Колыбельная для спящих

Арви смотрела на пятно на краске. На Тиине, когда кто-нибудь в рое злился или боялся, узор темнел у всех сразу, и она маленькой думала, что так и выглядит семья: один цвет на восьми шеях. На «Стриже» узор был один, у Эйсара. Когда она злилась, он, наверное, тоже темнел. Она ни разу не спросила. На двенадцатом горизонте он сел рядом с ней и ничего не спрашивал, узор светился у горла янтарём, а она думала про жилы в породе и принимала его поддержку как что-то само собой разумеющееся, на что и внимания обращать не нужно.

Последним явился Ленни, за семь минут до конца своей смены, как всегда. Экзоскелет щёлкал на ходу, лохматая голова почти задевала светильник. Обычно он вставал у торца стола, опираясь ладонями, подальше от Йоны и ровно так, чтобы её видеть. Йона сидела с краю, в тёмной куртке, с обручем гарнитуры на шее, и смотрела в тарелку.

Ленни прошёл мимо торца. Он обошёл угол, почти не заметив его, подошёл к лавке, где сидела Йона, и сел рядом. В экзоскелете это было неудобно: пластины на бёдрах упёрлись в край лавки, колени поднялись выше стола. Он устроился как мог, положил длинные руки перед собой и ничего не сказал. Ни шутки, ни улыбки, которой он улыбался всему, что движется.

Йона подняла голову.

— Тебе так неудобно сидеть, — сказала она.

Голос был тот, эфирный, ровный и чистый. Арви за шесть лет ни разу не слышала его на камбузе.

— Нормально, — сказал Ленни.

Йона налила ему воды из своего кувшина и подвинула кружку. Ленни взял её обеими руками. Больше они ничего друг другу не сказали, но в тарелку Йона уже не смотрела.

Мик вернулся к плите и загремел противнем. Мару посмотрела на Ленни, на Йону, потом на Арви. Арви пожала плечами.

Тобиаш подождал, пока Ленни допьёт, и положил на стол планшет.

— Надо возвращаться к делам, — сказал он.

* * *

Про вторую смену им сказал старый шахтёр, ещё ночью, у шлюза. Он пришёл один, без шлема, и, пока говорил, держался за край люка. Во время толчка вторая смена работала ниже двенадцатого, в новой выработке. Когда свод сел, они ушли в аварийное убежище, как положено. Убежище отвечало: по трубе воздуховода простучали номер смены и число — двадцать. Воздуха в убежище было на три недели от того часа, когда его закрыли.

— Шёл второй день, — сказал Тобиаш. — Девятнадцать суток, если они не тратят больше расчётного. Они будут тратить больше. Двадцать человек в закрытой коробке наверняка потратят больше.

— Проход? — спросила Арви.

— Завал между двенадцатым и убежищем, метров сорок породы по схеме шахтёров. — Тобиаш повернул планшет к ней. — Наши резаки на такое не рассчитаны. Переборку режут, порода их съест за смену. Нужны тяжёлые горные, с охлаждением.

— У станции такие есть.

— Есть, — сказал Тобиаш. — Под пломбой.

Ксан отнял палец от заклёпки.

— И скафандров у нас четыре, — сказал он. — Его подняли вместе со скафандром. Там нечего подгонять.

Никто не спросил, кто пойдёт пятым. Мару посмотрела на свои руки, Тула — на Тобиаша.

— Я поговорю с Басиликой, — сказала Арви.

* * *

Кабинет директора был над диспетчерской, и стеклянная стена смотрела вниз, на пульты. Сотина Басилика стояла у стекла в тёмном костюме, застёгнутом до подбородка. Кофе на этот раз она не предложила. На столе перед ней лежала распечатка, а поверх распечатки — серая пломба с номером, такая же, как на кабеле маяка. Названия на ней не было.

— Капитан Гота. Примите соболезнования. Ваш сотрудник погиб на нашей территории, компания возьмёт на себя все расходы по перевозке тела.

— Спасибо, — сказала Арви. — Я пришла про вторую смену.

Сотина кивнула, будто ждала именно этого, и подвинула к ней распечатку. Арви прочла первые строки: участок ниже девятого горизонта закрывался решением владельца в связи с непреодолимой геологической угрозой, персонал второй смены признавался невосстановимым. Двадцать фамилий шли столбиком, в конце стояла подпись Сотины.

— Невосстановимым, — сказала Арви.

— Это формулировка страховой.

— Они живые. Они стучат по воздуховоду.

— По данным диспетчерской, связи с убежищем нет, — сказала Сотина. Улыбка у неё была безупречно печальная. — Стук в породе после толчка — обычное дело. Порода садится. Я понимаю ваше желание, капитан. Правда понимаю. Но я не пошлю людей под свод, который уже убил одного спасателя. Компания не рискует.

— Я не прошу посылать ваших людей. Дайте мне тяжёлые резаки. Мои люди пойдут сами.

— Всё оборудование нижнего участка под пломбой до решения владельца. — Сотина коснулась пломбы одним пальцем, как касаются чужой вещи. — Я не могу снять её, даже если захочу.

— А вы хотите?

Сотина посмотрела на неё внимательно и холодно, и глаза двигались отдельно от улыбки.

— Я хочу, чтобы на моей станции больше никто не погиб.

Арви стояла, держась за спинку стула. Внизу, за стеклом, диспетчер пил что-то из цветастой кружки и смотрел в пустой экран. Под рёбрами у Арви тянуло, но отвлекаться на это она не стала.

— Тогда я привезу своё, — сказала она. — Резаки и скафандр. С Тессы.

— Тесса далеко.

— Три прыжка.

— Три прыжка, — согласилась Сотина. — И три обратно. Путь долгий, капитан, и дорогой, а ваш корабль, насколько я знаю, в долгу. — Она сложила распечатку пополам, ровно по сгибу. — На вашем месте я бы задержалась на Тессе. Отдохнула бы. Похоронила бы своего человека. Мы отправим отчёт в Дальнюю спасательную службу, всё будет оформлено как положено, к вам не будет вопросов. Возвращаться сюда вам будет незачем.

Сказала она это так же, как говорила про компенсацию за топливо, и так же выждала ответа.

— Запишите в журнал, — сказала Арви. — «Стриж» уходит на Тессу за снаряжением и вернётся.

— Разумеется, — сказала Сотина. — Я запишу.

* * *

В рубке считали втроём: Арви, Тобиаш и Йона, а Пиц сидел на откидном сиденье у входа, подобрав ноги, и считал своё. Тобиаш выключил запись, которую ему удалось сделать, когда диспетчер втайне от Сотины подключил их к переговорам с убежищем. Связь с убежищем была, только это тщательно скрывалось.

— Три прыжка, — сказала Арви. — Пять суток до Тессы и столько же обратно. Спуск, резка, вынос — сутки, если повезёт. Значит, на Тессе меньше недели. Лучше дня три.

— Резаки в кредит, — сказал Тобиаш. — Скафандр в кредит. Стоянка за прошлый месяц не оплачена.

— Я знаю.

— Я говорю, чтобы это было сказано.

— Горные резаки я найду, — сказал Пиц. — Не новые. Новые не надо, новые дорогие, и их надо ждать. Я знаю одного в ремонтных ямах, он брал у меня аэрогрузики. Он скажет, что у него нет, а потом сообщит, что так и быть, поищет.

— А скафандр?

— Скафандр в реестре. Или человек в реестре со своим скафандром. — Пиц посмотрел на Арви, моргнул огромными глазами и замолчал, чего с ним почти никогда не случалось.

— Скафандр, — сказала Арви.

Йона вывела курс. Первая точка перехода лежала в четырёх часах обычного хода от станции.

— К-к… — начала Йона и остановилась. Потом надела гарнитуру, хотя канал был выключен, и сказала ровно: — Курс на Тессу готов. Слепой переход через четыре часа десять минут.

— Принято, — сказала Арви.

Она открыла в нижнем левом углу обзорного экрана окно служебных таймеров и поставила туда отсчёт. Девятнадцать суток, шесть часов. Белые мелкие цифры встали рядом с температурой машины. Тобиаш посмотрел на них и ничего не сказал, а грустный Пиц слез с сиденья и ушёл вниз, к своему коммуникатору.

Через четыре часа «Стриж» отошёл от «Оорт Депот». В шлюзе, пока шла расстыковка, ещё пахло чужим воздухом станции.

6. Глава 6

Перед первым прыжком Ирма пришла к ней и положила на откидной стол носитель.

— Всё, что у меня есть, — сказала она. — Снимки, спектры, томограф, записи с «Кантипа». Оригиналы у меня, это копия. Не держи её на общем диске.

— Не буду.

— И еще про таблетки, ты уверена что принимаешь их регулярно? — Ирма подождала ответа, но не услышала его.

— Арви.

— Что?

Ирма ещё постояла у откидного стола, глядя на неё немного потерянно.

— Пришел запрос по поводу документов Ники, кто-то в департаменте миграции думает что я их подделала, — сказала она, теребя пуговицу в руках. — Я не переживаю, что меня лишат лицензии, я это переживу, но вот по поводу Ники…

— Ирма, не надо заранее придумывать проблемы, разберемся.

Ирма кивнула и ушла.

Первый переход Арви просидела в кресле, как положено. Голоса пришли, как приходили всегда, щелчки, выдохи, длинный шелест, узлы вспыхнули от поясницы до затылка, и Мик приходил и садился рядом с водой. Когда голоса схлынули, она расстегнула ремень, отдала Тобиашу рубку и ушла в каюту с носителем.

Она начала со своих снимков. Светлое, почти прозрачное образование с острыми изломами шло вдоль позвоночника от основания черепа до поясницы и ветвилось по нервам, тонко, как изморозь. Четыре точки, где оно собиралось плотнее: основание черепа, между лопатками, поясница, под рёбрами у сплетения. Она увеличивала каждую, пока снимок не рассыпался в серую крупу, и возвращалась обратно. Потом взяла спектр камня с «Кантипа» и положила рядом со своим. Кривые совпадали так, что их можно было принять за одну.

Потом пошли открытые реестры. Реестр артефактов Тихих при Ассамблее Рукава, где у каждой находки был номер, место, дата и две строчки описания. Отчёты комиссий за шестьдесят лет. Старые статьи, половина из которых ссылалась на другую половину. Арви искала одно: на что это похоже. Где ещё что-то ветвилось так же, где в материале находили такие же изломы, где хоть раз писали, что оно растёт. Компьютер анализировал и выдавал совпадения от 60 процентов и выше. Она выписывала номера в столбик, на бумагу, потому что бумагу не мог открыть никто, кроме неё. Потом вычёркивала. Потом выписывала снова.

Второй прыжок она встретила в каюте. Пристегнулась к койке с планшетом на коленях и, когда голоса ударили, записала время. В каком узле вспыхнуло раньше, в каком позже, сколько держалось. Цифры вышли кривые, рука дрожала. Она переписала их набело и положила рядом с номерами из реестра. Друг к другу они не подходили ни одной строкой.

Есть не хотелось. Про воду она вспоминала, когда начинал болеть затылок, и тут же забывала. Пакет с клапаном лежал на столе нетронутый, потом его сменил другой, и она не видела, кто его положил.

Мик пришёл на вторые сутки. Постучал два раза и почти без паузы третий, как стучал всю жизнь, и вошёл, потому что её дверь никогда не закрывалась. Он держал кружку и тарелку с хлебом и сыром. Пахло чаем с мёдом и коркой.

— Ты с утра сидишь, — сказал он. — И со вчерашнего. Пожалуйста, поешь.

— Поставь.

Он поставил на стол, подальше от бумаг, и сел на край койки. Арви смотрела в снимок.

— Что ищешь?

— Не мешай.

— Арви, я не мешаю, может помочь?

— Ты сидишь и мешаешь.

Мик потёр ладонью колено. Посидел. Потом протянул руку и подвинул кружку на сантиметр ближе к ней.

— Арви, остынет.

Она отшвырнула листок с номерами, он спланировал на пол и лёг под койку.

— Я сказала, выйди! — Голос сорвался в крик, и она не стала его останавливать. — Выйди из моей каюты. Сейчас. Мне не нужен чай, мне не нужно, чтобы ты тут сидел и смотрел, мне нужно, чтобы меня оставили в покое хотя бы на пять часов, это что, так много?

Мик встал. Нагнулся, достал из-под койки листок, положил его на стол, лицом вниз, как она любила, и вышел. Кружку он не забрал.

Арви посмотрела на открытый проём. Коридор за ним был пустой, ночные полосы горели вдоль пола. Она встала и закрыла дверь: давно не ходившая по направляющей, та со скрипом откатилась и вошла в раму. В каюте стало очень тихо, слышно было только вентиляцию и насосы охлаждения на одной ноте. Арви вернулась к столу и увеличила снимок с точкой под рёбрами.

Чай она не выпила.

Третий прыжок Арви пропустила бы, если бы не голоса. Они пришли, когда она сидела над реестром не пристегнувшись, и внезапный толчок вдавил ее в стол, а потом откинул. Когда шелест ушёл, она лежала на полу между койкой и столом и смотрела в потолок. Затылок раскалывался. Губы потрескались, и она облизнула их сухим языком.

Номера на бумаге так ничего и не сказали. Ни один артефакт в реестре не ветвился. Ни один не рос. Там, где писали про изломы, писали про камень, лежавший в земле, и ни слова про нервы. Похожего не нашлось ничего, и она не знала, считать это ответом или нет.

Арви поднялась, держась за край койки, и села. Отсчёт на планшете, продублированный с обзорного экрана, показывал четырнадцать суток и девять часов. До Тессы оставалось одиннадцать часов остывания.

Она сложила бумаги в стопку, номерами вниз, и сунула под матрас. Выдернула носитель, положила его в капитанский ящик под койкой, рядом с парализатором. Взяла с ручки двери пакет с раствором, который Ирма так и не сняла, и выпила его весь, стоя, мелкими глотками, потому что крупными не шло. Умылась в санитарной нише. Лицо в зеркале было серое, волосы торчали клоками и она собрала их заново, туго, до боли в коже.

Потом открыла дверь.

В коридоре было тепло, как всегда после прыжка, и пахло нагретым металлом. Навстречу шёл Гвидо в серой майке, с инструментальной сумкой. Он увидел её и остановился, как тогда у угла, будто наступил не туда. Посторонился к стене, пропуская.

— Капитан, — сказал он.

— Как машина?

— Остывает. Баж ругается. Значит, нормально.

Она прошла мимо него к спице. В кают-компании, стоило ей появиться, Мару и Ксан замолчали оба разом. Мару было поднялась, Арви мотнула головой, и Мару села обратно.

В рубке сидел Тобиаш, Йона была за пилотским пультом. На откидном сиденье у входа, с кружкой, сидел Мик. Он посмотрел на неё снизу и ничего не сказал. Арви прошла мимо него к креслу, подобрала ногу и села.

— Статус, — запросила она.

— Остывание до рабочего предела через десять часов сорок минут, — спокойно, будто пытался загипнотизировать ее, произнес Тобиаш, —Запрос на стыковку Тесса приняла, причал в грузовом кольце. Пиц говорит, пневмо-резаки будут. Про скафандр говорит, что думает.

— Пусть думает быстрее.

— Я передам.

Йона, не оборачиваясь, сказала в выключенную гарнитуру:

— Выход к причалу через одиннадцать часов пятнадцать минут.

— Принято.

Арви посмотрела в нижний левый угол экрана. Отсчёт показывал четырнадцать суток и восемь часов. Рядом с ним температура машины медленно ползла вниз.

За спиной у неё Мик отхлебнул из кружки и поставил её на пол. Она не обернулась.

— Список закупок мне через час, — сказала она. — Картриджи на двадцать лишних тел, Ирме медпакеты по её списку, резаки, скафандр. И свяжитесь со службой на Тессе насчёт перевозки. — Она помолчала. — Насчёт Эйсара.

— Уже, — сказал Тобиаш.

Арви кивнула и открыла на своём пульте карту Тессы. Грузовое кольцо, причалы, ремонтные ямы. Она начала считать часы от причала до ям.

7. Глава 7

Вейры Тессы жили у теплообменников, на третьем ярусе внутреннего кольца, куда люди без дела не ходили: там было жарко и влажно, как в оранжерее, и пахло мокрой корой. Коридоры в этой части станции никто не красил лет двадцать, их закрыли плетёными щитами, давно потемневшими от пара.

Все формальности Арви уладила накануне. Она говорила со старшей общины, высокой, сутулой, с узором, уходившим от шеи на щёки. Разговор шёл по-вейрски и занял четыре минуты. Старшая спросила, где он упал и кто стоял рядом, когда он упал. Арви ответила. Больше та ни о чём не спрашивала. Ни бумаг, ни подписей, ни вопроса, кто будет платить. Тело Эйсара перевезли с «Стрижа» утром, в холодном контейнере Ирмы, и Арви шла за тележкой по всему кольцу, потому что не могла отпустить его одного через шесть лифтов и два транзитных коридора.

Теперь она стояла в зале, который вейры называли просто «местом, где стоят». Круглый, низкий, с тёплым полом, без скамей и без окон. Под потолком горел рассеянный жёлтый свет, слабый, чтобы не мешать смотреть. В середине на плетёной подстилке лежал Эйсар, завёрнутый в тёмную ткань до подбородка; лицо оставили открытым. Мару вчера спросила, не надо ли прикрыть, и Арви сказала, что вейры не прикрывают лиц своим.

Экипаж пришёл весь. Арви пересчитала их, как пересчитывала людей на выходе из шахты, потому что руки и голова по-другому пока не умели: Тобиаш, Тула, Бажена, Гвидо, Ирма, Нури, Мару, Ксан, Пиц, Йона, Ленни, Мик. Двенадцать человек и она. Раньше всегда было четырнадцать.

Вейров было больше сорока. Они входили без звука, по одному и группами, становились вдоль стены и в проходах, а потом и между людьми, так что через несколько минут круг перестал делиться на своих и чужих. Высокая женщина встала за Бажену, и та, не оборачиваясь, чуть сдвинулась, освобождая ей место. Двое молодых остановились у Ленни и какое-то время рассматривали пластины экзоскелета на его плечах. Ленни стоял прямо, не опираясь ни на что, хотя опереться очень хотел — Арви знала это по тому, как он держал руки.

Никто ничего не объявлял. У вейров не бывает начала, которое кто-то объявляет. Старшая подошла к подстилке и села рядом с телом на пятки. Остальные стояли.

Арви предупредила экипаж ещё на борту: говорить нельзя, ни шёпотом, ни в канал, трогать тело нельзя, уходить до конца нельзя, а когда будет конец, станет понятно. Нури тогда спросил, петь тоже нельзя, и Ирма посмотрела на него так, что он замолчал и больше не спрашивал.

Теперь молчали все.

Сначала это было тяжело. Люди стоят молча с неловкостью, переминаются, кашляют в кулак, ищут глазами, куда деть взгляд. Гвидо дважды поправил ворот. Тула скрестила руки, потом опустила, потом снова скрестила. Мару смотрела на лицо Эйсара так упорно, будто собиралась держать его взглядом, как держала страховку. Мик стоял у дальней стены, почти сложившись под низким потолком, и на Арви не смотрел. Ещё на «Стриже» они договорились без слов, что поговорят потом, и она была ему за это благодарна.

Пиц стоял рядом с Ирмой. Все четыре руки он держал перед собой, сцепив пальцы попарно, и не шевелил ими. За одиннадцать лет Арви ни разу не видела его без движения дольше минуты. Он смотрел на Эйсара огромными тёмными глазами, моргал редко и медленно, и губы у него были сжаты так, что их почти не было видно. Однажды он глубоко вдохнул, будто собрался что-то сказать, и Арви приготовилась к этому, но он выдохнул и промолчал.

Потом она увидела узоры.

У вейров вдоль стены они горели по-разному, у каждого своим тоном, неровно, как угли. Кто-то пришёл из дома, кто-то с работы, у одного были ещё мокрые руки. А за несколько минут молчания эти оттенки начали сходиться. Медленно, от середины к краям, будто теплом передавали из рук в руки. Тёмно-медный, почти бурый цвет, каким на Тиине горели шеи у всего роя, когда кто-то уходил. Сорок шей у горла, сорок пар ключиц в одном тоне. Она его не видела двадцать два года и узнала сразу.

Тепло шло ровно, как от печки в тёплой части дерева. Арви стояла внутри него и понимала, что её тоже видят. Горячие веки, сжатые кулаки, пульс на шее, дыхание, которое она последние дни держала за зубами. Все сорок видели это, и никто не сделал к ней ни шага: взгляды касались её мимоходом и возвращались к подстилке, и ни одна голова не склонилась в её сторону с участием. Её видели и оставляли ей её, и от этого разжались сначала кулаки, а за ними и челюсть — Арви даже не знала, что сжимала её с самого Оорт Депота.

Здесь не нужно было говорить, что она в порядке. Не нужно было объяснять, почему она подписала строку о потере связи, почему решила лететь за резаками, почему за четыре дня спала в общей сложности часов семь. Никто здесь не собирался об этом спрашивать. Она поняла, что можно просто стоять, и простояла так долго, что перестала считать людей.

Движение у входа она заметила краем глаза. Плетёный щит отошёл, и вошла Ника, держа за руки Лесуса и Мирину.

Арви звала её вчера по связи, коротко, между двумя разговорами со службой, и не была уверена, что та придёт. Ника видела Эйсара на «Стриже» от силы дней десять, хотя они успели немного пообщаться, и он помогал ей освоиться. Но на Нике была тёмная блузка, застёгнутая под горло, волосы убраны за уши, и детей она, видимо, всю дорогу инструктировала, потому что Лесус шёл на цыпочках, а Мирина прижимала палец к губам.

Ника огляделась, увидела экипаж и пошла прямо к ним. Бажена, не сказав ни слова, отодвинулась, и Ника встала между ней и Мару, плечом к плечу. Мару едва заметно кивнула ей, как кивают на пересменке. Нури опустил глаза на детей, подмигнул Мирине, и та вытаращилась на него поверх пальца.

Арви смотрела на неё, и первое, что она заметила, была спина. У Ники всегда была прямая спина, держалась она при этом так, будто в любой момент её могут попросить выйти. Сейчас спина была прямой по-другому. Ника стояла среди людей, которые были ей рады и которые знали, как её зовут и как её дети любят кашу, и поэтому держать спину ей было не нужно. Это была спина расслабленного человека.

Лесус выдержал минут десять, потом начал дёргать сестру за рукав и показывать глазами на вейров. Мирина отмахивалась. Один из молодых вейров, стоявший за ними, посмотрел на мальчика сверху, и его узор на мгновение посветлел. Лесус замер с открытым ртом. Вейр снова перевёл взгляд на подстилку, а Лесус ещё долго не мог отвести от него глаз и стоял тихо, как не стоял, наверное, ни разу в жизни.

Мирина через какое-то время устала и прислонилась к матери боком. Потом нашла, где сесть, прямо на тёплом полу, у ног Ники, и сидела там, обхватив колени, и никто её не поднял. У вейров детям позволено сидеть и ходить где угодно, и Арви видела, что старшая заметила девочку и что узор у неё не изменился ни на тон.

Время шло. Сколько, Арви не знала и не хотела смотреть на браслет. Затекли ноги. Тепло пола поднималось через подошвы. Кто-то из вейров ушёл, кто-то пришёл, и узор у новых за минуту-другую подстраивался под общий. Один раз Арви увидела, как Йона подняла глаза от пола и посмотрела на Ленни. Ленни, похоже, этого не заметил, потому что смотрел прямо перед собой. Потом Йона снова опустила взгляд.

Тобиаш простоял всё время, не двигаясь, руки вдоль тела, как в строю. В какой-то момент Арви увидела, что Тула стоит уже не рядом с ним, а у самого края подстилки, в шаге от лица Эйсара. Когда она туда перешла, Арви не заметила. Тула смотрела на него, не моргая, с тем злым лицом, которое у неё бывало перед выходом в плохое место. Никто из вейров её не остановил. Арви тоже осталась там, где стояла.

Конец действительно стал понятен сам. Старшая поднялась с пяток, медленно, опираясь рукой о пол. Узоры по кругу стали гаснуть, так же от середины к краям, пока шеи снова не стали просто серо-лиловыми. Четверо вейров подошли к подстилке, взялись за её края и подняли. Эйсар лёг у них на руках легко, как будто весил меньше, чем весил. Они понесли его к дальнему выходу, туда, куда людей не звали, и круг раздвинулся, пропуская их.

Когда они проходили мимо, Арви услышала короткий звук: это Пиц разжал пальцы и выдохнул.

Плетёный щит закрылся за ними. Никто не сказал «всё». Вейры стали расходиться по одному. Старшая, проходя мимо Арви, на секунду остановилась, посмотрела не на неё, а чуть выше её головы, как смотрел когда-то Эйсар, и пошла дальше.

В коридоре, где снова пахло станционным воздухом и откуда-то издалека тянуло жареным тестом из портовых закусочных, люди заговорили все разом и шёпотом, будто ещё не решили, можно ли уже громко.

— Я думал, я не выдержу, — сказал Пиц. Голос у него сел. — Я думал, у меня рот сам откроется. Я считал в уме. Я досчитал до четырёх тысяч и сбился.

— Выдержал же, — сказала Бажена.

— Выдержал.

Он взял её за руку, одной из нижних, и она не стала отнимать.

Ника шла рядом с Арви и держала за руку Мирину. Лесус бежал впереди и всё оглядывался на плетёные щиты.

— Они всегда так? — тихо спросила Ника. — Совсем ничего не говорят?