Этот звук, подчинялся. Ждал. Когда она успокоится, начинал.

Женский голос пел две ноты. Капли падали в темноту под полом. И где-то за этим, на самом дне звука, третий слой: шелест. Тонкий, бумажный, как перелистывают страницы. Или как ноготь проводит по штукатурке.

Вера не двигалась до утра.

Серый свет проступил за шторой в шестом часу. Вера видела, как он ползёт по краю ткани, ложится на стену, на потолок. Свет, холодный, водянистый, как разведённое молоко. Она встала. Тело, затекшее, спина, деревянная, ноги, не слушаются. Размялась, походила по комнате. Четыре шага к окну, четыре обратно.

Холодно. Вера видела, как дыхание выходит изо рта облачком, мелким, быстрым, тающим. В комнате было холодно, как и вчера, как и позавчера. Но она не чувствовала холода. Не то чтобы не обращала внимания, не чувствовала. Тело не отвечало на температуру. Она взяла со стола кружку, пустую, вчерашнюю. Металл, ледяной. Пальцы, зафиксировали холод, передали сигнал в мозг. Мозг, зарегистрировал. Но тело, не среагировало. Ни мурашек, ни дрожи, ни желания сжаться. Как будто терморегуляция отключилась, оставив только регистрацию.

Она подошла к зеркалу. Лицо, бледное. Не бледнее вчерашнего. Под глазами тени, лиловые, но не глубже, чем были. Зрачки, обычные. Шея, чистая. Ладонь, царапина, вчерашняя, полумесяц, уже подсыхающая, края розовые, корка тёмная. Всё, знакомое, всё, объяснимое.

Часы. Она посмотрела на тумбочку. Шесть тридцать семь. Вера помнила, как ложилась, нет, садилась в кресло, в одиннадцать. Семь с половиной часов. Она провела семь с половиной часов в кресле, не заснув, и не чувствовала усталости. Не чувствовала сна. Не чувствовала его приближения. Как будто ночь, забрала что-то, но не дала ничего взамен. Не забрала, вычистила.

Она посмотрела на руки. На тыльной стороне левой, пыль. Серая, тонкая, как от штукатурки, но другая. Не такая, как на стене у изголовья. Эта, мельче, суше, с кирпичной краснотой. Вера потерла пальцы друг о друга, пыль размазалась по коже, въелась в бороздки. Она понюхала. Запах, сырой, минеральный, глинистый. Подвал. Или земля. Не штукатурка. Другое.

Она не была в подвале. Не спускалась ниже первого этажа. Не открывала дверь в подвал, потому что не знала, где она, и не искала. И не вставала с кресла до утра. Пыль, не могла попасть на руки из подвала.

Тетрадь. Вера раскрыла дневник, написала:

— 17 октября. Ночь 16–17. Приступ, отсутствовал. Засыпание, не произошло (преднамеренное бодрствование, кресло, свет). Звукофеномены: скрип половиц за внешней стеной (источник, не определён), ритмичные капли (источник, под полом, физически подтверждено, прижатие уха к полу), женский вокализ без слов (две ноты, нисходящий-восходящий интервал, повтор), шелест (характер, близок к трению твёрдого по штукатурке). Звук, прекращается при движении, возобновляется при неподвижности.

Ниже:

— Утро. Тактильная аномалия: отсутствие реакции на холод при сохранении температурной чувствительности (озноб, мурашки, дрожь, отсутствуют). На тыльной стороне левой кисти, пыль (глинистая, кирпичная, не совпадает со штукатурной пылью в палате №10). Источник, не установлен. Время появления, не установлено. Воспоминание о контакте с источником, отсутствует.

Она перечитала, сухо, точно, как протокол. Как будто описывала не себя, а подопытного. Перечитала ещё раз, закрыла тетрадь.

Завтрак. Галина, на кухне, в той же форме, в той же позе. Вера вошла, села. Каша, чай. Галина не задала вопросов. Не спросила «как спалось». Вчера спросила. Сегодня, нет. Как будто знала. Или как будто ответ не нужен.

Вера поела. Вкус, был, впервые за три дня: каша, пресная, но тёплая, чай, горький, но обжигающий. Тело, принимало. Рот, чувствовал. Что-то вернулось.

Она поблагодарила и поднялась на третий этаж — палата номер четыре, Лена.

Дверь была открыта, нараспашку, как в первый день. Лена сидела на кровати, ноги скрещены, карандаш, в правой руке. Рисовала. Не подняла головы, когда Вера вошла.

— Доброе утро, Лена.

Лена коротко кивнула, карандаш не остановился. Вера подошла, села на стул у кровати и посмотрела на рисунок.

Женщина. Та же, длинные волосы, длинное платье, белое, переданное пустотой, не заштрихованными участками. Но на этом листе, больше. Женщина стояла у кровати. Наклонилась, над кроватью. На кровати, человек. Маленький, в позе спящего, или нет, не спящего. Лежащий. Руки, вдоль тела. Глаза, открыты, но Вера увидела это: два крошечных кружка, не закрашенных, на лице лежащего.

Линии были тонкие, точные; рука Лены двигалась быстро, не дрожа, — профессиональная уверенность в каждом штрихе. Лена рисовала так, как дышала: не думая.

— Кто это? — спросила Вера. Кивнула на рисунок.

— Это вы, — сказала Лена.

Не подняла головы. Не изменила тона. Констатация, как вчера, когда сказала «она приходит по ночам». Голос, ровный, без интонации, без вызова. Факт.

Вера смотрела на рисунок. Женщина у кровати, наклонённая. На кровати, она. Узнаваемо, нет, не чертами, Лена не прорисовывала лиц. Но силуэт, линия плеч, длина волос, посадка головы. Что-то, что делало фигуру на кровати, её. Вера не могла объяснить, откуда это чувство, но оно было, плотное, нелогичное, как запах, который узнаёшь, не зная источника.

— А женщина, кто?

— Она.

— Какая она?

Лена подняла глаза. Карандаш замер. В первый раз, за всё время, посмотрела на Веру прямо. Лицо, бледное, прозрачное, тени под глазами, лиловые, глубокие, как синяки. Но взгляд, не стеклянный, не пустой. Осмысленный. Лена смотрела на Веру так, как смотрят на человека, которого видят насквозь.

— Она приходит к тем, кто её уже видел, — сказала Лена.

— Я её видела?

— Вы, да.

— Когда?

Лена отвернулась к рисунку. Карандаш, снова в движении. Линия за линией, штрих за штрихом, быстрый, точный, неостановимый. Она больше не смотрела на Веру.

Вера сидела. Минуту. Две. Лена рисовала. Женщина на листе наклонялась всё ниже, каждый новый штрих опускал её на сантиметр ближе к лицу лежащей. Вера встала, обошла кровать, встала за спиной Лены. Посмотрела на тумбочку.

Десятки листов — как в первый день: стопка, высокая, перевязанная резинкой. Вера протянула руку.

— Можно?

Лена не ответила. Не запретила. Вера сняла резинку. Листы, разные: плотная бумага, тонкая, тетрадная, даже обрывок обоев. На всех, женщина в белом. В разных позах: стоя, сидящая, идущая. Всегда, без лица. Пустой овал.

Вера листала. Снизу, старые, карандаш тусклый, линии неуверенные, как будто рука искала форму. Выше, увереннее, точнее. Женщина обрастала деталями: складки платья, пряди волос, тень на полу. Но лицо, всегда пустое.

Она остановилась.

Лист, тонкий, тетрадный, в клетку. Дата, в правом верхнем углу, карандашом, мелко: «12.03 прошлого года». Март. Восемнадцать месяцев назад. За полтора года до её приезда. На листе, женщина в белом, стоящая у кровати. На кровати, человек. Не лежащий, сидящий. Сидящий в кресле. С книгой на коленях.

Силуэт, женский. Волосы, собраны. Линия плеч, наклон шеи, посадка головы, Вера узнала. Не черты, их не было, как всегда, пустой овал. Но остальное, точно. До мелочи: кресло с подлокотниками, книга в левой руке, правая, на подлокотнике, пальцы расслаблены. Она сидела в кресле. Она с книгой. Она полтора года назад, когда не была здесь, когда не знала о существовании клиники, когда

Лист выскользнул из пальцев. Упал на пол. Вера подняла, не сразу. Несколько секунд стояла, глядя на свои руки. Пальцы не дрожали. Но внутри, что-то дрожало, мелко, на высокой частоте, как камертон.

— Лена, — сказала она. — Этот рисунок. Откуда?

— Я нарисовала.

— Когда?

— Двенадцатого марта.

— Прошлого года.

— Да.

— Откуда ты знала, как я выгляжу?

Лена не ответила. Карандаш двигался, быстрый, точный, неостановимый. Женщина на новом листе наклонялась к лицу лежащей. Ближе, ещё ближе.

Вера взяла рисунок, сложила пополам датой внутрь и сунула в карман халата. Вышла.

Коридор. Двери, серые, одинаковые. Лестница, вниз. Вера миновала первый этаж, кухню, прачечную, кладовку с бельем. В конце коридора первого этажа, дверь, которую она не открывала. Металлическая, с замком, навесным, тяжёлым, ржавым. На двери, табличка: «Подвал. Посторонним вход воспрещён». Буквы, облупились, остались контуры.

Ключ, на связке Галины. Но замок, открыт. Дужка откинута, висит на скобе, ржавая, с каплей застывшего металла на конце. Вера сняла дужку. Толкнула дверь.

Ступени, вниз. Каменные, узкие, с металлическим поручнем, холодным, как лёд. Оттуда, запах: сырой, глинистый, минеральный. Тот самый. Вера почувствовала его на языке, привкус железа и земли.

Она спустилась. Двенадцать ступеней. Подвал, низкий, длинный, с трубами под потолком и голыми лампочками на проводах. Две, горели, третья, мертва. Свет, желтоватый, дрожащий, с тенями, которые ползали по стенам.

Пол, бетонный, сухой, но следы. Вера посмотрела вниз. На бетоне, пыль, серая, тонкая. И в пыли, отпечатки. Два следа. Босых ног. Маленьких. Женских или детских. Вели от лестницы вглубь, к дальней стене, где стеллажи, металлические, старые, с коробками.

Вера пошла по следам. Пыль поднималась, садилась на подошвы тапочек. Она не останавливалась.

Стеллажи. Коробки, картонные, разные: большие, маленькие, с надписями и без. Первая, «Документы, 2015». Внутри бумаги, счета, накладные. Вторая, «Личное, сотрудников». Без даты. Вера открыла.

Внутри вещи. Немного. Косметичка, женская, потёртая, с молнией, которая не закрывалась до конца. Кружка, фарфоровая, с трещиной, без рисунка. Свитер, тёмно-синий, вязаный, мужской, размера крупного. На дне коробки, конверт, с надписью от руки: «А. С. Лавров. Личное.» Почерк, быстрый, неровный, как у врача.

Вера вскрыла конверт. Внутри фотография. Маленькая, карманная, потёртая по углам. На фото, двое: мужчина и женщина, у стены кирпичного здания. Мужчина, высокий, в белом халате, с тёмными волосами, усталое лицо. Женщина, невысокая, в синей форме. Галина. Моложе, лет на пять, но она. Те же черты, та же прямая спина. Мужчина, Лавров? Вера не видела его фото, но дата на обороте: «Февраль прошлого года». Февраль, он работал.

Она перевернула снимок. На обороте, подпись, тот же почерк, что на конверте: «Мы справимся. А.»

Ниже, коробка. Подпись: «Палата 10. Личное.» Вера открыла. Внутри, ещё меньше: расчёска, пластиковая, с седыми волосами в зубьях. Тетрадь, тонкая, в мягкой обложке, исписанная. И рисунки. Десятки. Не Ленины, другие. Детские. Карандаш, воск, фломастер.

Вера перелистнула первый. Дом, кирпичный, с трубой. Деревья, тёмные, треугольником, как ёлки. Озеро, голубое, с волнами-зигзагами. Подпись снизу, печатными буквами: «Костя, 6 лет».

Второй. То же, дом, деревья, озеро. Но рядом с домом, фигура. Женщина в белом. Подпись: «Костя, 6 лет».

Третий. Четвёртый. Пятый. Все Костя, шесть лет. Все один и тот же дом, то же озеро. На некоторых, женщина в белом. На одном, мальчик у воды. Маленький, с палкой, на берегу. Рядом, кто-то в воде. Не человек, просто силуэт, волна, пятно.

Вера перелистнула тетрадь. Почерк, взрослый, но неуверенный, как у человека, который пишет редко. Записи, короткие, датированы. Первая: «14 октября, четыре года назад». Дата поступления Ирины. Ниже: «Косте 6. Рисует дом и воду. Спрашивает, когда придёт та женщина. Я не знаю, о чём он.»

Следующая запись, через неделю: «Костя говорит во сне. Одно слово. Не разобрать.»

Через месяц: «Костя перестал рисовать озеро. Только дом. Только женщину.»

Ещё через три месяца: «Костю забрали. Диагноз, не подтверждён. Отправили в другую клинику. Я осталась.»

И последняя запись, карандашом, на смятом листе, вложенном между страницами: «Я больше не сплю. Я не хочу спать. Если я усну, я увижу его. А если увижу, не смогу перестать.»

Вера закрыла тетрадь. Руки, серые от пыли, кирпичной, глинистой. Той самой. Она стояла в подвале, среди коробок, среди чужих вещей, и держала тетрадь женщины, которая не спала четыре года. И рисунки мальчика, который рисовал дом на острове, озеро и женщину в белом. Мальчика, которого звали Костя, которому было шесть лет. Четыре года назад. Когда Ирина поступила. Когда всё началось.

Она поднялась по лестнице — двенадцать ступеней — и закрыла дверь. Навесной замок повесила, но дужку не защёлкнула. Потом поднялась в кабинет.

Монитор, загружался, жёсткий диск хрустел. Пока грузился, она мыла руки, в раковине, в маленькой уборной при кабинете, с мылом, трижды, до скрипа. Пыль не отмывалась сразу, въелась в бороздки кожи, в ногтевые ложа. Кирпичная, глинистая. Та, что на руках утром. Она уже была здесь. Она уже была в подвале. Ночью. Во сне, или не во сне. Тело, знало. Память, нет.

Почта. Вера открыла браузер, дождалась загрузки, ввела логин, пароль. Входящая, одно письмо. От Лаврова. Отправлено, четыре двенадцать утра. Пока она сидела в кресле, пока слушала капли и напев, пока прижимала ухо к линолеуму, Лавров писал.

Она открыла. Текст, три строки.

— Не пытайтесь увидеть её лицо. Увидите, останетесь. Спросите Галину, кого она хоронила в марте.

Вера ответила: «Андрей Сергеевич, прошу, поговорите со мной. Мне нужно знать, что с Ириной и что было с Костей. Вера.», и нажала отправить. Страница зависла. Белый экран. Потом жёлтый. Потом сообщение: «Адрес получателя не существует. Письмо не доставлено.»

Она проверила, адрес тот же, с которого пришло. Скопировала, вставила в строку. Отправила снова. Тот же ответ: «Не существует.»

Перечитала входящее. Письмо, было. Три строки. Отправитель, существовал четыре часа назад. Сейчас, не существовал. Как будто письмо, последнее, что от него осталось. Прощальное, как записка, брошенная в воду.

— Кого она хоронила в марте.

Март. Лавров уехал в марте. Кто-то, хоронил. Кого?

Вера закрыла почту, закрыла браузер. Монитор погас сам — тихо, как задувают свечу. Кабинет тонул в темноте, и только лампа на столе держала зелёный круг.

Она спустилась на первый этаж. Кухня. Галина мыла посуду, спиной к двери, в той же позе, в том же ритме. Вода текла.

— Галина Михайловна.

Руки не остановились. Тарелка, в воде, тряпка, по краю.

— Кого вы хоронили в марте?

Тряпка замерла. Вода текла. Тарелка, в руке, неподвижная. Вера видела, как побелели костяшки, пальцы сжались до предела, резиновая перчатка натянулась.

Галина не повернулась. Вода текла. Где-то в стене щёлкнула труба, коротко, отрывисто, как выстрел.

Глава 6. Тридцать лет

Кран закрылся. Вода перестала течь, и звук, который она заполняла, исчез, уступил место чему-то более тяжёлому, чем собственное отсутствие. Галина поставила тарелку на сушилку. Тихо, без звука, хотя фаянс о металл должен был звякнуть. Поставила так, что не звякнул.

Сняла перчатки. Повесила на кран, привычным движением, тем же, что и вчера, и позавчера, и, наверное, каждый день вот уже тридцать лет. Руки под перчатками были красные, сморщенные, с белыми полосками на сгибах пальцев, следы резины.

И села.

В первый раз за всё время, села. Не осталась стоять, не прислонилась к стене, не нависла над плитой. Выдвинула из-за стола табурет, деревянный, с вытертым сиденьем, и села напротив Веры. Медленно, как садятся, когда тяжело. Колени, вместе, ладони, на коленях, спина, прямая. Галина и сидя держала осанку, как солдат.

— Костя, — сказала она.

Имя упало между ними, как камень в тарелку.

— Вы знаете, кто это? — спросила Вера.

— Знаю. Галина смотрела на свои руки. Не на Веру, на руки. Как будто говорила с ними, а не с ней. — Костя был сын поварихи. Нины. Нина Васильевна Семёнова, работала здесь с двадцати трёх лет. Готовила на всю клинику. Хорошо готовила, сытно, просторно. Костя, её единственный. Отец, неизвестно, Нина не рассказывала.

— Он был пациентом?

— Нет. Он жил. Здесь, при матери. Куда ему деваться, на острове, без мужа, без родственников. Нина жила на первом этаже, в комнате у кухни. Костя, с ней. Бегал по клинике, рисовал, игрался. Ему было пять, потом шесть. Все его знали. Все любили.

Галина говорила ровно, без пауз, без интонации, читала, как по бумажке, хотя бумажки не было. Готовилась. Давно. К этому разговору, не к этому конкретному, а вообще: к разговору, в котором придётся сказать.

— Он начал рисовать, в пять с небольшим. Сначала, дом, деревья, озеро. Обычные детские рисунки. Потом женщина. Длинные волосы, длинное платье. Белое. Он рисовал её снова и снова, десятками. Мы думали, воображение. Мальчик, живущий при клинике, без детей, без сада, кому ещё рисовать.

— А потом?

— Потом появилась Ирина.

Галина подняла голову. Посмотрела на Веру, прямо, в лицо. Серые глаза, морщины-трещины, ни тепла, ни холода. Терпеливые. Как у человека, который ждёт, пока собеседник сам дойдёт.

— Ирина приехала в октябре. Четыре года назад. Тяжёлая инсомния, направление из Петрозаводска. Первые недели, обычная пациентка. Разговаривала, ела, ходила по коридорам. Спала, мало, но спала. А потом Костя, ему было шесть к тому времени, Костя подошёл к ней в столовой. Посмотрел и сказал: «Ты пришла.»