Латинская Америка: путь к свободе

Сапата поднял Морелос в марте 1911 года, поверив Плану Сан-Луис-Потоси. Когда Мадеро победил и потребовал разоружиться, Сапата пришёл к нему и, по известному рассказу, положил перед ним свой карабин: если у вас, сеньор президент, отнимут ваши часы, а потом у вас будет ружьё, разве вы не потребуете часы обратно? Мадеро обещал рассмотреть дело законным путём и послал против Морелоса войска. 28 ноября 1911 года Сапата и его сторонники обнародовали «План Айялы». Он объявлял Мадеро предателем революции и требовал трёх вещей. Земли, леса и воды, захваченные гасендадос, «учёными» и касиками, должны были немедленно вернуться деревням и гражданам, у которых сохранились на них документы, причём деревни должны были вступить во владение сразу, с оружием в руках, а уже потом доказывать своё право в особых судах. У тех, кто владел землёй монопольно, треть земли отчуждалась с компенсацией, чтобы деревни получили эхидо, колонии и поля. А имущество тех, кто воспротивится плану, конфисковывалось без выкупа (Альперович, Слёзкин, с. 253; Галеано, с. 174). План говорил, что «огромное большинство деревень и граждан Мексики владеют ныне только той землёй, на которой стоят» (Галеано, с. 174). Ключевая мысль плана была простой и революционной: землю не ждут от правительства, её берут, а доказывать законность приходится уже бывшему хозяину.

Восемь лет Освободительная армия Юга воевала против всех правительств, сменявшихся в столице: против Мадеро, против Уэрты, против Каррансы. Против неё применяли ту же тактику, что англичане против буров и испанцы против кубинцев: сжигали деревни, сгоняли население в концентрационные пункты, расстреливали заложников. «Мужчин, женщин и детей расстреливали или вешали как „сапатистских лазутчиков“», — пишет Галеано (с. 174–175). Сапатисты не были регулярной армией: в промежутках между боями они возвращались в деревни сеять кукурузу, а потом снова уходили в горы (Альперович, Слёзкин, с. 253). Мы уже видели эту черту у майя Юкатана. Армия общинников сильна тем, что её нельзя уничтожить, не уничтожив народ, и слаба тем, что не может уйти от своих полей.

Самое интересное в сапатизме — не война, а то, что сапатисты делали, когда их оставляли в покое. В 1915 году, когда армии Каррансы и Вильи воевали друг с другом на севере, Морелос почти год жил сам по себе. Американский историк Джон Уомак назвал это время «коммуной Морелоса». Деревни вернули себе землю, сахарные заводы были национализированы, земли врагов революции объявлены национальной собственностью, открывались школы и сельскохозяйственный банк. Галеано подчёркивает: «народ сам избирал местные власти, свои суды и полицию», а военачальники должны были подчиняться гражданским властям. И главное — реформа шла «в соответствии с обычаями каждого селения… если, например, данная деревня предпочитала общинное землевладение, то там создавалась община; если другая деревня хотела поделить землю на небольшие собственные наделы, то земля дробилась» (Галеано, с. 175–176). Весной 1915 года поля Морелоса были засажены кукурузой и фасолью, а не тростником, и в штате, который при Диасе жил впроголодь, наконец было вдоволь еды, тогда как столица голодала (с. 176).

Это редкий момент в истории Латинской Америки, когда крестьянская революция не только отняла землю у помещиков, но и начала устраивать жизнь сама, снизу, без генералов и без бюрократов. Вокруг Сапаты к этому времени собралась группа городских интеллигентов, среди которых был бывший анархист Антонио Диас Сото-и-Гама, и Галеано отмечает, что «группа анархо-синдикалистов» повлияла на радикализацию аграрной реформы (с. 175). Но решения, как подчёркивают историки, принимали деревни, а не советники. Мы предполагаем, что сапатизм ближе всего из всех движений, о которых шла речь в этой книге, к тому, что Кропоткин называл революцией, которая начинается с захвата земли самими крестьянами и устройства жизни самими общинами. Он ближе и к тому, о чём мечтали сибирские областники и русские народники: не освобождение крестьянина от общины, как у Хуареса, и не переселение его в колхоз, как у большевиков, а свобода самой общины решать, жить ли ей сообща или поделить землю по дворам. Мариатеги, писавший о «сохранившихся индейских общинах и элементах практического социализма», с тревогой замечал, что перуанские либералы считают «опыт Мексики» «опасным примером» (Мариатеги, с. 91). Опасным он был именно этим.

Слабость сапатизма была обратной стороной его силы. Сапата думал о Морелосе и о деревнях, похожих на Аненекуилько. Он не умел и не хотел строить государство, и у его движения не было ответа на вопрос, что делать со страной за пределами общинного мира: с городами, железными дорогами, нефтью, рабочими. Когда в декабре 1914 года его армия вошла в Мехико, Сапата, по воспоминаниям, отказался сесть в президентское кресло и предложил его сжечь, чтобы покончить с честолюбием. На севере в это время действовал совсем другой вождь, у которого была и железная дорога, и армия в сорок тысяч человек, но не было плана.

6.3. Вилья и Север

Если Сапата был революционером общины, то Франсиско Вилья был революционером степи. Его настоящее имя — Доротео Аранго. Он родился в 1878 году в семье батраков на асьенде в штате Дуранго, а в юности, по его собственному рассказу, застрелил хозяина, пытавшегося изнасиловать его сестру, и ушёл в горы. Почти двадцать лет он был разбойником, угонщиком скота, погонщиком мулов, иногда работал на рудниках. В 1910 году он присоединился к Мадеро, через три года стал командиром самой сильной армии Мексики, а для американских газет и кинокомпаний — самым знаменитым мексиканцем в мире. Джон Рид, проехавший с его армией по Чиуауа, написал о нём книгу «Восставшая Мексика», и советский учебник охотно цитирует Рида (Альперович, Слёзкин, с. 257–258, 260).

Север Мексики отличался от юга. Здесь было меньше индейских общин и больше скотоводческих гасиенд размером с европейские государства. Самый богатый клан Чиуауа, Террасас — Креэль, владел, по разным оценкам, несколькими миллионами гектаров земли, банками и заводами, и его члены по очереди занимали пост губернатора. Но на севере жили и другие люди, чья история напомнит сибирскому читателю его собственную. В XVIII–XIX веках здесь, на границе с землями апачей, испанская корона, а потом республика селили военных колонистов: им давали землю и право самоуправления, а они за это воевали с апачами. Деревни вроде Намикипы в Чиуауа были свободными общинами вооружённых крестьян, не знавших над собой помещика. Когда апачи были разбиты и граница утратила значение, при Диасе их земли начали отрезать в пользу соседних гасиенд и американских компаний. Историки Фридрих Кац и Ана Мария Алонсо показали, что именно такие люди — потомки пограничных колонистов, ранчеро, вакерос, горняки, железнодорожники — составили ядро армий Вильи. Они воевали не за общинную землю индейской деревни, а за утраченную вольность пограничья, где земля принадлежала тем, кто её охранял. Сибирский читатель узнает здесь знакомый тип: казак и старожил пограничной Сибири, вольный землепашец без помещика, которого государство однажды сочло ненужным.

В 1913 году, после убийства Мадеро, Вилья с восемью спутниками переплыл Рио-Гранде из Техаса, а через месяц у него было три тысячи бойцов (Альперович, Слёзкин, с. 255). Через полгода его Северная дивизия взяла Сьюдад-Хуарес и город Чиуауа. Вилья воевал по-новому: его армия двигалась по железной дороге, в эшелонах с госпиталями и кухнями, а когда противник ждал её на линии, она бросала вагоны и совершала ночные кавалерийские рейды (с. 255). Став губернатором Чиуауа, он конфисковал имения клана Террасас и других богачей, а с оставшихся брал контрибуции. На доходы от конфискованных поместий содержалась армия, вдовам и сиротам бойцов платили пенсии, в штате открывали школы, и Вилья приказал снизить цены на мясо (с. 255). Землю, однако, он не делил, обещая раздать её солдатам после победы в виде военных колоний. Советский учебник объясняет это тем, что гнёт землевладельцев на севере «ощущался сравнительно меньше» (с. 255). Мы думаем, что причина в другом: Вилья, как и его люди, мыслил землю не как общинную собственность, которую надо вернуть деревне, а как награду воину, и государство в его представлении было большой воюющей станицей.

В этом Вилья напоминает не столько Сапату, сколько каудильо, о которых мы писали в главе о Росасе, и сибирских атаманов Гражданской войны. Он был вождём с личной армией, державшейся на преданности ему лично, он сам судил и сам расстреливал — пленных федеральных офицеров, предателей, иногда просто подозрительных. Но в отличие от Росаса и Семёнова Вилья был плотью от плоти тех, кем командовал, и не служил ни помещикам, ни иностранной державе. Мы предполагаем, что Вилья — это атаман народной революции: человек, который сделал для бедняков севера больше, чем кто-либо до него, но который мог дать им только то, что даёт атаман, — добычу, месть и личную справедливость, и не мог дать того, что даёт община, — собственный порядок, переживающий вождя. Сам Вилья это понимал. Когда в 1914 году его хотели сделать президентом, он ответил: «Я недостаточно образован, чтобы быть президентом… Я никогда не займу поста, для которого не гожусь» (Альперович, Слёзкин, с. 257–258).

В октябре 1914 года, после бегства Уэрты, представители всех революционных армий собрались на конвент в городе Агуаскальентес. Конвент объявил себя верховной властью, Карранса, вождь «конституционалистов», его не признал, и революционный лагерь раскололся (с. 257). 6 декабря Вилья и Сапата во главе своих армий вошли в Мехико. Знаменитая фотография запечатлела их в президентском дворце: Вилья, смеясь, сидит в президентском кресле, Сапата рядом, настороженный, с сомбреро на коленях. Два крестьянских вождя впервые встретились, договорились воевать вместе против Каррансы — и разошлись, каждый в свой край. Как пишет советский учебник, «ни Вилья, ни Сапата не сумели объединить крестьян в масштабе всей страны» (с. 258). У них были армии, но не было общей программы, а главное — не было желания управлять Мексикой из столицы.

Это сделал за них генерал Альваро Обрегон, фермер из Соноры, лучший военный ум революции на стороне Каррансы. Весной 1915 года под Селаей он встретил кавалерию Вильи окопами, колючей проволокой и пулемётами — тем, чему за полгода научила Европу мировая война. Вилья бросал своих всадников в лобовые атаки, как в 1913 году, и потерял армию: около шести тысяч его бойцов попали в плен (Альперович, Слёзкин, с. 259). Обрегон потерял в этих боях руку. Северная дивизия перестала существовать, а Вилья ушёл в горы Чиуауа и снова стал партизаном (с. 259). В марте 1916 года его отряд напал на американский пограничный городок Колумбус, и США послали в Мексику карательную экспедицию генерала Першинга. Двенадцать тысяч американских солдат почти год искали Вилью по пустыням Чиуауа и не нашли (с. 260–261). Это была последняя слава Кентавра Севера, как его называли. Но к тому времени революцию решали уже не всадники, а законодатели и генералы.

6.4. Магонисты

У Мексиканской революции была ещё одна сила, о которой советские учебники говорят скупо, а мексиканская официальная история долго предпочитала не говорить вовсе. Альперович и Слёзкин упоминают её одной фразой: в 1905 году «мелкобуржуазная оппозиция, возглавлявшаяся братьями Флорес Магон, образовала на территории США хунту Либеральной партии, которая создала несколько десятков тайных клубов и групп в самой Мексике», и её программа «способствовала росту революционных настроений» (Альперович, Слёзкин, с. 249). На самом деле Рикардо Флорес Магон и его товарищи были не мелкобуржуазной оппозицией, а первыми в Мексике людьми, которые ещё до 1910 года открыто призывали к революции против Диаса, и к 1911 году они были анархистами-коммунистами. Для книги, написанной с либертарной стороны левого лагеря, их история — одна из самых важных и самых горьких.

Рикардо Флорес Магон родился в 1873 году в Оахаке, в семье индейца-масатека и метиски. В 1900 году вместе с братьями Хесусом и Энрике он начал издавать газету «Регенерасьон» («Возрождение»), которая сначала требовала соблюдения либеральной конституции 1857 года, а потом всё прямее выступала против диктатуры. Братьев сажали в тюрьму, газету закрывали, и в 1904 году они эмигрировали в США, где и создали хунту Мексиканской либеральной партии. Её программа 1906 года была самым радикальным документом эпохи: восьмичасовой рабочий день, минимальная заработная плата, запрет детского труда, отмена лавок при гасиендах, возвращение земель, отнятых у индейских общин, раздача необрабатываемых земель тем, кто готов их обрабатывать. Многие её пункты через одиннадцать лет почти дословно вошли в конституцию 1917 года. Магонисты участвовали в подготовке первых больших забастовок Порфириата — на медных рудниках Кананеа в 1906 году, принадлежавших американцу Грину, где было убито больше двадцати человек, и на текстильных фабриках Рио-Бланко в 1907 году, где войска, как пишет советский учебник, «расстреляли из пулемётов до 300 человек — мужчин и женщин» (Альперович, Слёзкин, с. 249).

В эмиграции, в Сент-Луисе и Лос-Анджелесе, Флорес Магон читал Кропоткина, Бакунина, Малатесту, Реклю и переписывался с американскими анархистами. «Хлеб и воля» Кропоткина стала для него, по собственным словам, главной книгой. Когда в 1910 году началось восстание Мадеро, магонисты отказались его поддержать: смена президента, писали они, ничего не даст рабочим и крестьянам, нужно не избирательное право, а земля и свобода. 23 сентября 1911 года хунта опубликовала манифест, в котором уже прямо говорилось об отмене частной собственности, государства и церкви. Его лозунгом стали слова «Земля и свобода» — «Tierra y Libertad». Русскому читателю эти слова знакомы: так называлась организация русских народников 1870-х годов, «Земля и воля». Совпадение не случайно — у обоих лозунгов один корень в анархистской и народнической мысли XIX века, а сапатисты позднее сделали эти слова своими.

Весной 1911 года отряды магонистов — мексиканские рабочие и крестьяне, индейцы кукапа, американские члены анархо-синдикалистского профсоюза «Индустриальные рабочие мира» и добровольцы из разных стран — заняли города Мехикали и Тихуана в Нижней Калифорнии. Это была первая попытка устроить в Мексике жизнь без государства. Она продержалась несколько месяцев. Правительство Мадеро и американская пресса объявили её «флибустьерской» авантюрой иностранцев, собиравшихся отторгнуть полуостров, и в июне 1911 года федеральные войска разгромили отряды. Это обвинение в «сепаратизме» и «работе на иностранцев» мы слышали и в сибирской истории — его предъявляли областникам в 1865 году.

Флорес Магон больше не вернулся в Мексику. Американские власти несколько раз судили его за нарушение законов о нейтралитете, а в 1918 году, после манифеста к анархистам всего мира, приговорили к двадцати годам заключения за «антиамериканскую пропаганду» в военное время. 21 ноября 1922 года он умер в тюрьме Ливенуэрт, по официальной версии от сердечного приступа; его товарищи считали, что его убили. Мексиканский конгресс предложил выплачивать ему пенсию, и он отказался: «Я не верю в государство». Его прах перевезли в Мексику только в 1945 году и похоронили в Ротонде выдающихся людей — революция, которую он не признавал, сделала его одним из своих святых.

Самый горький эпизод анархистской истории Мексиканской революции связан не с магонистами, а с их бывшими товарищами в столице. В 1912 году в Мехико возник «Дом рабочих мира» — объединение профсоюзов анархо-синдикалистского направления (Альперович, Слёзкин, с. 253). В феврале 1915 года его руководство, увидев в Каррансе защитника рабочих и противника церкви, заключило с ним пакт и сформировало из рабочих «красные батальоны» для борьбы, как говорилось, «против реакции». Советский учебник точно описывает, против кого на самом деле воевали эти батальоны: каррансисты «боролись не столько с реакционными элементами, сколько с крестьянством», и пакт «фактически облегчал возможность использовать часть рабочих против революционных крестьян» (с. 258). Городские анархисты воевали против Сапаты, чья революция была ближе к их идеалам, чем всё, что предлагал Карранса. Флорес Магон из тюрьмы назвал этот пакт предательством. В январе 1916 года, когда крестьянские армии были разбиты, Карранса распустил «красные батальоны», а когда в августе того же года рабочие Мехико объявили всеобщую забастовку, против них бросили войска, руководителей арестовали, и Карранса восстановил закон 1862 года, по которому за участие в забастовке полагалась смертная казнь (с. 259).

Мы предполагаем, что здесь, в Мексике 1915–1916 годов, впервые в истории Латинской Америки проявился раскол, который потом будет повторяться снова и снова: город против деревни, рабочий против крестьянина, и центральная власть, использующая одних против других, чтобы потом подавить обоих. Русский и сибирский читатель знает этот сюжет по собственной революции, случившейся через два года. Анархисты и левые эсеры вместе с большевиками свергали Временное правительство, а потом были разгромлены теми, кому помогли. В Сибири в 1919 году анархист Григорий Рогов поднял партизанскую армию на Алтае и в Кузнецком крае против Колчака, а в 1920 году, после победы, был объявлен большевиками бандитом и погиб. Флорес Магон в Ливенуэрте и Рогов в алтайской тайге — две смерти одного урока. Революцию начинают снизу, а заканчивают сверху, и самые последовательные сторонники революции снизу первыми оказываются лишними, когда сверху её начинают заканчивать. В Мексике её заканчивали законодатели в провинциальном городе Керетаро.

6.5. Конституция 1917 года: статьи 27 и 123

1 декабря 1916 года в городе Керетаро, где за полвека до того расстреляли императора Максимилиана, открылось Учредительное собрание. Карранса созвал его, чтобы узаконить свою победу, и предложил проект, лишь немного подправлявший либеральную конституцию 1857 года. Как пишет советский учебник, среди депутатов «преобладали представители имущих слоёв общества», а проект Каррансы «в очень малой степени» предусматривал социальные преобразования (Альперович, Слёзкин, с. 261). Сапатистов и вильистов в Керетаро не было: туда пускали только сторонников победившей фракции. Но произошло неожиданное. Группа молодых депутатов — офицеров-революционеров, учителей, адвокатов из провинции, — которую называли «якобинцами» и вождём которой был генерал Франсиско Мухика, взбунтовалась против проекта Каррансы и переписала его. Побеждённые крестьянские армии не попали в зал заседаний, но их требования туда вошли — потому что без них нельзя было удержать страну.

Конституция, принятая 31 января и опубликованная 5 февраля 1917 года, начиналась как обычная либеральная конституция со свободой печати и правом на объединение, но в нескольких статьях выходила далеко за пределы либерализма (с. 261). Статья 3 вводила обязательное бесплатное светское образование. Статья 130 лишала церковь права владеть недвижимостью и вести политическую деятельность, а священников — избирательного права (с. 261). Но главными стали две статьи.

Статья 27 переворачивала либеральное представление о собственности. Она провозглашала, что «первоначальная собственность на земли и воды в пределах государственной территории принадлежит государству, которое имело и имеет право передать их частным лицам», и что государство «в любое время имеет право наложить на частную собственность ограничения, требуемые общественными интересами» (Альперович, Слёзкин, с. 261). Недра объявлялись достоянием нации, иностранцы могли владеть землёй и концессиями, только если отказывались от защиты своих правительств, а в стокилометровой пограничной полосе и пятидесятикилометровой прибрежной полосе им вовсе запрещалось владеть землёй. Деревням возвращались незаконно отнятые земли, а безземельные деревни должны были получить эхидо за счёт крупных поместий, причём разделу подлежал только «излишек земли сверх максимальной нормы» (с. 261). Мы уже писали о том, что эта статья 27 зеркально перевернула статью 27 конституции 1857 года, запрещавшую общинам владеть землёй.

Статья 123 стала первым в мире конституционным кодексом прав рабочих — на год раньше советской конституции и на два года раньше Веймарской. Восьмичасовой рабочий день, шесть часов для подростков, запрет ночной и опасной работы для женщин и детей, равная плата за равный труд, двойная оплата сверхурочных, оплачиваемый отпуск по беременности, право на профсоюзы и стачки (с. 261–262). Но, как замечает советский учебник, право стачки признавалось только за «законными» стачками, которые должны «достичь равновесия между различными факторами производства, приводя в гармонию права труда с правами капитала», а рабочим государственных военных предприятий бастовать вообще запрещалось (с. 262). Это не опечатка: конституция предполагала, что государство будет арбитром между трудом и капиталом, и именно это определило судьбу мексиканского рабочего движения на весь XX век.

Советские историки оценили конституцию двойственно: она «исходила из принципа сохранения и утверждения частной собственности», предусматривала лишь «частичное ограничение крупного землевладения с обязательной компенсацией», не отменяла привилегий иностранного капитала, — и всё же была «весьма передовой и в тогдашних условиях самой демократической из существовавших конституций» (Альперович, Слёзкин, с. 262). Мы хотели бы обратить внимание на другое. Статья 27 вернула общине землю, но вернула её не так, как требовал План Айялы. Сапата требовал, чтобы деревни сами брали землю по своим колониальным грамотам, а потом защищали своё право в суде. Конституция сделала первоначальным собственником всех земель государство — точно так же, как в колониальные времена им был король, — и государство теперь «передавало» землю деревням. Эхидо, которое получали крестьяне, нельзя было продать или заложить, но и полной собственностью общины оно не было: его давало, ограничивало и контролировало государство через своих агрономов, банки и чиновников. В 1930-е годы, при президенте Ласаро Карденасе, крестьяне получили миллионы гектаров эхидальной земли, и Галеано справедливо видит в этом возрождение сапатистских традиций (Галеано, с. 176). Но вместе с землёй эхидатарии получили и зависимость от правящей партии, которая десятилетиями решала, кому дать кредит, а кому нет, и превратила эхидо в одну из опор своей власти.

Мы предполагаем, что здесь лежит ключ ко всей последующей истории мексиканской революции, и это различие — между обобществлением и огосударствлением — мы уже встречали у кубинских анархистов, когда говорили о Парагвае. План Айялы был программой обобществления: земля возвращается общине, и община сама решает, как ею пользоваться. Статья 27 стала программой огосударствления: земля принадлежит нации, то есть государству, и государство решает, сколько её дать общине. Сибирский читатель узнает в статье 27 и ещё одно знакомое разделение. Земля, её поверхность, могла достаться общине. Недра — нефть, серебро, медь — оставались за нацией, то есть за государством, всегда и при любых условиях. Во втором томе мы писали, что государство делит землю на поверхность, которую можно оставить коренным народам как «родовые угодья», и недра, которые всегда принадлежат государству и компаниям. Мексиканская конституция 1917 года первой записала это разделение в основной закон. Когда в 1938 году Карденас национализировал нефть иностранных компаний, это было великой победой мексиканского суверенитета. Но для общин, на чьих землях стояли вышки, мало что изменилось: место «Стандард ойл» заняла государственная «Пемекс».

Русская революция, случившаяся через девять месяцев после принятия мексиканской конституции, начала с похожего. Декрет о земле 1917 года, составленный по крестьянским наказам, отменял частную собственность на землю и передавал её «в пользование всех трудящихся на ней», но через двенадцать лет общинное землепользование, которое этот декрет признавал, было уничтожено коллективизацией. В Мексике процесс шёл медленнее и мягче, и эхидо прожило семьдесят пять лет, прежде чем его начали распродавать. Но и там, и здесь крестьянская революция получила землю из рук государства, и государство не забыло, что это его земля.

6.6. Убийство Сапаты и победа генералов

10 апреля 1919 года Эмилиано Сапата приехал на асьенду Чинамека в Морелосе на встречу с полковником федеральной армии Хесусом Гуахардо. Гуахардо уже несколько недель играл роль перебежчика: он писал Сапате, что готов перейти на его сторону со своим полком, и в доказательство искренности расстрелял полсотни федеральных солдат, бывших когда-то сапатистами и перешедших к правительству. Сапата поверил. Когда он въехал во двор асьенды, почётный караул Гуахардо вскинул винтовки, горнист трижды протрубил, и в упор, как пишет Галеано, «тысяча человек разрядили в него из засады винтовки» (Галеано, с. 176). Гуахардо получил от генерала Пабло Гонсалеса, командовавшего войсками Каррансы на юге, производство в генералы и пятьдесят тысяч песо. Тело Сапаты выставили на площади в Куаутле, чтобы крестьяне убедились, что он мёртв. Крестьяне не поверили и десятилетиями рассказывали, что Сапата жив, что убили его двойника, а сам он ускакал на своём гнедом коне в горы. Галеано записал эту легенду: «одинокий гнедой конь до сих пор без устали скачет к югу по горной цепи» (с. 176).