Сонный паралич

Молчание. Ожидаемое. Вера сидела и слушала, как он дышит. Редко, глубоко, с долгими паузами между вдохом и выдохом. Так дышат перед засыпанием. Но он не спал, глаза не закрывались.

Время шло. Минуты. Вера не считала, просто сидела. Где-то в здании хлопнула дверь. Далеко, внизу, едва слышно. Тишина сомкнулась, как вода.

Марк пошевелился. Рука, правая, та, что лежала поверх одеяла, сдвинулась к тумбочке. Пальцы нащупали что-то. Бумагу. Вера увидела: клочок, вырванный из чего-то, с рваными краями. Карандаш, огрызок, без гранёного корпуса, просто графитовый стержень, заточенный криво. Откуда, она не знала. В палатах не должно быть карандашей. Тем более, огрызков.

Марк писал. Медленно, печатными буквами. Пальцы двигались неуверенно, как у человека, который не писал давно и разучился. Графит царапал бумагу, тихий, скрипящий звук, как ноготь по стеклу. Буквы ложились неровно, разного размера.

Вера не шевелилась. Ждала.

Марк дописал. Отодвинул бумагу к краю тумбочки. Вернул руку под одеяло. Закрыл глаза, впервые за всё время, что Вера его видела.

Она подождала. Минуту. Две. Дыхание его выровнялось, стало глубоким, редким. Он засыпал, или притворялся. Вера встала. Взяла бумажку.

Два слова. Печатными буквами, кривыми, разными по высоте.

— ТЫ ТОЖЕ

Вера стояла с бумажкой в руке. Буквы дрожали, нет, это её рука дрожала. Она сжала пальцы. Бумага смялась, края впились в ладонь.

Ты тоже. Тоже, что? Тоже не спишь? Тоже не можешь? Тоже, виноват?

Тоже.

Вера сунула бумажку в карман халата. Не выбросила. Не положила на стол. В карман. Потом вышла из палаты, закрыла дверь и пошла по коридору. Не к лестнице, к окну в конце, к тому, что выходило на озеро. Она остановилась у стекла. Не смотрела вниз. Не смотрела на воду. Смотрела на своё отражение, тусклое, расплывчатое, с тёмными провалами вместо глаз.

Ты тоже.

Семь лет назад, вода. Не ладожская, другая. Речная, мелкая, тёплая. Июльская вода, в которой

Вера отошла от окна. Резко. Чуть не задела вазон с сухим цветком на подоконнике, вазон качнулся, но не упал.

Она поднялась к себе. Второй этаж, своя комната. Закрыла дверь. Не на замок, просто закрыла. Села на кровать. Вынула из кармана бумажку. Разгладила на колене. Буквы, кривые, детские. «ТЫ ТОЖЕ». Графит размазался по бумаге, по её пальцам. Серая пыль на подушечках, как от вырванных листов из истории Ирины.

Вера достала из тумбочки чистую тетрадь. Не клиническую, свою. Обычную, в клетку, купленную вместе с перчатками, перед поездкой. Открыла на первой странице. Ручка, синяя, тонкая. Она написала:

— Дневник наблюдений.

Дата: 15 октября.

Пациент: Соколова В. А, (наблюдение собственное).

Она остановилась. Перечитала. Написала так, как пишут в карте, о себе в третьем лице. Профессиональный приём. Дистанция. Если описываешь себя как пациента, проще держать рамку. Так учили. Так она делала. Раньше, в институте, на практике, когда нужно было описать собственный приступ для учебной истории. Тогда это было упражнением. Сейчас, не упражнение.

— Ночь 14–15 октября. Приступ мышечной атонии в гипнагогической фазе. Длительность, приблизительно две-три минуты (оценка неточная, чувство времени нарушено). Сопутствующие: слуховая гипнагогическая галлюцинация (шёпот, источник, слева, у изголовья), ощущение чужого присутствия (слева), тактильная, тепло на виске. Зрительная, силуэт, наклоняющийся к лицу.

Ручка замерла. Вера смотрела на строчки. Сухо, точно, как в учебнике. Она дописала:

— Аффективный компонент: выраженный. Длительность последствий, до утра (тяжесть в теле, сухость во рту, тахикардия).

Между строк, всё то, что она не написала. Страх, животный, дочеловеческий, живущий не в голове, а в позвоночнике. Слово. Голос. Тепло. Силуэт. То, как силуэт наклонился, медленно, беззвучно, и то, что она ждала в последнюю секунду: касания, боли, чего-то. И не дождалась. Отпустило. Резко, как будто перерезали.

Она не написала слово. Написала «голос». Написала «источник слева». Написала «неразборчиво». Это была правда, наполовину. Вторая половина лежала между строк, как вырванный лист между страницами: на срезе видны рваные края, но самого текста нет. Четыре листа из её памяти, вырваны, замены нет.

Вера закрыла тетрадь и положила на тумбочку, рядом с детективом. Провела ладонью по обложке — гладкая, прохладная; кончики пальцев чувствовали каждую клеточку тиснения. Всё знакомо. Всё под контролем. Она врач. Она справится.

Ужин, в столовой, одна. Галина принесла картошку с рыбой, но Вера не почувствовала вкуса. Ела механически, по кусочку, разжёвывая тщательно, не торопясь. Тимура не было. Столовая, пустая, четыре стола, три пустых, один занят. Звук вилки о тарелку, единственный звук в здании. Вера отложила вилку. Тишина стояла.

Вернулась к себе. Семь вечера. За окном, темно, как в колодце. Штора задёрнута, но Вера знала, что за нею, стекло, пустота, вода. Не думать о воде.

Она не стала ложиться. Села в кресло, единственное, что было в комнате помимо кровати, стола и тумбочки: старое, с деревянными подлокотниками, обтянутое потёртым кожзамом, который скрипел при каждом движении. Открыла детектив. Прочитала страницу. Вторую. На третьей остановилась: слова не складывались в смысл, буквы оставались буквами, рядами значков. Она перечитывала абзац, трижды, четыре раза, и не запоминала ни одного предложения.

Книга легла на тумбочку. Вера встала и прошлась по комнате — четыре шага к окну, четыре обратно. Двенадцать квадратных метров — всё, что ей принадлежало. Она остановилась у двери и прислушалась.

Тишина. Ни шагов, ни шёпота, ни скрипа. Абсолютная, тяжёлая. Как если бы здание не было пустым, а замурованным.

Чай. Вера спустилась на первый этаж. Кухня, маленькая, белая, с кастрюлями на крючьях и плитой, на которой Галина готовила. Чайник, электрический, старый, с накипью внутри. Вера наполнила его, поставила на подставку. Пока грелся, стояла, прислонившись к стене, и смотрела на свои руки. Руки были спокойны. Пальцы, ровные, не дрожали. Она сжала кулак, разжала. Сжала, разжала. Всё в порядке.

Чай, в кружке, той самой, с отколотым краем. Вера поднялась к себе. Села в кресло. Пила маленькими глотками, обжигаясь, не чувствовала температуры, не чувствовала вкуса, только тепло. Тепло, единственное, что было настоящим.

Было девять, потом десять. Вера вставала, прошлась, снова села, открыла тетрадь и перечитала запись. Дописала:

— Вечер 15 октября. Решение: отложить засыпание. Контроль состояния, через активность (чтение, неэффективно, внимание рассеяно).

Она не напишет «боюсь засыпать». Не напишет «не хочу». Это будет в другой тетради, если будет. Здесь, только факты.

Одиннадцать. Чай остыл. Вера вылила его в раковину на первом этаже, ходила бесшумно, держась за стену, считая ступени: первая, вторая, третья, скрипит, четвёртая, пятая, шестая, седьмая, молчит. Коридор тёмный. На первом этаже, ни звука. Только холодильник на кухне, мерное, низкое гудение, как у большого животного во сне. Вера вылила чай, сполоснула кружку, поставила на полку. Поднялась обратно.

Полночь. Вера сидела в кресле. Спина затекла, шея затекла, ноги, затекли. Она встала, чтобы размяться, и в этот момент, на полпути от кресла к кровати, поняла, что не может стоять.

Не так, как при параличе. Не так, как ночью. Медленнее. Тело стало тяжёлым, не свинцовым, а как будто наполненным песком, сырым, мокрым. Веки, тяжёлые. Ноги, ватные. Голова, пустая, тёплая, как после горячего душа. Сон шёл к ней, не как волна, а как прилив: тихий, необратимый, поднимающийся от пяток к коленям, от колен к бёдрам, от бёдер к пояснице.

Она сопротивлялась. Прислонилась к стене, открыла глаза шире, сжала кулаки. Бесполезно. Сон поднимался выше, поясница, грудь, плечи. Пальцы разжались сами. Голова упала на грудь. Колени подогнулись.

Вера упала на кровать. Не легла, упала. Одеяло не накрыла. Подушка, приняла, мягкая, знакомая, пахнущая тем же сладковатым запахом. Лимон, нет. Не лимон. Чем-то, чему она не могла дать названия.

Паралич начался сразу, без перехода, без пограничной зоны, без дремоты. Тело, замурованное. Глаза, закрыты. Челюсть, замок. Пальцы, не шевельнуть.

И в этот раз, не шёпот.

Шаги.

Медленные, мерные, как метроном. Кто-то шёл. По коридору? Нет, ближе. В комнате? Нет, за стеной? Невозможно определить: звук шёл отовсюду и ниоткуда, вибрировал в полу, в матрасе, в подушке, передавался через кость, через череп. Тяжёлые, ровные, неторопливые. Будто кто-то знал, что торопиться некуда.

И они приближались. Слева.

Шаг. Ещё. Ещё.

Вера считала, потому что не могла не считать, потому что счёт был единственное, что оставалось, когда тело не двигалось. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Каждый, тише предыдущего. Не потому что удалялся. Потому что приближался. Чем ближе, тем тише. Тем плотнее. Тем ближе.

Шаг. Шаг.

Пауза.

Глава 4. След

Одеяло было натянуто до подбородка.

Вера не помнила, как легла. Она помнила кресло, холодный чай, решимость не закрывать глаз, и потом: шаги. Считала до пяти, до шести, и обрыв. Темнота. Пустота. Ничего.

Сейчас утро. Серый свет сочился сквозь штору, ложился на пол косой полосой, выхватывал из темноты край кровати, ножку тумбочки, тетрадь. Вера лежала на спине. Руки, вдоль тела. Одеяло, до подбородка. Она не укрывалась. Кто-то укрыл.

Или она сама — во сне. Сомнамбулические действия при парасомниях нередки: тело совершает привычные движения, сознание не фиксирует их. Ничего необычного. Ничего, что требовало бы объяснения за пределами физиологии.

Она пошевелила пальцами. Левая рука, слушалась. Правая, слушалась. Сжала кулак, разжала. Повернула голову, мышцы шеи отозвались тупой тяжестью, как после долгой неподвижности. Язык, шевелился. Челюсть, открывалась. Всё, нормально.

Ладонь.

Левая ладонь чесалась. Не сильно, но настойчиво, как будто что-то впилось под кожу. Вера подняла руку, поднесла к лицу. Разглядела.

Царапина. Тонкая, полумесяцем, от основания большого пальца к запястью. Неглубокая, но свежая: края розовые, чуть припухшие, с крохотной каплей засохшей крови. Вера провела по ней подушечкой правого указательного пальца. Стягивало. Боль, лёгкая, точечная, как от пореза бумагой.

Вечером этой царапины не было. Вера была уверена, не потому, что помнила, а потому что проверяла. Руки, последнее, что она проверяла перед сном, профессиональная привычка: пульс, температура, сухость, цвет. Руки были чистые.

Она встала, подошла к зеркалу над раковиной. Левая ладонь, вверх, под свет. Царапина чётче, чем казалась в кровати: полумесяц, равномерный по глубине, без прерываний. Не от ногтя, ноготь оставил бы зигзаг, рваный край. Это, от чего-то тонкого и жёсткого. От чего, она не знала.

Стена.

Вера обернулась. Не к двери, к стене, у изголовья кровати. Серая, гладкая, с тонкой трещиной в углу, которую она заметила в первую ночь. Трещина, та же, не больше, не ветвистее. Но рядом, в десяти сантиметрах от изголовья, на уровне подушки, одна линия. Тонкая, белёсая, как след от ногтя на штукатурке. Свежая: пылинки штукатурки ещё лежали на бороздке, не осыпались.

Она прикоснулась. Палец прошёл по линии, сверху вниз, пять сантиметров, не больше. Глубина, меньше миллиметра. Направление, ровное, без отклонений. Один проход. Один уверенный, неторопливый жест.

Она отдёрнула руку. Присела на край кровати. Сердце билось чаще, чем нужно, но не сильно. Восемьдесят, может, восемьдесят два. Она не стала считать. Считать, значит признать, что есть что считать.

Тетрадь. Ручка. Вера раскрыла дневник на второй странице, первая была заполнена вчера, и написала:

— 16 октября. Утро. Второй эпизод, ночь 15–16. После эпизода обнаружены: 1) царапина на левой ладони (полумесяц, свежая, глубина, поверхностная, источник неизвестен); 2) линия на стене у изголовья (глубина, менее миллиметра, длина, около пяти сантиметров, свежая, штукатурная пыль на бороздке). Одеяло, натянуто до подбородка, воспоминание об укрывании отсутствует.

Она перечитала. Сухой, точный текст. Как в карте. Как будто речь шла не о ней.

Допишет позже. Сейчас нужно работать — нужно найти Лаврова.

Кабинет. Третий этаж. Вера поднялась по лестнице, ступени молчали и скрипели по привычной схеме, третьей и седьмой не было слышно. В кабинете всё оставалось так, как она оставила: папки, монитор, телефон. Она включила компьютер. Загружался долго, жёсткий диск хрустел и постукивал, как старое сердце. Пока грузился, она перебрала бумаги в ящике стола. Накладные, счета, списки медикаментов, ничего. В нижнем ящике, конверт, пожелтевший, нераспечатанный. На конверте, адрес клиники и штамп: «Личное дело сотрудника». Вера вскрыла.

Внутри был один лист: копия трудового договора на имя Лаврова Андрея Сергеевича. Дата заключения — первое июля две тысячи первого года. Дата расторжения — двенадцатое марта две тысячи второго года. Восемь месяцев. Пётр Ильич говорил — восемь.

В договоре, адрес Лаврова: Москва, улица Зорге, дом двенадцать, квартира сорок семь. Телефон, указан. Вера набрала. Гудок. Второй. Третий. Десятый. Двадцатый. Никто не ответил. Номер, живой, не отключён, но пустой, как необитаемая комната.

Она положила трубку. Набрала другой, справочная, Москва. Попросила соединить с абонентом по адресу. Автоответчик: «Абонент на данный адрес не зарегистрирован».

Монитор наконец загрузился. Браузер, старый, медленный, с такой же жёлтой панелью, как страницы старой книги. Интернет шёл через спутник, страница открывалась по минуте, а то и дольше. Вера ввела фамилию. «Лавров Андрей Сергеевич врач». Загрузка. Чёрный экран, потом, белый, потом текст. Две ссылки. Первая, статья из медицинского журнала, трёхлетней давности: «Проблемы хронической инсомнии в условиях стационара», соавтор, А. С. Лавров, клиника «Тихий берег». Вера открыла. Статья, сухая, академическая, ничего нового. Но в подписи, электронная почта. Вера переписала адрес.

Вторая ссылка, форум. Тема: «Кто работал в клинике Тихий берег?» Один ответ, годовалой давности, от анонимного пользователя: «Была там полгода назад. Врачей не нашла. Только медсестра и санитар. Спросила про Лаврова, сказали, уволился. Куда, не знают». Всё. Больше, ничего.

Вера открыла почту, веб-интерфейс, тугой, с задержками по полминуты на каждое нажатие. Написала Лаврову: коротко, по-деловому. «Андрей Сергеевич, меня зовут Вера Соколова, я сменила вас в клинике „Тихий берег“. Мне необходимо поговорить о пациентке Долговой И. и об обстоятельствах вашей работы. Прошу ответить на этот адрес или позвонить». Отправила. Статус, «доставлено». Ответ, неизвестно когда.

Она откинулась на спинку стула. Потолок в кабинете был ниже, чем в палатах, или казалось. Трещины, везде, сеть тонких линий, как на карте высохших рек. Вера проследила одну, от угла к лампе, от лампы к двери. Где-то за стеной, тишина. Где-то за тишиной, Ирина. Где-то за Ириной, то, что вырвали из истории болезни.

Она встала и пошла искать Галину.

Та была на кухне. Мыла пол, на коленях, с тряпкой, в резиновых перчатках. Вода, серая, мыльная, пахла хлоркой. Галина двигалась по кафелю методично, полосами, как трактор по полю. Не подняла головы, когда Вера вошла.

— Галина Михайловна.

— Слушаю.

— Расскажите мне про Лаврова.

Тряпка остановилась. Секунду. Потом снова пошла, в том же ритме, та же полоса.

— Что рассказывать. Был врач. Уехал.

— Почему уехал?

— Сказал, по собственному. Собрал чемодан и уехал.

— Это вы мне уже говорили. Расскажите то, чего не говорили.

Галина поднялась с колен. Сняла перчатки, медленно, палец за пальцем, как снимают кожу. Руки под перчатками были красные, сморщенные от воды. Она повесила перчатки на кран, вытерла ладони о фартук. Посмотрела на Веру, прямо, в лицо. Не на шею, не на руки, в лицо.

— Лавров перестал спать, — сказала она. — Совсем. Я заметила на третьем месяце. Круги под глазами, руки трясутся, ключи роняет. Спрашиваю, не спите? Говорит, нет. Не сплю.

— Сколько, совсем?

— К моменту отъезда, две недели. Может, больше. Он не считал. Или считал, но перестал.

Две недели без сна. Вера знала, что это значит: на четвёртые-пятые сутки начинаются микросны, несколько секунд, иногда минута, мозг отключается локально, человек не осознаёт. На седьмые, галлюцинации, зрительные и слуховые, стойкие. На десятые, бред, паранойя, дезориентация. На четырнадцатые, психоз. Две недели без сна, это не выносливость. Это порог, за которым организм живёт по другим правилам.

— Он ходил по ночам? — спросила Вера.

— Ходил.

— Куда?

— По коридорам. Тихо. Я слышала, не сплю тоже, привыкла. Скрип половицы, и вот, кто-то идёт. Один раз вышла, он стоит у палаты номер десять.

Пауза. Галина не отвела взгляд, но и не продолжила. Вера ждала.

— Что он делал? — спросила она.

— Стоял.

— Просто стоял?

— Стоял и слушал.

— Что слушал?

Галина отвернулась к раковине. Открыла кран. Вода полилась, тонкой, ровной струёй, журчание в тишине кухни казалось громким, неуместным. Она стояла спиной, и по тому, как напряглись плечи, ткань формы натянулась, Вера поняла: ответ есть, но его не дадут. Не сейчас.

— Галина Михайловна.

— Он перед отъездом сказал мне одну вещь. Кран закрыт. Галина не повернулась. Голос, тише, чем обычно. — Я не поняла тогда. Может, вы поймёте.

Вера ждала.

— Он сказал: «Она ждёт, когда её увидят. Как только увидишь, не сможешь перестать».

Тишина. Холодильник гудел, мерно, ровно, низким баском. Где-то в стене щёлкнула труба, коротко, как выстрел издалека.

— Что это значит? — спросила Вера.

— Не знаю. Галина надела перчатки, обратно, палец за пальцем. — Я тридцать лет работаю. Я не врач. Я медсестра. Я мою полы и раздаю таблетки. Мне, не положено понимать. Вам, положено. Вы поймите. И поторопитесь.

Она снова опустилась на колени. Тряпка пошла по кафелю, та же полоса, тот же ритм. Разговор окончен.

Палата номер десять. Вера поднялась на третий этаж одна. Коридор был пуст, на линолеуме — тёмные дорожки, двери серые. У десятой палаты она остановилась и прислушалась: за дверью ничего, ни звука, ни движения. Она положила руку на ручку и толкнула.

Ирина сидела на кровати. Лицом к стене. В той же позе, спина прямая, руки на коленях, ноги опущены. Ниже плеча, ни складки на одежде, ни сдвига. Точно та же поза. Точно та же осанка. Как будто не двигалась с вчерашнего вечера, или как будто движение ей не нужно.

Вера вошла. Закрыла дверь, мягко, без стука. Притянула стул, поставила рядом с кроватью, села. Близко, в полуметре. Ирина не отреагировала. Глаза, открыты, стеклянны, смотрят в стену. Губы, шевелятся. Беззвучно, ритмично. То же движение, тот же ритм: раскрываются, складываются, пауза. Раскрываются, складываются, пауза. Вчера Вера не разобрала слово. Сегодня не пыталась, знала, что не разберёт, и знала почему: потому что разбирать не хочет.

— Ирина, — сказала она. — Меня зовут Вера. Я врач. Я здесь, чтобы помочь. Вы меня слышите?

Ничего. Губы, то же движение. Ритм не сбился. Глаза, в стену.

— Я знаю, что вы давно здесь. Четыре года. Я знаю, что вам не проводили лечение. Я хочу это изменить. Но для этого мне нужно понять, что с вами. Пожалуйста, если можете, дайте мне знак.

Тишина. Вера сидела и смотрела. На стену, потому что Ирина смотрела на стену, и взгляд сам собой поднимался к тому, на что устремлены стеклянные, не видящие глаза.

Царапины.

Сотни, как вчера. Тонкие, параллельные, сверху вниз, от плеча до пояса. Борозды в штукатурке, стёртые до кирпича. Но не все. Не все одинаковые. Вчера Вера видела их как единое целое, массу, фактуру. Сегодня она смотрела внимательнее.

Одна, другая.

Белёсая, чуть влажная, с порошинками свежей штукатурки. Как на стене у изголовья кровати Веры. Точно такая же. Прошедшая поверх старых борозд, пересекая их, одна линия, одна глубина, одно движение. Не вчерашняя, но и не старая. Сегодняшняя. Ночная.

Ирина царапала стену ночью.

Вера посмотрела на руки Ирины. Лежали на коленях, спокойно, без напряжения. Ногти, короткие, обломанные, с тёмными ободками под краями. На подушечке безымянного пальца правой руки, белёсая пыль. Штукатурная, свежая.

Она не просто сидела. Она делала это, каждую ночь. Снова и снова. Одна линия за другой, ночь за ночью, четыре года. Сотни линий, это не один порыв, не приступ. Это, практика. Ритуал. Человек, который царапает стену четыре года, не сумасшедший. Человек, который царапает стену четыре года, знает, зачем он это делает.

Ирина прекратила шевелить губами.

Вера увидела это не сразу, секунды через три, когда поняла, что что-то изменилось. Ритм сбился. Губы замерли, полуоткрытые, в той точке, где звук начинается, но не рождается. Голова не повернулась. Глаза не сместились. Но губы, остановились.

Она смотрела. Ждала. Секунды складывались в минуты, а минуты, в тишину, густую, как сироп. Ирина не двигалась. Вера не двигалась. Две женщины в маленькой комнате, одна лицом к стене, другая лицом к ней, и между ними ничего, кроме воздуха и царапин.

Потом губы снова шевельнулись. Ритм, тот же. Раскрываются, складываются, пауза. Как будто ничего не было. Как будто пауза, не пауза, а вдох перед словом, которое так и не прозвучало.

Вера встала. Стул не скрипнул, она встала тихо, привыкла. Вышла. Прикрыла дверь. В коридоре стояла, прислонившись к стене, и смотрела на табличку: «палата 10». Металлическая, с гравировкой, привинчена двумя шурупами. Один шуруп, ржавый, с потёком окисла. Другой, новый, блестящий. Меняли? Когда?

Она спустилась к себе. В комнате, тетрадь, ручка, детектив на тумбочке. Было пять вечера. За окном, темнота, как всегда, как вчера, как завтра. Без перехода.

Вера открыла дневник, дописала запись за утро:

— После второго эпизода: царапина на левой ладони, линия на стене у изголовья. Источник, не установлен. Возможные объяснения: 1) сомнамбулическое действие (самоповреждение во сне); 2) гипнагогическая галлюцинация с тактильным компонентом (ощущение прикосновения интерпретируется как царапина, но реального повреждения нет, противоречит: царапина реальна, отёк и покраснение присутствуют); 3) действие, совершённое в состоянии парасомнии, не достигающее уровня осознания.

Она остановилась. Третье объяснение, самое правдоподобное, и самое неприятное. Если она царапала стену сама, значит, тело двигалось, пока сознание было заблокировано. Это противоречит картине сонного паралича: при атонии скелетная мускулатура не активируется. Если тело двигалось, это не паралич. Что-то другое.

Ниже она дописала:

— В палате номер десять: на стене обнаружена свежая царапина, аналогичная по характеру следу у изголовья в моей комнате. Совпадение? Случайность? Проверить.

Закрыла тетрадь. Сидела, смотрела на обложку. Потом встала, задёрнула штору плотнее, включила настольную лампу. Зелёный абажур бросал на стол круг тёплого света. За кругом, темнота, густая, стенная.

Решение: не ложиться. Сидеть в кресле, с включённым светом. Книга, на коленях, раскрытая, пальцы держат страницы. Чай, на подлокотнике, в кружке с отколотым краем, горячий, обжигающий. Тетрадь, на тумбочке, раскрытая, ручка, рядом. Если придёт сон, он найдёт её сидящей. Не лёжа. Не в темноте. Не безоружной.

Она так и сидела. Читала, или делала вид. Страницы переворачивались, слова ложились перед глазами, не задерживаясь, как вода сквозь песок. Чай, остывал, она не допивала. Свет, горел. Тени, не двигались. Часы на тумбочке, тикали, тихо, ровно, метроном, который никто не заводил, а он шёл.

Десять. Одиннадцать.

Стук.

Тихий, короткий, двумя костяшками. Не Галина, Галина не стучала, Галина входила. Не скрип двери, не шаги, стук. В дверь, снаружи.

Она встала. Книга соскользнула с колен, упала на пол, глухо, как ладонь о стол. Вера не подняла. Подошла к двери. Замок, закрыт, она закрывала вечером, каждый вечер, привычка. Повернула ключ. Дверь открыла на ладонь.

Тимур.

Стоял в коридоре. В серой форме, в тапочках на босу ногу, не в рабочих, в других, матерчатых, тонких. Лицо, то же, что всегда: без выражения, тёмные глаза, прямая линия рта. Но что-то в нём было иначе. Не в лице, в позе. Он стоял не как стоит санитар у двери врача, ровно, по струнке, на расстоянии. Он стоял как стоит человек, который знает, что через секунду уйдёт, и хочет сказать то, ради чего пришёл, быстро, пока не передумал.