Как насчёт театра?

Много всяких книг скрывал старинный Шкаф за изысканными, вздыхающими и позвякивающими при каждом открытии и закрытии дверьми, но, увы, не было там «Тома Сойера», «Робинзона Крузо», «Пятнадцатилетнего капитана» и прочих важных книг, очень нужных в детстве, даже больше чем рыбий жир, прививки и санация зубов. Эти лучшие друзья мальчишек вели бесконечную востребованную жизнь, кочуя из квартиры в квартиру, и ненадолго, разве что на ночь, находили покой на тесной библиотечной полке.

2.3.5. Мальчиш-Кибальчиш

Так вот. Руководствуясь правилами ответного одолжения, ведь это именно Шурик протоптал мне дорожку в библиотеку, – привёл я своего дворового товарища в наш драмкружок Дворца пионеров. Шурик давно просил, а я стеснялся. Робел и сомневался. Шурик хоть и друг, но упитанный, крепкий бутуз – может и не подойти, ещё и рыжий. Неприятно будет. Обидно. Однако все мои опасения, мучавшие меня по дороге до Дворца пионеров, улетучились, как промокашка, подхваченная весенним сквозняком. Реакция Лии Лавровны Шингарёвой, нашего режиссера, меня поразила. Увидев Шурика, она сделала несколько порывистых шагов навстречу, схватила его за широкие плечи и принялась крутить, разглядывая со всех сторон. Удовлетворившись осмотром, она с улыбкой произнесла своим неповторимым хрипловатым голосом:

– Какая красота… Ну, ты молодец, – это она ко мне, остолбеневшему, обратилась, а потом к Шурику, – как зовут?

– Саша, – с достоинством ответил Шурик.

– Шурик, – поправил я его.

– Шу-у-урка! – протяжно проворковала Лия Лавровна. – Рыжий! Настоящий рыжий. И веснушки! Ах, красота. И крепкий такой, – она решительно потрясла его за плечи, – почти толстый. Но не толстый, молодец.

– Ребята, – обратилась она к нам, – знакомьтесь это Шурка. У нас наконец-то появился Главный Буржуин, и мы приступаем к постановке «Сказки о Мальчише-Кибальчише». Кто хочет играть Мальчиша-Кибальчиша?

Все мальчишки тут же подняли руки. Я тоже поднял, чтобы не отставать от других, но в глубине души промелькнула неуютная двойственность. С одной стороны, я не меньше других мечтал о роли отважного борца с буржуями, а с другой, я был сыт под узел пионерского галстука ролями положительных героев. Мне так хотелось сыграть кого-то отрицательного: наглого, высокомерного, пренебрежительного, даже подлого – неисправимого двоечника или отчаянного хулигана.

И к слову сказать, вовсе не из-за пионерских монтажей на торжественных событиях. Мы все в них участвовали одинаково часто, с той лишь разницей, что у самых звонких и разбитных слов было поболее, а у остальных немного меньше. Все вместе, дружно, выбегали на сцену, читали свои тексты и при этом казались со стороны абсолютно одинаковыми, словно братья по инкубатору. А вот когда дело доходило до спектаклей, оказывалось, что мы все разные – включался стереотип различий по внешним данным. И мне не везло больше других. На новогодних представлениях все люди как люди. Пираты, разбойники, лешие, черти, похитители Снеговика. Ребята в гриме, в костюмах, с саблями и пистолетами, дерутся на сцене. И за кулисами продолжают исподтишка друг друга покалывать тупым деревянным оружием. А мне, будьте добры, на белую рубашку жилеточка – это значит Кай, или пионерский галстук – очередной пионер Петя из репертуара на тему «Пионер – всем ребятам пример». А я и на Мальчиша-Плохиша согласен и на какого-никагого противного буржуина, но вслух об этом не говорю, а то, и в самом деле, снимут с роли отважного героя – Мальчиша-Кибальчиша.

Я бредил ролями плохих людей, говоря театральным языком, ролями отрицательных героев. Мне казалось, что их сценическая жизнь намного интересней, насыщенней и разнообразней, чем у понятных и предсказуемых положительных персонажей. Как и все, я без доказательств, на слово, принимал золотое правило – добро всегда побеждает зло – и готов был к концу спектакля в образе отрицательного героя потерпеть неизбежное фиаско. Но только до следующего выступления – поднимется занавес, и увлекательная эпопея общественного антагониста начнётся с самого начала. А сколько она продлится, минуты или секунды, это на совести автора, определяющего срок скоротечной взрывной театральной жизни своего отвратительного персонажа.

Иногда, в своих разбушевавшихся грёзах, я представлял, что попаду в какую-нибудь аварию, а ещё лучше – совершу подвиг. И у меня обязательно, как у Овода, появится шрам через всё лицо. Тогда уж точно все роли разбойников и пиратов будут моими. Вот разве что мечта повязать галстук Фиделю Кастро не сбудется. Кто меня возьмёт с такой бандитской физиономией? Никто…То-то. Значит, так – сначала Фидель, а потом подвиг. Это будет справедливо.

И как говорят, накаркал. Шрам я получил. От своего же друга Шурика. В результате неосторожного обращения с теннисной ракеткой во время очередного выяснения отношений у теннисного стола, под который я, кстати, и свалился, обливаясь кровью после его короткого, почти без замаха, резкого удара. Подробности драки можно освежить в памяти, вернувшись к моей второй книге «День варенья», глава «3.7. Бойцы», со слов «До двенадцати лет я дрался с постоянной регулярностью…»

Что сказать? До Овода мне было далеко – шрам не пересекал всё лицо, он только обозначился небольшой кривой отметиной вдоль левой брови. К двенадцати годам на моём лбу это уже был четвёртый шрам, заработанный за последние шесть лет безмятежного неуступчивого детства.

«Ну, – думаю, рассматривая в зеркале зашитый нитками багровый рубец, – теперь уж точно от ролей отрицательных героев отбоя не будет. Играть мне теперь разбойников, пиратов, а лучше всего рыцаря с длинным мечом».

Этот рыцарь чуть было не перерос в навязчивую идею. Мне ясно виделась одна и та же сцена. Спектакль без названия, новый, но с фехтованием на мечах главных героев. Я, конечно же, один из них. Выхожу на сцену в длинном алом плаще, не просто так, покрасоваться в серебряных латах из папье-маше, а на смертельный бой. На голове шлем с белоснежным плюмажем, в одной руке щит, в другой меч, длинный, обоюдоострый, с крестообразной поперечиной гарды. Мой противник – Чёрный Рыцарь. Но я-то знаю, что это Шурик. Он по пьесе какой-то злостный отрицательный персонаж, а я, наоборот, как всегда, сильно положительный, но намерения у моего героя самые что ни на есть кровожадные.

Очень важно, чтобы зал был полон зрителей: мои и Шурика одноклассники, а также ещё одна девочка из параллельного класса. И вот, на глазах у всех, своих и его товарищей, у нас на сцене происходит настоящая дуэль. Мы долго и неуступчиво бьёмся на мечах, нарушив логику пьесы и не обращая внимания на крики из кулис Лии Лавровны, до тех пор, пока мой враг не будет повержен, и я не отомщу ему за свою совсем не смертельную, но обидную рану. Я даже допускал у Шурика небольшую кровоточащую царапину в качестве подтверждения моей безоговорочной победы. Да чего там допускал? В разыгравшемся воображении я выбирал место, куда направлю острие своего специально тайно заточенного деревянного меча. А если в глаз? Эта ужасная мысль охладила мой пыл, и после некоторого перебора уязвимых точек организма я остановился на смачном роковом шлепке плашмя по выпирающей попе. Там, согласно моей фантазии, защиты не должно было быть вовсе. Самое безопасное место, решил я, и на том успокоился, выжидая новый репертуар.

– На дворе трава, на траве дрова. Тридцать три корабля лавировали, лавировали, да не вылавировали. Карл у Клары украл кораллы, Клара у Карла украла кларнет, – со скороговорок начинаются наши репетиции.

Темп растёт, мы не отстаём, произносим слова чётко, членораздельно, быстро, не путаясь в буквах. Скороговорки сменяют чистоговорки, затем опять скороговорки – тренируем артикуляцию.

После разминки языка разыгрываем этюды. В тот раз задание простое, почти обыкновенное, – показать неожиданную встречу. Назначили меня с Шуриком в пару. А отношения у нас натянутые. Я ж в смертельной обиде и со свежим шрамом на балде. С Шуриком не разговариваю, гордо делаю вид, что мы даже не знакомы. А тут этюд играть… Что делать? Вышли, встали друг напротив друга. Не глядя в глаза, натужно изобразили, что рады неожиданной встрече и завели разговор, а он ну никак не клеится. Мы что-то невразумительное придумываем на ходу и, пыжась из последних сил, лепечем про погоду, учебу и последние фильмы. Тягостное общение сопровождалось неторопливым топтанием на месте. Сперва против часовой стрелки, а потом по ходу. Когда я, стоя спиной к зрительному залу, в очередной раз пытался невыразительным голосом поддержать умирающую тему, Лия Лавровна не выдержала:

– Стоп! Замрите, как стоите! – громко скомандовала она и поднялась на сцену.

– Что это такое? – возмущенно прохрипела она. – Почему ты стоишь спиной к зрителю? Это театр, а не кино. Это в кино тебя камера будет снимать со всех сторон, а в театре зритель там, – она указала рукой на ряды кресел, – его нужно уважать и говорить нужно не в задник, а в зал, людям… Зритель там, – для верности повторила она.

Она развернула меня вполоборота, лицом к залу, и встала напротив, точно так же, вполоборота.

– Привет! – разыгрывая заданную тему этюда, начала она.

– Здрасьте, – согласился я на игру с режиссёром.

– Давно тебя не видела. Ты болел? – спрашивала Лия Лавровна, настойчиво разворачивая меня за плечи лицом к залу.

– Нет... То есть да. Но я здоров, – промямлил я и машинально потрогал свежий шрам на лбу.

– У-у, какой у тебя шрамище, – воскликнула Лия Лавровна, хотя она уже раз десять его пристально рассматривала и до репетиции, и во время, вздыхая и недоуменно покачивая головой. – Подрался?

– Угу, – совсем не по-театральному ответил я.

– А кто первый драку начал?

– Я, – совершенно неожиданно для себя и, главное, не со свойственной мне правдивостью, признался я.

– И ударил первым?

– М-м-мда, – я кивнул, краснея и глухо мыча, как телёнок.

– Первым начал и получил, – продолжила Лия Лавровна своим характерным надтреснутым голосом.

Она развернула меня к свету, изображая, что рассматривает мою боевую отметину:

– Помирились?

– Ни за что! – выпалил я. И добавил медленно, с вызовом, – Я ему это никогда не прощу.

Это было сказано в образе благородного серебряного рыцаря с бескомпромиссной поволокой на устремленных вдаль упрямых глазах. После чего я с пафосом продолжил:

– Я ему отомщу.

Услышав моё безапелляционное заявление, Лия Лавровна поперхнулась на своём первом слове, которое она намеревалась произнести в ответ, закашлялась и долго, согнувшись, смеялась, уперев жилистые руки в колени, обтянутые простыми нитяными коричневыми чулками. На пальцах тускло отсвечивали серебряные колечки, из её глаз текли настоящие слёзы, нос покраснел, и она в своей короткой, до плеч, стрижке соломенных волос совершенно неожиданно оказалась похожей на солнечного клоуна Олега Попова. Мне стало тоже очень смешно. Подражая своему любимому наставнику, я залился счастливым смехом. Ребята в зале развеселились, покатываясь в креслах, и демонстративно хватались за животы. Тихо посмеивался на сцене Шурик. Не меняя заданной вполоборота позы, он скосил глаза, поглядывая в мою сторону.

– Ну, ладно, – еле продохнула Лия Лавровна, вытирая слёзы. – Если хочешь отомстить – отомсти, но по-мужски… Прости Шурку, а он тебя.

Всё ещё глупо улыбаясь щелью между передними зубами, я непонимающе смотрел на неё.

– Потом когда-нибудь поймешь, а сейчас пожмите друг другу руки.

Так мы и сделали. Солидно пожали руки на глазах у всех, прямо на сцене, сорвав, как и положено в конце спектакля, заслуженные аплодисменты.

Мщение не состоялось, зато возникло соперничество: кто лучше играет в теннис, кто больше прочитает книг, кто быстрее проедет на велосипеде. Были исключения, не требующие подтверждений: Шурик был намного сильнее, зато я быстрее бегал. Однако наученный горьким, болезненным, и чего уж там мямлить, кровавым опытом я больше Шурика по чём зря не задевал.

Выяснения отношений из библиотечной пыли и теннисных баталий медленно и уверенно перебрались в наш детский театр, на сцену.

Но из всего имеющегося арсенала подручных средств для проведения театрального единоборства у нас с Шуриком была только одна совместная сцена в «Сказке о Мальчише-Кибальчише». Он, как и было заявлено, – Главный Буржуин, а я, тот самый Мальчиш-Кибальчиш, скованный кандалами и отказывающийся под страхом смерти открыть Военную тайну.

Главный Буржуин подрос. 1968 год. А.Сегал (Шурик)

Шурик так вжился в образ Главного Буржуина, что сам на себя не походил. Нахохлившись, уперев руки в бока, он обращался ко мне страшным, слегка завывающим, вражеским голосом:

– Ты скажи, Мальчиш, проклятый Кибальчиш, нет ли у Красной Армии военного секрета? Нет ли откуда помощи, нет ли тайного хода во все другие страны?

Повернувшись ко мне вплотную, он долго, как учили, с ненавистью смотрел в мои немигающие гордые большевистские глаза, после чего, обескуражено разведя в стороны руками, задумчиво произносил:

– Потому, что как у вас кликнут, так у нас и откликаются. Как у вас запоют, так у нас и подхватывают. Что у вас скажут, над тем у нас задумываются.

Тут подходит моя очередь говорить текст. Приспешники Главного Буржуина нацеливают на меня свои ружья, Главный Буржуин нетерпеливо замирает в ожидании расплаты за молчание, а Мальчиш-Кибальчиш ему и отвечает:

– Есть у Красной Армии могучий секрет. Есть и неисчислимая помощь, и глубокие тайные ходы, но вы не найдете их. И когда б вы ни напали на нас, не будет вам победы. А больше я вам ничего не скажу, а самим вам, проклятым, и ввек не догадаться.

После чего меня за привязанные к рукам цепи выводят за кулисы, а Шурик, всё больше вживаясь в образ злодея, продолжает истекать злобой и ненавистью к советской власти:

– Что же это за непонятная страна, в которой даже такие малыши знают Военную тайну и так крепко держат своё твёрдое слово?

А потом громко, в кулису, как приказание:

– Поторопитесь и погубите этого гордого Мальчиша.

Раздаются звуки ружейной стрельбы. Пауза… Тишина… После чего на сцену выскакивает Непобедимая Красная Армия. Главного Буржуина закалывают у всех на виду, и он, шатаясь, на полусогнутых ногах, уходит за кулисы умирать. Остальные разбегаются. Звучит печальная музыка.

Мальчиш-Кибальчиш вырос. 1968 год. А.Шишов

Лия Лавровна хорошо поставленным голосом, без намёка на хрип, не выходя на сцену, откуда-то сверху, пробирая каждым словом до дрожи и слёз, торжественно произносит:

Мальчиша-Кибальчиша схоронили на зеленом бугре у Синей реки.

И поставили над могилой большой красный флаг.

Плывут пароходы – привет Мальчишу!

Пролетают лётчики – привет Мальчишу!

Пробегают паровозы – привет Мальчишу!

А пройдут пионеры – салют Мальчишу!

Конец спектакля. Мы выходим на поклоны. Первыми Шурик и его буржуинское войско – им почти не хлопают, так себе, для приличия. За ними появляются красноармейцы и друзья Мальчиша-Кибальчиша, затем и он сам, уже без кандалов – в красной будёновке. Аплодисменты переходят в овации, звучат задорно, громко, ритмично. Я не могу удержаться, чтобы в этот момент победоносно не посмотреть на Шурика:

«Вот так-то, Шурик. Моя взяла». И, кстати, играть положительных героев совсем не так уж плохо.

РЕМАРКА № 1

2004 год. Одесса. Аэропорт.

– Совершил посадку самолёт рейса …. (невнятно). Будапешт – Одесса.

Это Шурик с семьёй прилетел в Одессу. Из Нью-Йорка. С пересадкой в Венгрии. Мы не виделись лет двадцать, а то и больше.

Его коренастую фигуру я рассмотрел ещё на таможне, сквозь мечущуюся дверь, выпускающую пассажиров в зал аэропорта. Вот он с женой и сыном катят свои чемоданы мимо толпы суетливых встречающих и приветливых таксистов, буднично предлагающих доставку в город по умопомрачительным ценам. Шурик крутит головой – он знает, что я его встречу, но меня не узнаёт, я стою рядом, сдерживая улыбку, и жду. Он останавливается в нерешительности, ещё раз бегло осматривает встречающих и трогается дальше.

– Шурик, ты куда? – со смехом останавливаю я его.

– Фу, ты, – выдохнул облегченно Шурик, – не узнал… Даже не представлял тебя с длинными волосами.

Мы обнялись и расцеловались.

– А я тебя сразу приметил. Ты нисколько не изменился.

– Конечно, нисколько. Был Шурик-рыжий, а стал Шурик-седой, – по-детски смеётся он.

Аллу, Шурика жену, встречали её друзья, и мы решили разделиться, как у них говорят, в трансфе́ре: Алла с сыном Робертом и чемоданами поехали с друзьями, а Шурик со мной.

Болтая, мы прошли на стоянку машин. Я нажал на кнопку пульта дистанционного управления сигнализацией – моя машина ответила двукратным кваканьем и миганием габаритных огней. И тут Шурик забуксовал. Он по инерции сделал несколько шагов вперёд и замер, глядя на только что так приветливо подмигнувшую чёрную Toyota Camry.

– Э-э, – неуверенно начал было Шурик, с подозрением глядя то на меня, то на машину, – я много слышал о русской мафии…

Он пытливо и настороженно посмотрел мне в глаза.

– Шурик, не бойся. Здесь нет русской мафии… Только украинская, – пошутил я.

Шурик задумался, было видно, что он колеблется. Наконец, решился.

– Понимаешь, – подбирая слова, продолжил он, – у меня такая работа... что на ней могут отразиться нежелательные контакты… Да и тебе может повредить общение со мной… Если что…

Я рассмеялся:

– Шурик не волнуйся, я не из мафии. И не госслужащий. Мне ничто не повредит, если ты, конечно, не американский шпион…

– Не шпион, – серьёзно ответил Шурик, – даже наоборот…

– Вот и замечательно. Я абсолютно безвредный обыкновенный предприниматель – законопослушный налогоплательщик… В нашем, украинском, понимании… Это для вас, американцев, сразу очень сложно… Захочешь – как-нибудь расскажу.

Сели в машину. Шурик сразу потянул на себя ремень безопасности. Машина тихо завелась, мы мягко тронулись, медленно объезжая припаркованные автомобили.

– А почему не пристёгиваешься? – поинтересовался Шурик, с интересом поглядывая по сторонам.

– Не хочу.

– Вас за это не штрафуют?

Вместо ответа я неопределённо пожал плечами.

– У вас, наверное, в правилах разрешено не пристёгиваться?

– Запрещено.

– Так почему ты не пристегнулся? Ведь оштрафуют?

– Не оштрафуют. А если и попробуют – дам пару рублей и разъедемся. Кстати, рубли у нас гривнами зовутся. Но скажешь «рубль», тоже поймут.

Одесса. Два добропорядочных семейства. 2004 год. Н.Шишова (Наташа), О.Шишова (Оля), А.Сегал (Алла), А.Шишов, А.Сегал (Шурик)

Через несколько дней ближе к вечеру, когда закатное солнце смягчило свои лучи от жгучих до ласковых, по чётной стороне улицы Пушкинской неторопливо прогуливались два добропорядочных семейства. Внешне казалось, что гуляют они бесцельно, словно по Дерибасовской или по Променад дез Англе, однако ноги мужчин подспудно, с настойчивостью литерного поезда, вели в детство – к их общему дому. Вот, наконец, и он. Дом номер восемь. Первая остановка перед фасадом. Справа, на втором этаже, окна бывшей квартиры нашей семьи. Слева, на четвёртом, сквозь ветви мощного платана уютным полукругом виднеется бывший балкон нашего третьего дворового друга детства Сани Сементовского, уехавшего навсегда в Израиль.

Вторая остановка в подъезде, там, задрав головы, мы рассматриваем высокий расписной сводчатый потолок и старинную фреску, еле различимую в тёмном сегменте напротив входа.

Вошли во двор. Остановка номер три. Двор мало изменился, разве что постарел, обветшал и окончательно стал чужим. Если кто-то при слове «двор» представляет уютный тенистый одесский дворик, мощёный вулканическими плитками, с наружными галереями, скрипящими лестницами, огороженными цветниками, водяной колонкой по центру и общественным туалетом в дальнем углу, то он не туда попал. Бывший доходный дом Питкиса для аристократической и респектабельной публики располагал в качестве дворовой территории восьмиугольной асфальтированной площадкой метров двадцать на двадцать, ровной, без клумб и палисадников, грамотно спланированной, чтобы под небольшим уклоном уносить дождевую воду в единственную решетку «ливнёвки» при входе. Двор всегда казался тусклым, напоминал дно очень глубокого, гулкого, многоглазого, четырёхэтажного и четырёхугольного колодца, с закруглениями в виде размашистых в три окна выпуклых угловых балконов с чугунными завитушками ограждения. Приветливей он не стал. Социальное неравенство начала двадцать первого века наглядно и беззастенчиво поражало. Те, кто побогаче, старательно обходя вотчину соседей-бедняков, окрасили стены вокруг своих окон и балконов в весёлые цвета, кто во что горазд: абрикосовый, коралловый, бежевый, морковный, светло-розовый, лимонный, шафрановый. Выглядело это, мягко говоря, пошловато. Малярное лоскутное одеяло нам с Шуриком воочию подсказало, где ещё остались стойкие старожилы. А для цепких глаз хищных риэлторов оно было бесплатной подсказкой, будоражащей жаждой наживы предприимчивый мозг: «Как бы не упустить. Тут ещё остались нерасселёнными шикарные четырёх- и пятикомнатные квартиры. Можно нехило подзаработать». Реальней всего эта вожделенная жилплощадь давно уже находится в разработке на стадии жёсткого и неуступчивого торга, но это не наши проблемы.

Исчезли голуби… Не слышно привычного воркования, напоминающего неторопливую беседу где-то далеко идущих людей.

Мы смотрим вокруг иными глазами: ностальгирующими и влюблёнными. Вот, на втором этаже, в углу, выходящее на балкон соседей по коммунальной квартире, , Шурика окно – это информация для его сына. Вот, напротив, мой балкон – это для справки, а вон там, на четвёртом этаже, балкон Саниной тёти, который наш друг пользовал как свой. Мы, трое, находились в прямой видимости. Удобно не только пересвистываться, но и переговариваться на языке только нам понятных жестов. Осмотрели то самое место, где когда-то, недолго, рос одинокий орех. Махнули рукой в сторону второго двора. «Чёрного», как его называли, – заповедника раздолья и таинственных детских игр – с туалетом, краном, пожарной лестницей, сараями и с загадочной крепкой дверью на мощном замке, ведущей в катакомбы. Рассчитывать на встречу со знакомыми соседями не приходилось – большинство из тех, кого мы знали, разъехались по новым адресам, а кто и в другие страны.

Грустно потоптались в центре двора, не находя слов и сглатывая горечь безвозвратно ушедшего детства.

– А вы знаете про нашу с Шуриком драку? – неожиданно вспомнил я.

– Знаем, – хором ответили дети: Роберт и моя младшая дочь Наташа.

– Пошли, покажу, где это было.

Мы вышли из арки подъезда и перешли улицу. Ворота дома напротив были открыты. Вот он, злополучный двор экстремальных развлечений. Поднявшись по ступенькам на площадку, где когда-то стоял теннисный стол, мы с Шуриком, смеясь и подтрунивая друг над другом, попытались по памяти фрагментарно восстановить события давнишнего недоразумения без счастливого конца. Этапы реконструкции наши дети рьяно фиксировали фотоаппаратами.

Так нас и увековечили – Шурик, якобы, меня бьет, а я, якобы, защищаюсь.

Реконструкция события 37-летней давности. 2004 год. А.Сегал, А.Шишов

Вечер закончили в уютном ресторанчике под открытым небом возле Тёщиного моста. Шурик за эти дни наполнился свежими впечатлениями, будто воздушный шар братьев Монгольфье горячим воздухом.

В какой-то момент застолья я покосился на него и увидел СЧАСТЛИВОГО человека. Во-первых, он наконец-то приехал в родной город, во-вторых, он встретил своего старого товарища, а в-третьих, думал Шурик: «Как хорошо, что я отсюда свалил».

#

2.4. Бескрайние подмостки Холодильного института

2.4.1. Боевое крещение

До начала первого выступления оставалось чуть более двух часов. Быстрым, уверенным шагом, пройдя от Городского сада по Пастера до здания Холодильного института, я сбавил темп и, видя по часам, что успеваю к назначенной встрече, неторопливо завернул за угол и вальяжно направился к главному входу. На широком плоском крыльце, переговариваясь и покуривая, группками стояли студенты в отблеске мерцающих огней праздничной гирлянды в честь Праздника. Сегодня день особенный. На вечере, посвящённом Великой Октябрьской социалистической революции, после торжественной части состоится концерт институтской самодеятельности, и наш студенческий театр выступает с несколькими номерами. А для меня, студента-первокурсника, это будет дебют во всех праведных смыслах этого слова.