Как насчёт театра?

Понемногу, от выступления к выступлению, у ребёнка формируется устойчивое ощущение собственного «я». Маленький артист, выходя на подмостки, отдаёт себе отчёт, что он становится, хоть ненадолго, фигурой публичной, появляется зритель, его слушают, ему аплодируют. Он делает то, что ему нравится, то, что его увлекает, – выступает на сцене. Никто его не обязывает и не заставляет. Не хочешь – не играй. Хуже, когда в тебя не верят и могут заменить – не справляешься, не можешь, не способен, есть другой, лучше тебя, и он займёт твоё место. Возникает новый этап взаимодействия – конкуренция. Ранняя, ревностная, до слёз и смертельных обид. Соперничество, зародившись за кулисами, продолжается на подмостках: в конкретном эпизоде, в учебном этюде, на каждом кусочке сцены, в отдельной программе, как бы её ни называли – произвольная, обязательная или ещё как. Тяга к театральности и желание выступать во сто крат превосходит пресловутые условности заполитизированных взрослых. Дети их высокие материи попросту не замечают, у них свой независимый мир. Полный интриг, влюблённостей, симпатий, антипатий, дружбы, ролей, спектаклей, выступлений, репетиций, успеха, разочарования и прочих острых ощущений на фоне открытого занавеса в неповторимое царство родственных театральных душ.

Что может сравниться с запахом пыльных бархатных кулис, в которые можно, незаметно завернувшись, спрятаться и напугать проходящую мимо девочку, ту самую, с беленькими косичками, а не какую-то другую? А пьянящий аромат грима как признак настоящей театральности, без которого и сцена не сцена? А разноцветные лучи прожекторов! Где ещё можно увидеть синее или зелёное солнце?

Маленький уютный зрительный зал одесского Дворца пионеров. Со сцены во время репетиций он казался непостижимо глубоким. Особенно в сумерках приглушенного света, освещающего ряды пустых кресел. И неузнаваемо чужим, словно ожившее морское чудище, когда скрипучее пространство наполнялось зрителями.

Зал полон, сотни детских глаз в тревожном ожидании устремлены на пустую сцену. Вот-вот начнётся новогодний спектакль. Зал погружается в темноту. Опущен чёрный задник, сразу за авансценой, отгораживая игровое пространство, свисает невесомый тюль. На заднем плане, из дальних кулис, с зажжёнными свечами появляются Кай и Герда, они медленно идут на зрителя. Приближаясь, робкий огонь, мерцающий сквозь тюлевую занавеску, волшебным образом из маленьких язычков едва колеблющегося пламени превращается в огромные светящиеся шары. Золотое сияние тревожно колеблется на лицах остановившихся детей, подчеркивая важность предстоящего разговора. Щелчок выключателя. Два прожектора узкими, игольчатыми лучами высвечивают ребят сверху вниз, ещё сильнее затемняя всё, что их окружает. Происходит невероятное – дети парят в лучах света, переходящего от домашнего тёпло-жёлтого робкого пламени свечи в белое морозно-холодное сияние Снежной Королевы.

К этому моменту маленькие артисты, свободные от следующего выхода на сцену, пробираются в зрительный зал. И совсем не для того, чтобы полюбоваться игрой Герды и Кая, играли они, как и все дети, наивно и искренне, заменяя неумелость утрированными жестами, а неправильные акценты непредсказуемыми повышениями интонаций. Тянуло другое. В этой сцене присутствовало самое главное, что нас всех притягивало в драмкружок, – чудо превращения. Будничное казалось сказочным, повседневное волшебным, обыденное магическим. Горели глаза, учащённо бились сердца, переполняла гордость – созревало осознание личной сопричастности к искусству.

Фото из Интернета. Зрительный зал Одесского Дворца пионеров.

Наша реальная детская сцена или, скажем так, подмостки, на которых мы выступали, были куда разнообразнее и шире, чем маленький зал Дворца пионеров. К моим одиннадцати годам мы уже выступали в Оперном театре, в цирке, в Украинском и Русском театрах. Такой широкий разброс не означал, что, кроме драматического исполнения пьес на русском и украинском языках, мы ещё пели, плясали и крутили сальто-мортале на спинах дрессированных крокодилов. Нет. Всё намного проще. Перечисленные выше театры и даже цирк периодически предоставлялись под проведение партийных и профсоюзных конференций, всевозможных партактивов и собраний передовиков производств. А кто торжественно откроет под барабанный бой политическое мероприятие? Конечно же, мы – звонкоголосые пионеры в белых рубашках и красных галстуках, по очереди выкрикивающие патриотические четверостишья.

В зависимости от темы собрания, опытной рукой художественного руководителя отдельные строфы выстраивались в одно единое целое стихотворение под названием «монтаж». А дальше дело техники. Чётко, слаженно, красиво, с чувством, выражением и глубоким проникновением в сознание скучающих слушателей.

На 7 ноября и открытие партактивов звучал патриотический набор:

Клянёмся партии родной,

Клянёмся гвардии стальной,

Отцам клянёмся смело,

Что будем твёрдыми всегда,

Что не отступим никогда

От ленинского дела.

22 апреля, в день рождения Ленина, кроме партии, в монтаже особое почтение имениннику:

Ленин – на знамени нашем алом,

Ленин – в сердце большевика,

В каждом деле – большом и малом –

В нашей жизни он на века!

10 апреля, в день освобождения Одессы, и 9 мая, в день Победы – ода Героям любимого города:

Одесса, жив Нечипуренко – он отстоял Отчизны честь!

Ты слышишь, Яша Гордиенко ответил на поверке – есть!

И это было здорово и неподдельно. Мы пионеры, будущие комсомольцы, на груди которых развеваются алые галстуки одного цвета со знаменем Родины, цвета крови наших отцов и дедов, отданной за светлое будущее, мы искренне, с гордостью и упоением выполняли нашу пионерскую работу – вносили свой посильный вклад в дело строительства коммунизма. Работа, можно сказать, не пыльная, не тяжёлая, но очень-очень почётная и звонкая.

И не надо кривить рот в снисходительном сарказме. Всё честно. Самое счастливое детство – это твоё детство. А если оно ещё без войны и голода, то счастливей не найдёшь.

Летом те, кто не уезжал из города, отдыхали условно – всегда были при деле. Приедет, например, в Одессу какой-нибудь высокопоставленный деятель. И опять, без пионеров никуда – цветы вручить, галстук красный повязать. Приплывет на теплоходе такой гость и спускается по трапу торжественно под музыку духового оркестра. На причале толпа людей, бросают цветы, размахивают маленькими флажками, милиция придерживает желающих прорваться поближе к очередному мировому лидеру. Только нас пропускают вперед, так сказать, без очереди. Пионеры – незаменимый атрибут официальной встречи. С двумя галстуками – один на шее, второй в руках, мы внимательно высматриваем руководство делегации, чтобы не допустить аполитичного шага и не повязать галстук кому-то из сопровождения. У нас между собой было негласное соревнование – выигрывает тот, кто повяжет галстук самому главному и попадет на следующий день на первую страницу центральной одесской газеты «Знамя коммунизма». При всей моей вёрткости, мне только однажды удалось отличиться и попасть в исторический кадр вместе с Луиджи Лонго – преемником Пальмиро Тольятти на посту генерального секретаря коммунистической партии Италии. Азартная, скажу, эта игра – галстуки пионерские повязывать.

В конце лета несколько насыщенных дней – мы торжественно закрываем смены в двух-трёх из несметного количества пионерских лагерей, а осенью, в сентябре, открываем городскую новинку – выставку цветов.

Была у меня сокровенная мечта… Пионерская и сокровенная одновременно. Я не просто мечтал, а составил подробный план и точно знал, как его осуществить. Я предвкушал и выжидал. Я реально ощущал, как, опередив всех своих товарищей по пионерской церемонии, мне удастся триумфальное воплощение в жизнь моей фетиш-идеи – повязать галстук Фиделю Кастро. А Фидель всё не ехал и не ехал. Я мысленно представлял, как, резко сорвавшись с места и обогнав коллег, первым добегу до Великого Кубинца и расторопно, несмотря на его бородищу, справлюсь с завязыванием галстука красивым слегка выпуклым искрящимся шёлковым узлом. Как он пожмёт мне руку или по-отечески похлопает по плечу, а я в ответ вскину руку в пионерском салюте. Я педантично рассматривал фотографии Фиделя и выискивал на улице «барбудос» со схожей конструкцией бороды, прикидывая, как я буду пропускать под ней галстук, чтобы узел, не дай пионерский Бог, не оказался поверх его растительности. И самое трудное – с такими высокими дядечками, ростом метр девяносто, мне никогда не доводилось иметь дело. Присядет, не присядет? Пригнётся или к тому времени я резко подрасту?

Фотография из Интернета. Фидель Кастро в Одессе, 14 марта 1981г.

Увы, Фидель опоздал. Когда он приехал в Одессу, моё пионерское детство давно закончилось. Я стоял в плотной, возбуждённой толпе восторженных зевак, глядя, как он, в знаменитом зелёном полувоенном плаще с погонами, проходит по Куликову полю в тесном окружении своих и наших «товарищей». Конечно же, я ему помахал рукой, и он, как воспитанный человек, ответил тем же. Он вообще руку не опускал, приветствуя направо и налево всех подряд, пока не дошёл до кубинского консульства. Моим профессиональным взглядом номенклатурного пионера сразу же было отмечено отсутствие красного пионерского галстука на шее у Кастро.

– «Да, мельчает наше партийное руководство, – с сожалением отметил я. – Фиделя обделили – остался он в Одессе без галстука. Эх, приехал бы раньше, лет этак на пятнадцать. И галстук получил бы, и сфотографировались бы на память. А так… Жаль».

2.3.3. Библиотека имени Аркадия Гайдара

Как-то раз привёл я на репетицию драмкружка во Дворец пионеров своего товарища Шурика Сегала из нашего двора. Можно с уверенностью сказать, что это произошло в рамках интеллектуально-творческого обмена. Он меня когда-то давно, летом после второго класса, привёл в библиотеку имени Аркадия Гайдара, ещё в ту, для младших школьников. Её легко найти, если идти от Приморского бульвара по Театральному переулку: мимо широкой гранитной лестницы с чёрными чугунными перилами и старинными фонарями, мимо служебного входа в Оперный, затем вдоль разрушенного дома, отделённого узкими мраморными истёртыми ступенями от стены театра, к невысокому крыльцу новостройки, сразу же за кондитерским цехом.

Проходя с зажатыми подмышкой книгами рядом с распахнутыми окнами бисквитного производства, волей-неволей выворачивалась шея в желании хоть мельком увидеть сквозь многослойную марлю, защищающую цех от уличных мух, священнодействие повелителей манящего благоухания. От запахов, вырывавшихся на улицу, подкашивались ноги, а ноздри, словно крылья встревоженных бабочек, не переставая, возбуждённо трепетали, бесконечным вдохом втягивая дурманящий аромат теплой ванильной сдобы.

В библиотеке, прямо с порога, возникал новый поток сложных запахов – книжный. Он успокаивал, настраивал на особый лад искателя и покорителя таинственных миров, скрытых под картонными и коленкоровыми переплётами. Эфемерный паточный букет кондитерского цеха только раздражал обоняние и способствовал выделению бесполезного желудочного сока. Он, при всей своей дурманящей красоте, проигрывал запахам библиотечным. Воображаемая воздушная сдобная булочка уступала место реальной духовной пище.

Летними свободными от моря днями, иногда случающимися исключительно по вине непогоды или несогласованных действий наших любимых бабушек, мы с Шуриком уже к открытию прибегали в библиотеку и, быстро вернувшись с новыми книгами обратно, рассаживались по своим любимым для чтения местам. Шурик у открытого окна второго этажа, предусмотрительно подложив под локти плюшевую подушку на прохладный светло-серый мрамор подоконника и удобно устроившись коленями на мягком сидении тяжёлого почти старинного стула. Я напротив через двор, на балконе, в тени сочных листьев невызревшего зелёного винограда Лидия, расположившись на широкой окрашенной бордовым суриком деревянной ступеньке.

В палящее полуденное время суток, когда средиземноморская культура выживания в знойном климате предполагает сиесту, в нашем дворе также царили липкая тишина и лениво воркующий сонными голубями покой. Наш закадычный друг Саня Сементовский с первым летним календарным днём отбывал на дачу в район 6-й станции Большого Фонтана, а его оставшиеся в городе буйные тёзки тихо, смирно и увлеченно читали, соревнуюсь, кто быстрее справится с книжками и первым побежит в библиотеку за новым чтивом.

Но вот незадача, скорость оборачивания литературы тормозила противная библиотекарша. Глядя с подозрением через лупы очков многократно увеличенными рыбьими глазами, она заставляла нас пересказывать содержание книг. Если бы спрашивала суть затёртых, обтрёпанных и зачитанных до дыр книжек про приключения и путешествия, то нас бы это нисколько не напрягало, но её интересовали только книги-довески, обязательные для чтения, – одна про войну или революцию, вторая на украинском языке. Мы ещё не были пионерами, а уже испытали на себе закон единства и борьбы противоположностей в виде обязательного и произвольного выбора книг для чтения. Особенно налегала она на пересказ украинских книг.

Диалектика на октябрятском уровне подсказала – там, где принуждение, там и борьба. Ну, не совсем борьба, но мы с Шуриком, по мере подрастающей вместе с нами сообразительностью, выкручивались как могли. А как же иначе? Глядя на длиннющие, высотой под потолок, стеллажи с книгами из раздела художественной литературы, уже на самом раннем старте книжного марафона нам было очевидно – книг много, а жизнь одна, если будем отвлекаться на ерунду, пропустим много интересного.

Однажды Шурик, пересказывая украинскую книжку, перепутал и оттарабанил содержание другой книги, политической. Во время рассказа он спохватился, но видя, что библиотекарша только кивает в ответ головой, уверенно продолжил свой рассказ до конца. Уличив её в том, что она и сама не знает, что написано в украинских книжках, мы сразу же перестали их читать. Чтобы не влипнуть, перед входом в библиотеку (сообразительность ведь растёт) просматривали краткую аннотацию в самом начале книги, это Шурик надоумил. Он, оказывается, и сам по ним выбирал – что читать, а что нет. Запоминали название самой книжки, это важно, и смело шли на обмен. Иногда библиотекарша кого-то из нас спрашивала содержание обязательного к прочтению произведения, но ни разу так и не уличила. Причитав аннотацию и зная название книги, мы ловко на ходу придумывали небольшие истории, благо дело, ни я, ни Шурик не страдали отсутствием фантазии. Слушала нас тётенька и монотонно покачивала головой, сосредоточенно заполняя бесконечные реестры поскрипывающей при нажиме перьевой ручкой. Аккуратно макнёт кончик острого пера в массивную стеклянную чернильницу, всколыхнёт вязкую, с радужными переливающимися разводами поверхность фиолетовых чернил и дальше пишет. Иногда посмотрит сверху вниз уставшими строгими глазами и, наверное, подумает: «Шкеты и есть шкеты – такие не обманывают, маленькие ещё…»

Этим нехитрым способом, не читая одну книгу из трёх, мы резко повысили своё скорочтение почти на тридцать процентов. Иногда удавалось словчить похитрее и отыскать на полках книжку про трудовые или боевые подвиги народа на украинском языке. Удачная находка давала полное право заполучить сразу две художественных. Самым простым способом считалось брать через раз или через два одну и ту же украинскую книжку с известным содержанием. Но риск попасться был непомерно высок. У библиотекарей в маленьких формулярчиках все ходы были записаны, и они с лёгкостью выявляли подлог, громко стыдили, грозились написать в школу, пригласить для разговора родителей и обещали прочие страшилки, вплоть до самой крайней меры – исключение из библиотеки.

Шурик, читавший запоем с дошкольного возраста, ценность существования библиотеки признал сразу же, как прочитал всё, что читалось, – детские книги, журналы, газеты новые и старые; соседские книги и все виды периодики за все годы. Не пропускал ни единой напечатанной буквы, не существенно где, – на вывеске или на проездных билетах трамваев и троллейбусов. Неуёмного книгочея записали в библиотеку, и в доме, а это маленькая, узкая комната в коммуне, где, кроме Шурика, жили его бабушка и мама Белла с отчимом Сеней, воцарил долгожданный покой.

Порыв Шурика записать меня в библиотеку можно отнести к подсознательному желанию исключить мою персону из числа активных раздражителей, мешающих ему читать. И это ему удалось и даже более того – получило свое развитие. Во-первых, я беззастенчиво пользовался его подсказками при выборе литературы, уверенный на сто процентов в совпадении наших вкусов, даже если у книг были простые и ничего не выражающие названия, такие как, например, «Мартин Иден» Джека Лондона (первое знакомство) или «Пионеры», как оказалось, не наши, в галстуках, а Фенимора Купера. Во-вторых, я и сам азартно втянулся в чтение (как выяснилось, на всю жизнь) и, бывало, захваченный очередной увлекательной книжкой, неохотно откликался на его условный свист, настойчиво призывающий погулять во дворе.

2.3.4. Большой Книжный Шкаф

Вообще-то, книги у нас дома были. Много книг. Прямо-таки необъятная библиотека разместилась на бесчисленных полках в высоченном, почти до потолка, огромном старинном шкафу красного дерева, поблёскивая сквозь решётчатые арки витрин скрипящих дверец корешками книг с золотым тиснением. Новый человек, увидев шкаф, как правило, благоговейно замолкал, с музейным трепетом рассматривая непривычное зрелище. Ну как не обратить внимание на такую диковинную огромадную красоту с тусклыми, потемневшими от времени бронзовыми барельефами: летящими дивами, молчаливыми ликами и упитанным карапузом с крылышками на спине, мчащимся по фронтону на античной колеснице. Кроме барельефов – характерных украшений для мебели в стиле ампир, в убранстве шкафа участвуют элементы скульптуры: женские миловидные головки и элегантные ступни ног. Упирается вся эта книжно-бронзово-деревянная многопудовая махина на звериные когтистые лапы, мощные, бронзовые, четырёхпалые. Логичным дополнением дизайна конца девятнадцатого века служат литые витиеватые, солидно выделяющиеся на фоне тёмно-красного благородного дерева, золотистые в малахитовой патине украшения: эмблемы со скрытым смыслом; орнаменты, наполненные символизмом; обводы, подчёркивающие строгость и завершённость композиции.

Большой книжный шкаф.

Шкаф излучает надёжность и респектабельность с лёгким оттенком тщеславной обиды. Ему бы в музее стоять на видном месте, глаз радовать. Чтобы видели в нём не вместилище книг, а настоящее произведение искусств.

Ему хотелось, чтобы им громко восхищались. Обсуждали персонажей – бронзовых шедевров, разнесённых талантом автора по его поверхности. Спорили о стиле и эпохах, доказывая друг другу, почему внизу на дверцах лица с крылышками на курчавых головах – это именно Гермесы, а не Меркурии. Находили общие черты в очертании шкафа с древнегреческими храмами, а головки и ступни женщин с вариацией на тему кариатид. Дискутировали с умным видом, сойдясь после долгих прений к единому мнению – колесницей управляет никакой не амурчик, не купидончик, а тем более не ангелочек. Но и тут возникает дуэль интеллектуалов – как правильно, Эрот или Эрос. Не придя к общему знаменателю, перебивая друг друга, знатоки описывают своё ви́дение летящей по слоисто-кучевым облакам колесницы под управлением божества любви:

– Два коня, рвущиеся в галопе, ведут себя по-разному, как порывы души…

– Да, да. Один из них целеустремлённо тянет к намеченной цели…

– А другой, – подхватывает визави, – другой, мучаясь в сомнениях, всячески мешает своему партнёру – становится на дыбы, закусывает удила.

– Вы правы, коллега. От искусного управления этой несговорчивой парой во многом зависит жизненный путь…

– И не только… Зависит наипервейшее – лёгкость или тернистость преодоления предначертанной стези. Колесница-то судьбы, не иначе…

– А вы заметили шарф? Развевающийся на шее Эрота… Шарф подсказывает нам, что кони всё-таки скачут и достаточно быстро.

Фронтон Шкафа со скачущим Эротом (Эросом)

– Ничего нового, старый трюк. Этот приёмчик напоминает бегущего мальчика на картине Сурикова «Боярыня Морозова». В ней зрительно достигается эффект движения саней с Феодосией Прокофьевной. Становится очевидным – розвальни не стоят, а едут по натоптанному снегу.

– Гм…Вы обратили внимание на эмблемы?.. Тут и треноги, и змеи, и огонь.

– Нуте-с, нуте-с, посмотрим… Пенсне, пардон, запотело… Право, сударь! Да это же ребус… интересно-с…

Такой разговор, безусловно, мог состояться в те далёкие времена, когда на смену торжествующему интеллекту и просвещённости ещё не пришла гегемония пролетариата, не говоря о более позднем периоде – засилье селянщины.

Мои современники поступали проще: рассматривали шкаф бегло и никогда не обсуждали его неоспоримых достоинств, задавая один и тот же уважительный полувопрос-полуутверждение: «Старинный. Да?». После положительного ответа или, как вариант, кивка головы шкаф тут же из объекта заинтересованного внимания превращался в предмет пусть и нерядовой, но меблировки комнаты.

Лично я, сколько был с ним знаком лично, использовал книжный шкаф исключительно утилитарно, по прямому назначению. На нижних полках лежали мои детские тонкие книжки, а на полке выше, попадая в зону стеклянных витрин, красовалась жёлтым коленкором любимая Детская энциклопедия в десяти томах.

Я почти никогда не обращал внимания на внешний вид старого шкафа, принимая как должное все его бронзовые штучки и антикварные красивости. Шкаф, он и есть шкаф. Ну, правда, о-о-очень высокий. Но ничего, успокаивал себя, подрасту, обязательно на него залезу, а пока не хватает ни роста, ни сил.

Прозрение пришло неожиданно вместе со звоном стекла. На вопрос подружки сестры, близоруко рассматривающей бронзовые лица и причудливые украшения: «А зачем на стёклах решетки?», я ответил решительным действием, предварив его кратким ответом: «Чтобы не бились». И для наглядности со всей дури первоклашки ударил по нежной декоративной сетке витрины… И замер… Эмоции вихрем пронеслись по моему глупому мозгу, меняя короткие всполохи удивления и разочарования на смертельный испуг, видя, как решётка под моим кулаком прогибается, и исполинское цельное стекло, словно в замедленной съёмке, неторопливо и неотвратимо лопается, рассыпается и падает внутрь шкафа острыми рваными пластами.

Под звон падающих осколков я услышал скрипучий бесцветный голос:

– Ну, ты и дурак…

Я резко вскинул голову и с подозрением посмотрел на девочку. Та молча, с раскрытым ртом, оглушённо глядела на зияющую пустоту дверцы. Я перевёл взгляд на шкаф. Он выглядел оскорблённым. Лишенный стеклянного шарма, он напоминал брошенный дом, оставленный впопыхах на произвол судьбы. Мне стало стыдно, тёрпкая волна жалости подкатилась к горлу. Ещё больше я пожалел себя, когда услышал приближающиеся по длинному гулкому коридору чьи-то взрослые торопливые шаги.

В раннем игрушечно-машинково-паровозном детстве я свято верил, что вещи имеют душу, слух и память на лица. А тут услышал голос. Голос шкафа. В первый и последний раз.

После неприятного инцидента со стеклом я часто и подолгу всматривался в лица бронзовых Гермесов, Ник, Эрота и кариатид, стараясь угадать, кто из них со мной разговаривал, хотя знал точно – говорил именно Шкаф (с большой буквы). Исключительно для удобства, свои нелицеприятные слова в мой адрес он вложил в уста кому-то из своей извечной свиты. Не сумев угадать обидчика, я тихонько подкрадывался и прижимался ухом к гладкой боковой стенке, пытаясь подслушать разговоры. Шкаф отвечал величественной тишиной или еле слышным поскрипыванием, чутко реагируя на мои тихие и вкрадчивые шаги юного исследователя овеществленных душ и одушевлённых предметов.

Книги Большой Книжный Шкаф всегда переполняли. Две самые представительные полки посередине витрины занимали мерцающие тусклым золотом восемьдесят два тома от «А» до «Ѵ» (ижицы) Энциклопедического словаря под редакцией Эфрона и Брокгауза с четырьмя книгами дополнений. За томами словарей притаились собрания сочинений Ленина и Сталина, испещрённые карандашными пометками на полях. Они остались от дедушки. Каждый партийный работник обязан был иметь у себя дома эти книги и в свободное от напряженной государственной службы время их изучать. Ещё там стояли высокие и не очень книги по медицине, альбомы с репродукциями картин, всевозможные собрания сочинений и просто толстые книжки для взрослых.