Как насчёт театра?

– А что вы ему такое сказали? Заплатили, что ли?

– Начальнику цеха? Валера, ты в своём уме… – возмутился я и спокойно продолжил. – Мы работали на станках со счетчиками деталей. В конце каждой смены записывали их количество, а зная расценки, планировали получить зарплату 200-250 рублей. Большие деньги – было за что горбатиться. Потом пришло «плохое» литьё. Разжимаешь патрон, готовая деталь падает на руку, обжигает так, что подушечки пальцев белели. А по технике безопасности работать в перчатках нельзя. Тут нам мастер и говорит: «Работайте, ребята. Это литьё по двойному тарифу посчитают». То есть реально на глазах деньги из больших превращались в огромные. И мы, конечно, от звонка до звонка у станка – только стружку отгребай. Пришёл день аванса. Нам дали по пятнадцать рублей. А в зарплату ещё по двадцатке. Мы к мастеру, а он, сволочь, лыбится и говорит: «Много брака». А откуда взяться у нас браку, если мы придаток к шестишпиндельному полуавтомату: только ставили заготовку в патрон, а по окончании технологического цикла снимали готовую деталь? Наладчики через каждую сотню деталей подходили, замеряли параметры, корректировали настройки и вперёд, работай дальше. А он говорит – много брака. Мы тогда к начальнику цеха за правдой, а тот в отпуске. Хотели в профсоюзы, так мастер с нашим наладчиком там за главных. Плюнули, обиделись и посвятили себя театрам и кинофестивалю. А когда начальник вышел на работу, то мастер, гнида с гнилыми зубами, пожаловался на наши пропуски, ведь мы, скажем так, своим саботажем работы залезли в его карман… Нас начальник даже слушать не захотел. Вызвал к себе и без всяких наводящих вопросов спросил:

– По факту пропуски есть? Есть. До свидания.

Вот нас и погнали на проходную без обходного листа. Спасибо Суркису – начальник цеха нас всё-таки выслушал и быстро смекнул вопиющую дуриловку. Видимо, у него на мастера давно зуб вырос, поэтому вместо того, чтобы нас кандалами поруки и честным словом привязать к станкам, заставив рабами бессловесными продолжать работать «на дядю», предложил уйти досрочно и добровольно за две или три недели до окончания практики. Вот так мы и разошлись…

– Как в море корабли… – задумчиво, но уважительно продолжил Манюня.

– Здόрово, – восхитился Профессор. – Вы на две недели раньше вернулись?

– Обижаешь, – хмыкнул Шура. – Мы из Москвы последними улетели…

– И как улетели, – мечтательно проговорил я. – Пошли брать билеты, а нам говорят: «Не хотите ли вылететь из «Шереметьево?». А нам не всё ли равно? Из Шереметьево, так из Шереметьево…

– Обычно из «Внуково», – не утерпел Шура. – Словили частника на Ленинградском проспекте – чёрная «Волга», за десятку договорились, но предупредили, что опаздываем. А машинка оказалась непростой – со спецсигналом.

– Да. Он его как включит, сигнал рявкнет с воем, – перед нами все машины в стороны разлетались…

– И сам он летел за сто километров в час и это только по Москве, а за городом на шоссе… – Шура, вспомнив, закатил глаза.

– Сели в самолёт, полетели. Вот тут и началось. Рейс был то ли в Иран, то ли в Ирак, не важно. Основных пассажиров было человека четыре, а чтобы места не пустовали, прихватили ещё желающих до Одессы, там самолет садился на дозаправку. Самолёт ТУ-134, но какой-то внутри особенный, экспортный, что ли. И стюардессы как на подбор, вежливые до невероятного. Сразу же после театральных леденцов и «Боржоми» газеты разнесли на английском языке «Moscow news» и «Morning star». Дальше, больше. Предложили клетчатые пледы, принесли шампанское в пластмассовых стаканчиках и разрешили курить. Мы с Шурой и запыхтели… А чего бы и нет. У нас с собой «Союз-Аполлон» – многие тогда ещё и не видели таких сигарет, они только месяц как появились… Меня мужик какой-то спрашивает:

– Как табачок?

А я ему:

– Ничего. Обыкновенный Philip Morris.

– И не угостил? – возмутился некурящий Профессор.

– Пожалел, – рассмеялся я. – Но Бог не фраер, он шельму метит. В Одесский аэропорт пришло человек двадцать нас встречать, как героев космоса. Вадик Фёдоров, бывший футболист «Черноморца», (см. Google) впереди всех. Вот он и углядел у нас несколько блоков сигарет и тут же, как презент, присвоил себе один. Не моргнув глазом, не дав опомниться. Вадик – соратник по Москве, ему отказать грех.

А потом принесли обед… Это я про самолёт… На линии Москва–Одесса… Вы когда-нибудь такое видели? Рядом через проход сидел немолодой одессит, он всё ахал и охал от восторга, а потом обратился к нам: «Ребятки, я вас умоляю. Когда прилетим, подтвердите моей жене, что это всё правда, а то она мне не поверит. Если, конечно, мне это не снится…»

– А что ж вы в Москве так долго делали, по театрам ходили? – скептически поджав губы, спросил Валера.

– И по театрам тоже… Не отпускала нас Москва, – тяжело вздохнул Шура. – Крепко держала…

Шура обреченно махнул рукой и задумался.

– А я вот в театре был последний раз ещё в школе, – пожаловался Мишка. – Нас в кукольный на «Курочку Рябу» водили в первом классе.

– Яркое воспоминание, – иронично заметил Шура. – Наверное, запомнилось на всю жизнь?

– А что там помнить? – оторопело посмотрел на него Мишка. – Снесла деду и бабе курочка яичко…

– Правильно говорить – снесла яйцо, – поправил я его, – оно же куриное.

– Ну вот. Снесла яйцо не простое, а золотое…

Совершенно неожиданно, вспомнив золотое, безмятежное младенчество в Липецке, флегматично вступил Мурчик:

– Дед бил, бил – не разбил, баба била, била – не разбила…

Манюня перехватил инициативу, ускоряя темп повествования:

– Мышка бежала, хвостиком махнула, яйцо упало и разбилось.

Эта странная ситуация из недалёкого детства показалась нам очень смешной. И не только нам – у нашего импровизированного спектакля появились заинтересованные зрители. Особенно веселился маленький мальчик, сидящий на коленях мужчины в клетчатой шерстяной кепке, кокетливо сдвинутой набок. Крупной вязки серый тёплый шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи, придавал ему вместе с кепкой провинциально-богемный вид. Малыш лет четырёх хлопал от радости в ладоши, задирал лицо, стараясь уловить взгляд отца и сказать что-то очень важное.

В трамвае были ещё дети, видимо, их забирали из одного детского садика. Ребятня, сидя рядом с родителями или у них на коленях, завороженно замолкла и с интересом следила настороженными глазёнками за взрослыми разгоряченными дядьками, перебивающими друг друга и в полный голос на весь трамвай пересказывающими содержание порядком уже надоевшей в детском саду примитивной сказки про курицу. Без принцесс, добрых молодцев, царевен-лягушек, серых волков и разных всяких чудо-юд эта сказка казалась малышне очень скучной. В это же время их родители предпочитали, от греха подальше, не замечать шум и нездоровое веселье в вагоне, внимательно рассматривая дома и силуэты прохожих в серых сумерках за окном.

– Дед плачет, – в образе скорби продолжил Валера.

– Баба плачет, – чётко добавил Мурчик.

– А курочка кухкудачет, – прокухкудахкал Мишка, размахивая руками наподобие крыльев, – не плачь кух-кудах дед, не плачь кух-кудах баба. Снесу я вам яичко…

– Яйцо, – механически поправил я его.

– Не золотое, – пропустив мимо ушей моё замечание, – а простое. Вот и сказке конец, а кто слушал, тот молодец.

Смеялись уже все: и дети, и их родители. О нас и говорить нечего, мы покатывались. Смех, с энергией выпитого сифона газировки, рвался изнутри, рискуя растерзать на части наши чисто вымытые в сауне животы.

– Папа, папа, – не выдержал малыш на коленях мужчины в клетчатой кепке, – это же наша сказка!

Мужчина с ребёнком сидел на одиночном сиденье сразу же за Мишкой, напротив Валеры и Мурчика. Невзирая на его попытки казаться безучастным, делая вид, что отвлеченно смотрит в окно или поправляет на коленях сползающего сына, он самым естественным и непосредственным образом был практически в эпицентре нашей беседы и волей-неволей был её активным слушателем.

– Да, да, – сказал мужчина, успокаивая сына поглаживанием по его меховой шапке.

– Скажи им, папа, что это наша сказка, – требовательно, чуть не плача, заявил малыш.

– Наша, наша, успокойся, – прижимая к себе обеими руками взбунтовавшегося малыша, проворковал мужчина и неожиданно громко у нас спросил:

– А какая, по-вашему, мораль этой сказки?

– А шо мораль? – не понял Мишка.

– Мораль – понятие географическое, – не к месту произнёс Шура, как обычно слегка и вскользь, но очень глубокомысленно.

– Какая там может быть мораль? – вмешался Валера. – Снесла деду и бабе курочка яичко… Оно разбилось – они плачут. Вот и вся мораль.

– Ошибаетесь, молодые люди, – укоризненно произнёс мужчина. – Вы упрощаете. Сказка «Курочка Ряба» – самая противоречивая сказка русского эпоса.

– Хорошо излагает, – Шура развернулся в сторону мужчины и подбодрил его многозначительно, – ну, ну…

– О чём, собственно говоря, сказка? – задумчиво произнёс мужчина, поправляя козырёк кепки. – Бабка и дедка поставили цель – разбить яйцо. У них это не получилось. На помощь пришла мышка. Результат достигнут, а они плачут. Почему?

– Вот именно, чего им плакать? – пожал плечами Мурчик.

– Им мышка не понравилась, – догадался Манюня. – Пришла незвано-негаданно, разбила яйцо. Кто просил?

– Правильно, – оживился мужчина с ребёнком, – и заметьте нюанс. Если в «Репке» мышку позвали… Правильно? И она помогла вытащить корнеплод, то в «Курочке Рябе» мышка явилась самовольно и навредила старикам. Но почему навредила? Может, всё-таки помогла? Как вы думаете?

Слушая мужчину, возникло стойкое ощущение, что он неоднократно произносил свои курино-рябистые измышления вслух, причем не на кухне в спину стоящей у плиты жены, а большому скоплению народа.

– Мы думаем, – захотелось и мне поучаствовать в этой игре, – дед и бабка хотели разбить яйцо с целью его употребления вовнутрь…

– Точно, – подхватил Мурчик, – они хотели сделать яичницу.

– Мышка, – продолжил я свою фантазию, – сбросила яйцо на пол. Бзынь!!! Оно разбилось. Желток с белком растеклись. Пол был грязный, подбирать побрезговали… Или другой вариант! Яйцо бзынь!!! Не успели старики сообразить, как его собрать, а тут из «Репки» прибежали собака Жучка с безымянной кошкой и всё начисто вылакали. Дед, естественно, плачет, баба тоже не отстаёт…

– Хорошая версия, – подбодрил мужчина, – ещё есть?

– На самом деле всё было намного проще, – оживился Мишка. – Дед и бабка прикинули, если каждому достанется по половине яйца, то в аккурат на золотые зубы выйдет. Вот и колошматили со всей стариковской дури, чтобы его поделить. Ничего не вышло – возраст не тот, да и яйцо, по всей видимости, крепкое попалось, толстостенное. Тут как тут молодая здоровая мыша с хвостом. Хрясь по яйцу. Получите и распишитесь. А они, конечно же, реветь. Это же теперь на троих делить золотое яйцо нужно! На зубы-то уже не хватает…

– Вот, вот, как хорошо, – загорелся мужчина. – У нас целый спектакль поставлен на эту животрепещущую тему. В нашем самодеятельном театре. А ваш покорный слуга в этом театре режиссер.

При этом, не снимая с колен ребёнка, он привстал с сиденья в полупоклоне, умудрившись символически дополнить приветствие приподнятой кепкой. Уловив уважительное потепление в наших глазах, он осторожно сел и продолжил:

– Обязательно приходите на премьеру. Увидите много версий отчаяния и счастья стариков. С вашего разрешения про яичницу и золотые зубы мы тоже включим. Вы услышите интересные размышления об образе мышки – по аналогии с нашими блюстителями порядка в серой форме. С одной стороны, они всегда готовы прийти на помощь, как в «Репке», а с другой – способны проявить вопиющее самоуправство, как в «Рябе», граничащее с корыстью, – он ещё раз поклонился в сторону Мишки. – У нас даже есть версия моего сына. Представляете, он высказал свою, совершенно неожиданную идею. Он предположил, что дед с бабкой плакали, потому что из золотого яйца должен был родиться Золотой петушок. Представляете? Тот самый, из сказки Пушкина.

– Молодец, умный мальчик. А скажи, умный мальчик, – Шура, изображая нежность, обратился к малышу, – а из каких яиц должна родиться Золотая рыбка.

– Из рыбных, – хлопая в ладоши, громко объявил мальчуган. – Меня папа уже спрашивал. Из рыбных золотых яиц…

– Поверьте, – гордясь своим маленьким вундеркиндом, продолжил режиссёр, – вы увидите самобытный коллектив молодых амбициозных непрофессионалов и главное – социально острый современный спектакль. Через две недели, ждём вас в …

– Через две недели нас в Харькове уже не будет, – вздохнул Профессор, вдохновлённый творческим напором режиссёра самодеятельного театра.

– Как жаль, может, всё-таки получится… – разочарованно протянул он. – Мне показалось, что вы любите театр.

Последняя фраза напрямую была адресована мне и Шуре.

– Ведь вы любите театр? – с безнадёгой в голосе спросил режиссёр.

2. Самодеятельность

2.1. Формула любви к театру

Попробуйте и вы. Наберите полные лёгкие воздуха и с придыханием спросите: «Вы любите театр?». Затем сделайте ещё один глубокий вдох, заполняющий непродолжительную паузу, и на едином выдохе задайте следующий вопрос: «Вы любите театр, как люблю его я?». Замрите… Вы услышите одушевленную формулу любви к театру, когда-то озвученную героиней Татьяны Дорониной в кинофильме «Старшая сестра».

Кадр из фильма «Старшая сестра». Татьяна Доронина

Тот, кто с самого рождения освобождён от тяги к коллективному созерцанию сцены – лицедейства актёров по заученным текстам с многократно отрепетированными жестами – в этом месте может остановиться, оглянуться по сторонам, доползти до ближайшего пунктуационного знака в виде точки и перешагнуть в следующую главу. Как вариант, сугубо из любопытства, может проверить себя на толерантность – благодушно перейти к следующему абзацу, опробовав на собственном эго профилактический курс социальной адаптации в инородной среде.

Те, кому вышеперечисленные сценические действия артистов сродни незаурядному творчеству, проявлению недюжинного таланта, эмоциональным впечатлениям или, ещё проще, добротному и, как вариант, престижному, но не утомительному времяпрепровождению, – можете продолжать чтение.

Просьба. Приобщаясь к моей субъективной оценке, постарайтесь проявить мудрость и снисходительность с высоты собственного восприятия безграничного пласта культуры – популярнейшего из миров под объединяющим названием «театр». Цитировать В. Шекспира, О. Генри, С. Моэма и примкнувшего к ним Г. Чхартишвили по поводу словосочетания «мир – театр» считаю в культурном обществе нецелесообразным – sapienti sat (лат.).

Итак, глубокий вдох… Выдох. «Вы любите театр?»

Любить театр – это как дышать. Как воздух, без которого не жить. Дыханию никто не учит, так и любовь к театру возникает сама по себе и органически вживляется в человеческую сущность.

Особая атмосфера зрительного зала, увлекающий сюжет, красивое режиссерское решение, мастерская игра артистов, изящные декорации, завораживающая музыка, волшебный свет прожекторов, обволакивающие волны вдохновения – и мир преобразился. Театральное действие околдовывает и смотрится на одном дыхании.

И невыносимо душно становится в зале, задыхаешься, когда на сцене фальшь, наигрыш, местечковость и самодеятельность. Хочется разорвать ворот рубашки, глубоко вздохнуть… Воздуха! Воздуха! И выскочить вон.

Если фальшь и наигрыш – это всего лишь проявление непрофессионализма, а местечковость определяется в узком историческом понятии неосознанным выражением излишков национального колорита, то с театральной самодеятельностью всё обстоит не так однозначно.

Вот тут внимание! Можно даже сказать, Aсhtung! (нем.). Не надо путать театральную самодеятельность как всенародное проявление любви к театру с самодеятельностью на сцене в виде шкурного самоутверждения отдельных личностей, распираемых собственными амбициями и ложной незаурядностью. Ему бы играть в театре одного актёра. И без режиссёра. Так нет, суматошные коллеги-актёришки путаются под его гениальными ногами, режиссёр-бездарность пристаёт со своим тупым вѝдением пьесы, суфлёр-скотина тихо шепчет – пользы от них никакой, только мешают блистать и купаться в овациях. Такая самодеятельность – это крах профессионального театра. Об этом бессмысленно что-либо говорить, разве только с философской точки зрения – как о нуле, пустоте или ни о чём.

Приятнее обратить свой взор к бескорыстным аматорам от искусства, играющим во всевозможных самодеятельных театрах, студиях и прочих скоротечных сообществах. С достойным уважения упорством они воплощают в жизнь свои тайные мечты, сокровенные привязанности, скрытые наклонности, неразделённую любовь и… как правило, заурядные способности.

Не скрою, чаще всего выступления театральных дилетантов, несмотря на их энтузиазм и безграничную уверенность в своих глубоко скрытых внутренних талантах, вызывают препятствующее дыханию кислородное голодание и сопровождаются острым расстройством функций нервной системы.

Но иногда… о-о-очень редко увиденная игра сродни глотку целебного эфира. Случается чудо – на фоне заурядных энтузиастов, бодро снующих по сцене, сверкнёт робким алмазным блеском глубинный самородок, требующий экстренной доводки опытной рукой профессионала в многогранный бриллиант. Бывает… Но так редко, что вероятней найти в песке на городском пляже свою утерянную прошлым летом серёжку.

Что такое успех в самодеятельности? Творчески мыслящему человеку легко представить длинную ленивую гадюку, переползающую через лежащий кирпич. Пройдя полпути, змея, согревшись на солнышке, заснула, голова и хвост замерли на земле, а пузико расслабленно прижалось к тёплой терракотовой поверхности. Ещё немного фантазии. Если прижаться щекой к земле и посмотреть на дремлющего потомка Главного Искусителя, то увидим справа и слева от массивного кирпича незначительные прозрачные сегменты, образованные естественными изгибами чешуйчатого тела. Эти сегменты являются единым целым с «подзмеиным пространством». Чтобы их различать, присвоим им условные имена. Скажем, ту область, которая ближе к голове, назовём «мигрень». А ту, что, наоборот, с другой стороны, – «геморрой».

Говоря псевдонаучным языком, перед нами не уснувший гад ползучий, а график – кривая линия плотности вероятности успеха артистов самодеятельных театров в полном соответствии с распределением Гаусса.

В зоне кирпича, посередине графика, массовый успех середнячков, самоотдача, самолюбование и глубокое удовлетворение. В сторону хвоста, к конечной точке, череда беспросветных творческих провалов, вычурный симбиоз геморроя и летальной творческой асфиксии – зона нисходящих провалов неудачников.

С противоположной стороны, где коварно затаился успех и царит торжествующее дуновение сценической победы, – область резко убывающей концентрации настоящих талантов.

Дойдя до самой крайней точки триумфа, это где-то на кончике раздвоенного языка змеи, счастливчики, отравленные истекающим ядом театральной богемы, как правило, навсегда бросают мирскую жизнь и связывают свою судьбу с театром.

…И тут просыпается мигрень и перерастает в постоянную головную боль.

Символические двери в самодеятельные театры открыты для всех. Впрочем, они никогда и не закрываются. Через распахнутые створки встречными курсами текут те, кто намеревается попробовать себя на сцене, и те, кто уже этого не хочет, не может или то и другое вместе в одном надтреснутом сознании. Циркуляция потоков сопоставима с круговоротом воды в природе и подчиняется своим специфическим, устоявшимся законам. В сторону сцены влечёт заманчивое течение любопытства и новизны, обратно истекают множество по-разному мотивированных ручейков. Журчит возмущёнными струями исключительная профнепригодность, сонно тянется потеря интереса, игриво искрится отсутствие обязательств, гордо гонит волну что-то очень личное, почти интимное; независимо проплывает чрезвычайно уважительное, весомое и непоколебимое.

С закономерным постоянством в самодеятельных театрах возникают и исчезают исполнители. Талантливые, бесталанные – не важно, любые. С непривычки это бесит режиссёров, они нервничают, внутренне истерят, тушат окурки об авансцену, но очень скоро смиряются и аргументировано прикрывают творческие неудачи казённым словосочетанием – «текучка кадров». Оно и понятно. Это же самодеятельность. Здесь кайфуют – служат в другом месте. Там у них Мельпомены, Талии, МХАТы и прочие БДТ с Ленкомами и Ленсоветами. А тут по-другому: драмкружок, СТЭМ, театр клуба трамвайщиков или театральная студия при Дворце моряков.

Свершилось – любознательный Гольфстрим прибил новоиспечённого артиста к подмосткам самодеятельной сцены. Вход в систему у всех разный, но реакция на новый мир практически одинаковая. Собственный быстротечный энтузиазм застигает артистов-новичков врасплох. Словно зашоренные лошади они не замечают ничего кроме мишуры праздничного мира закулисья. Им кажется, что восприятие обострилось, душевные порывы участились, чувство прекрасного обновилось. Но это заблуждение. Типичное и повсеместное. В действительности это самообман. Со стороны видней, как на глазах пробуждается непреходящая, хроническая эйфория – инстинкт самосохранения блокируется насморком личной исключительности. Возникает состояние творческой невесомости. И достигается оно не отсутствием сил тяготения, а всепоглощающей увлеченностью и легкомысленным пренебрежением к трезвой оценке собственных способностей. Разойдись!!! Взлёт. И полетел… Парит местный, в тысячный раз реинкарнированный Качалов в системе координат между двумя указанными выше реперными точками заснувшей змеи. Чувство реальности подменяется одержимым вдохновением, мир теряет своё измерение и без устали звучит музыкой эльфов, окрашиваясь в неземные цвета. Нравится всё. И сам себе нравишься в новой среде обитания. Очень нравишься. Органичный такой… Возвышенный…

Скажу честно, не для протокола… Да, люблю себя в самодеятельности… Но смотреть на других… Не очень…

Ещё один вдох… Выдох. Не такой, как раньше. Другой. С иронией: «Вы любите театр?»

Для кого-то театр оказывается вторым домом, а для избранных – первым. Вместе с тем, увы, домашний уют не свойственен театру. Он даже не пытается сыграть роль гостеприимного и радушного хозяина в шлёпанцах на босу ногу. Настоящий театр живёт сам по себе: с уязвимым чувством собственного достоинства, лицемерно пренебрегая ущемляющими обязательствами; в поисках высшей справедливости, в перманентной борьбе за независимость и с тайной подпиткой от глубоких доморощенных корней.

Да, доморощенных. А какими могут быть ещё корни творчества? Где ты прочитал свой первый стишок? Правильно, с табуреточки перед гостями. А станцевал первый танец и сорвал аплодисменты? Тоже верно – дома под ёлочкой. А ты помнишь, знаменитая актриса, как превратилась в принцессу – примеряя мамины наряды перед зеркалом большого шкафа? А первые робкие удары пальчиком по беленьким и чёрненьким клавишам скрытыми под тяжеленной крышкой пианино?

Дети, конечно, разные. У каждого ребёнка свой путь для самовыражения. Если кто-то с пелёнок проявляет задатки к творчеству, то и другие не хуже – например, виртуозно ковыряют в носу. Главное, что и те, и другие это делают самостоятельно. А это уже претензия на личность.

У спектаклей самодеятельных театров есть своя неповторимая атмосфера. Глядя на их выступления, остро чувствуется непосредственность домашнего очага – отчего дома, дружной коммунальной квартиры, студенческого общежития. Его огонь готов согреть каждого, но греются возле него, как правило, только самые верные зрители – родственники и знакомые самодеятельных артистов.

Многоликое интеллигентное большинство снисходительно проскальзывает мимо любительских театров и, брезгливо оттопырив пальчик, избегает посещений сомнительных и далеко не престижных мероприятий. А зря. Устремляясь к профессионалам, зрители наивно надеются согреться у жаркого камина искренности, а подчас их встречает бесстрастное тепло казённых батарей центрального отопления.

Ещё раз... «Вы любите театр?» … Выдох…

2

.2. Фигурное катание. Термины и определения

Популярность фигурного катания в СССР, а главное – успехи на крупнейших международных соревнованиях в шестидесятых годах не только массово подняли на небывалую высоту гордость за Страну, но и навсегда обогатили лексикон обывателей диковинными специфическими терминами.

Волнительное рассматривание в чёрно-белом изображении соревнований высочайшего уровня и подробное обсуждение увиденного с коллегами по работе в какой-то момент стало национальной чертой советского общества. Фигурист ещё не прыгнул, он только заходит попой вперёд на прыжок, а всёзнающий зритель, наученный комментариями Сергея Кононыхина, напряжённо гадает – какой будет прыжок. Один из шести: риттбергер, сальхов, аксель, флип, тулуп или лутц. Считает в полёте число оборотов и со знанием дела причмокивает, удовлетворившись безупречным выездом, или хватается за сердце, голову, печень, пятку (что ближе под рукой) в случае досадного падения. Коллективные, почти интеллигентные просмотры соревнований фигуристов под коньячок или валерьяночку чуть было не столкнули страну с естественного пути развития, предполагающего другие сопутствующие большому спорту общечеловеческие ценности – под футбол исключительно пиво с рыбкой, а под хоккей, почему-то, водку с закуской. Видимо, чтобы не замерзнуть, зима всё-таки.