Как насчёт театра?

Среди тёмных фигур, слабо подсвеченных робкими огнями иллюминации, немного обособленно, в стороне, я выхватил взглядом двух парней. Они явно кого-то ожидали. И я знал, кого. Они ждали меня. Это мои друзья по театру – Саша Фаерштейн по прозвищу Фаер и Аркадий по прозвищу Словесник. Немного позже я узнал, что Словесник – это его фамилия (см. Google). Ну, уж очень подходила она моему новому товарищу. В ней было что-то от правильного русского языка, что-то былинное, литературное и творческое. Фамилия так соответствовала Аркадию, что немудрено было принять её за его же прозвище.

Оба высокие, в полумраке похожие на пару Мефистофелей. Саша – Мефистофель добрый, приветливый, бесхитростный. Аркадий – тоже добрый, но с искусительной лукавинкой, из тех Мефистофелей, которые невзначай подталкивают на неблаговидные поступки. Фаер – широкоплечий, подтянутый, атлетически здорово сложён. Аркадий, ему полная противоположность – неспортивный и не по-мужски жеманный.

Мы сегодня вместе выступаем. Договорились встретиться перед институтом и еще раз проговорить текст. По вузовским меркам, они намного старше меня, и то внимание, которое они мне оказывают, безусловно, льстит.

Фаер уже на четвертом курсе. Кроме театра, он ещё играет в регби за сборную института. Носит короткую стрижку рыжеватых волос, обладает крупным, выдающимся горбатым носом и ярко-красными щеками, покрытыми мелкой сеткой капилляров. «Кровь с коньяком», – любил говорить он, указывая на свои щёки, а для непосвящённых доводил, что его папа ведущий специалист коньячного завода.

Второй мой новый товарищ Аркадий – признанный и авторитетный лидер нашего театра, тяжко уживающийся со своим же непризнанным талантом. Аркадий удивительно сумел в самый короткий срок моего с ним знакомства проявить себя, с одной стороны, глубоким интеллектуалом, а с другой – непревзойденным интриганом. Его второй курс теплофизического факультета никого не должен вводить в заблуждение. Вообще-то, Аркадий поступил в институт пять лет тому назад. За это время он несколько раз бросал учёбу, ездил поступать в театральные училища Москвы, проваливался на экзаменах, возвращался, восстанавливался, потом опять бросал, перебиваясь артистическими заработками на службе в одном из одесских театров. Потом театр-студия киноактёра и очередное восстановление в институте. Надолго ли? Никто, в том числе и сам Аркадий, не знает. Думаю, до следующего острого приступа любви к высокому искусству. Если бы не его классическое плоскостопие, его давно бы уже загребли в армию и быстро выбили дурь из его творческой натуры, лишив и его, и деканат бесконечных жалостливых компромиссов. Сейчас он опять был студентом второго курса, покровительски и слегка по-отечески опекая юных соучеников.

– Корнет, – обратился ко мне Фаер после рукопожатий, – а ты знаешь, что артисту перед выходом на сцену положено пятьдесят граммов коньяку?

Я вопросительно посмотрел на авторитетного Аркадия. Уж кто-кто, а он точно знает, что положено артисту.

Аркадий неторопливо достал мягкую пачку «болгарии», щелчком по донышку выбил одну сигарету и предложил мне. Затем выбил вторую. Кокетливо оттопырив пальцы, вытащил её за фильтр и выразительно, медленно проведя под носом, понюхал. Удовлетворившись ожидаемым запахом табака, он заученным, молниеносным движением, слегка высунув язык, ритуально лизнул вдоль сигареты, после чего прикурил от любезно подставленной спички в широких ладонях Фаера. Прикурил и я, исподлобья глядя на Аркадия в ожидании, когда же ему наконец-то надоест, как он часто любил говорить, держать паузу.

Аркадий выпустил тонкую струйку дыма в надежде пронзить ею плавающее в воздухе расплывчатое дымное кольцо и наконец-то веско подтвердил слова Фаера:

– Даже больше, чем пятьдесят.

Немного помолчал. Потом хитро посмотрел на меня маслянистыми, плутоватыми глазками и проворковал:

– Граммов по сто... С поправкой на холод собачий.

– Да, сегодня холодновато, – согласился я с ним, демонстративно передернув плечами.

Перспектива глотнуть сто граммов перед выходом на сцену меня категорически не устраивала. Я прекрасно осознавал свои силы и понимал: конечно же, я не упаду в отключке, но вот с памятью могут произойти нежелательные перемены – текст я знал нетвёрдо, и, чтобы ничего не забыть, мне необходима полная концентрация. Тем более что мы читаем поэму Маяковского «Хорошо». От себя ничего не добавить, можно только убавить, но это же позор – смерти подобно. Однако смалодушничать и отказать своим новым старшим товарищам было ещё позорней. И я решил не отвечать ни да, ни нет, положившись на волю случая.

– Заскочим в «Деканат», – уже по-деловому предложил Фаер.

«Деканат» – питейное заведение на углу Щепкина и Советской Армии, в сорока секундах неторопливым шагом от главного входа в институт. Еще был «Интеграл» – подвал, получивший своё название от студентов за траекторию спуска по лестнице вниз. Тоже недалеко – секунд сто тридцать целеустремлённого движения, но там наливали исключительно сухие и полусладкие вина в гранёные стаканы под козырную закуску – конфетку «Южная ночь». Первый месяц в институте, безусловно, расширил мой кругозор. Сам я никогда не был в этих «бадегах», но с интересом прислушивался к обмену мнениями раскованных и обезбашенных сокурсников. Особенно тех, кто начинал свой день пивком на Соборке, а между лекциями успевал отметиться в «Деканате» или решить несложную «форму́лку» в «Интеграле», оставляя на неурочное время более глубокие и длительные вычисления со многими неизвестными.

Размышления Аркадия и Фаера по поводу артистических ста граммов неожиданно прервались. Мимо нас, едва не задевая плечом, нетвердой походкой глубоко пьяного человека пробирался мужчина. Его длинный светлый расстегнутый плащ и мягкая шляпа, претенциозно надвинутая на брови, подсказывали, что ещё в недалёком прошлом, всего несколько часов тому назад, он был человеком культурным, воспитанным и, не исключено, по совместительству и образованным. Услышав ключевые слова «Деканат» и «коньяк», он резко затормозил. Остановился, покачиваясь и борясь с силой инерции. Неспешно развернулся в нашу сторону, смешно выискивая опору в воздухе широко расставленными руками, и вперился в нас блуждающим взглядом из-под нависающих примятых полей фетровой шляпы.

Первым отреагировал Фаер:

– В чём дело, дядя?

Мужчина долго копался, отыскивая что-то в карманах плаща, затем, видимо, всё же вспомнив, радостно запустил руку в боковой карман пиджака и извлёк бутылку коньяка.

– Составите компанию? – еле ворочая языком, предложил он.

«Вот как выглядит воля случая, – пронеслось у меня в голове, а далее возникла вполне логичная математическая выкладка. – Пол-литра на четверых, это уже не по сто, как говорил Аркадий, а по сто двадцать пять граммов коньяка на человека. Как предпочтительный вариант: мужчине как хозяину бутылки двести граммов, Аркадию с Фаером граммов по сто тридцать пять, остальное, так и быть, мне, за компанию, для запаха. И очень важно чем-то закусить, чтобы не пахло. Не люблю, когда пахнет. Очень стрёмно.

– Что? Из горлá? – иронично спросил Аркадий, обращая при этом широким жестом внимание, что мы не в подворотне какой-то записанной стоим, а на крыльце своей Альма-матери.

– Понял, – кивнул мужик, – за мной.

Раскачиваясь и поблёскивая зажатой в руке бутылкой, он тяжело шёл перед нами. Мы же с настороженным, почти заговорщическим видом, ещё до конца не понимая происходящего, гуськом двинулись за ним. Как мне показалось, Аркадий специально пристроился за моей спиной, чтобы я не сбежал. Видимо, он тоже сделал в уме кое-какие арифметические действия, в ответе которых было моё обязательное присутствие.

Дверь в «Деканат» мужчина открыл, навалившись на неё всем телом. Он буквально провалился в маленькое, внезапно оказавшееся ярко освещенным неоновыми лампами, неприглядное помещение, пропахшее разлитым вином и неистребимыми парами перегара. Устояв на ногах, наш неожиданный благодетель сосредоточился чуть ли не до чеканного строевого шага и чётко подошел к стойке.

– Стаканы… радость моя, – небрежно бросил он, борясь с неподдающейся артикуляцией и цепко держась за мокрый край прилавка.

Фаер наклонился к Аркадию и тихо прошептал:

– Ты видел? Он тут свой человек…

Досказать свою мысль Фаер не успел. Мужчина молча раздал нам по гранёному стакану и принялся неторопливо, часто вздыхая, как будто его мучила отдышка, снимать с бутылки крышечку из фольги, называемую в народе «бескозыркой».

– Коньяк армянский, три звёздочки... были пять, но все вышли… – еле слышно бормотал он сам себе под нос и вдруг неожиданно громко прикрикнул: – Держите стаканы ровно… Рядом держите.

Мы послушно, со звоном, сомкнули пустые стаканы и заворожено смотрели на золотистую жидкость, фатально льющуюся в подставленные казённые ёмкости.

Мужчина разлил всё содержимое бутылки идеально поровну в три стакана. В соответствии с прозвучавшим немелодичным горловым урчанием он остался удовлетворён своей филигранной работой.

«Вот здорово, – обрадовался я. – Видимо, он увидел, что мне нет ещё восемнадцати, и исключил из числа собутыльников».

Я не в обиде. Даже рад этому. Посчитав быстро в уме, что теперь на каждого будет по сто шестьдесят шесть и шесть в периоде граммов коньяка, не забыв при этом понадеяться, что расчетное количество алкоголя не помешает моим крепким, здоровым и опытным старшим товарищам без накладок выступить на вечере, я, наивно улыбаясь, протянул свой полный стакан щедрому мужчине со вполне уместными в этом случае словами:

– Вот, пожалуйста. Ваш стакан.

Мужчина замер, сдвинул указательным пальцем шляпу на затылок и посмотрел на меня прозрачными, испитыми, слезящимися глазами и произнёс, пытаясь захватить дрожащими пальцами убегающий пояс плаща:

– Я уже не могу. Пейте сами, – и тяжело привалился к стенке.

Я посмотрел на своих старших товарищей. Аркадий был явно доволен привалившему «на шару» коньяку. Фаер выглядел озабоченным. Меня же охватила паника. Мой взгляд метался по замкнутому пространству «наливайки» тщетно ища если не поддержки, так хотя бы сочувствия. Белый кафель стен безмолвствовал. Мужчина, привалившись к его прохладной поверхности, казалось, уже заснул. Ещё раз мельком бросил бегающий взгляд на ребят. Сочувствия не было, а признаться в своей слабости Аркадию и Фаеру было выше моих сил. Ложное ощущение взрослости предательски заткнуло рот, и я уже ничего не мог сказать в ответ на тост Фаера:

– За премьеру, корнет. Вздрогнули.

– С боевым крещением, – подхватил Аркадий, в предвкушении облизывая влажные блестящие губы.

Я посмотрел в свой стакан. Тёмная янтарная жидкость безжизненно мерцала неприветливым презрительным холодком. Выхода нет... Омут. Гроза. Катерина. Обрыв. Смерть… А как всё хорошо начиналось ещё каких-то неполных полтора месяца тому назад.

2.4.2. Непреодолимая тяга к искусству

Первого сентября 1972 года Холодильный институт распахнул символические двери в мир высшего образования и из вожделенного образа безмерного сурового серого здания напротив Университета перевоплотился в единственную и неповторимую Альма-матер. Понадобилось немногим меньше месяца на адаптацию, ассимиляцию и поэтажное ориентирование, чтобы понять – учёба это вторично. Главные события происходят за массивной, оббитой коричневым дерматином дверью актового зала, где в счастливых муках творчества, прикрываясь плановым репетиционным периодом, рождается особенная аура неформального общения.

По возрасту мы были намного младше Антуана де Сент-Экзюпери и в эйфории безлимитной коммуникации могли себе позволить с лёгкостью искажать его известную цитату, называя наши взаимоотношения счастьем или радостью человеческого общения. Когда подросли, поняли, насколько прав французский лётчик, точно указав, что человеческое общение – это «роскошь». И как любая роскошь, для всех она, увы, недоступна. Редким индивидуумам она безразлична. Некоторые обладают ею от рождения. Остальные к ней стремятся, стараясь отыскать в себе и в других, таких же ищущих понимание путниках, объединяющие качества: по духу, интеллекту, мировоззрению и другим связующим признакам, даже по полу и цвету обоев.

— Знаешь, отчего хороша пустыня? — сказал Маленький принц. — Где-то в ней скрываются родники.

Первого сентября знакомство с Актовым залом происходит совершенно естественно – торжественное вступление в новую жизнь. Вчерашние абитуриенты, позавчерашние школьники и уже сегодняшние студенты шумно рассаживаются в креслах просторного, высокого, приветливого, залитого солнечным светом зала с огромными во всю стену окнами, выходящими с одной стороны в обширный институтский двор, а с другой – на уютную тенистую улицу Щепкина.

Сцена в жёлто-золотистых цветах тяжёлого бархата кулис мерцает манящим сиянием алтарной непостижимости. По центру в томительном ожидании с одиноким графином посередине скучает длинный стол, покрытый красной скатертью. Еще несколько минут, и за ним рассядутся те, с кем предстоит познакомиться и на ближайшие пять лет подружиться: деканы факультетов со своими заместителями, парторги всех уровней, секретарь комитета комсомола с приближёнными активистами, проректоры и, конечно же, живая легенда холодильной промышленности – ректор Мартыновский Владимир Сергеевич.

Ожидание затягивается, но это нисколько не утомляет, даже наоборот. Голова, словно на шарнире, без устали вращается на полные 2π радиан, отыскивая среди первокурсниц симпатичных девочек. Рассматривая очередной перспективный объект, возникает насущная задача – сориентироваться на ходу, к какому из факультетов относится загадочная красавица. От этого увлекательного занятия отвлекает заведующая студенческим клубом – молодая высокая симпатичная женщина с высокой копной выбеленных волос и обаятельной улыбкой. Студенты обращаются к ней по имени Валентина или Валя, как пионеры к пионервожатой. Валентина добросовестно обходит ряды и записывает желающих первокурсников в различные, как она говорит, творческие коллективы институтской самодеятельности. Дошла очередь и до меня. Я тут же записался практически во все труппы, группы и ансамбли, включая вокально-инструментальный, театр, народные и бальные танцы.

– И ты везде успеешь? – смеясь, записывает Валентина мою фамилию в очередной список. – А учиться когда будешь?

– Я что, сюда учиться пришёл? – последовал мой остроумный ответ в шутливой тональности её заразительному смеху.

Поведя по сторонам глазами, я удовлетворённо заметил, что моя шутка вызвала одобрительный смех не только среди моих товарищей, но и прыскающий смешок сидящих перед нами прехорошеньких барышень в модных причёсках и больших круглых очках-стрекозах со сменными стёклами.

Ни в какие кружки и коллективы я, конечно же, сразу не пошёл. Решил присмотреться и выбрать что-нибудь одно. Организм, измученный однообразной напряжённой учебой последнего выпускного школьного года, требовал, в качестве глотка пресной воды посреди океана, основательной творческой разрядки.

Конечно, в школе мы не были роботами, механически грызшими гранитные семечки экзаменационных билетов. Были праздники и на нашей улице имени школьной самодеятельности.

Несмотря на довлеющий пресс подготовки к поступлению в институт, нам с другом Митей, Димой Еренковым (см. Google – Dmitry Erenkov), удавалось время от времени собираться и поиграть на гитарах.

В нашем ансамбле появились две поющие девочки из восьмого класса, но такие, что по всем параметрам дадут фору десятиклассницам. Одну из них звали Иришка Кроник, но о ней попозже. Однажды, на 23 февраля, мы выступали перед матросами в морском военном порту. Наши девочки имели оглушительный успех. Сложилось впечатление, что военнослужащие нас, музыкантов, на сцене попросту не замечают. Так продолжалось, пока после «Червоной руты» и «Александрины» «Песняров», мы не врубили «Ob-la-di ob-la-da» Beatles и «Yellow river» Christie. Отхлопав положенное и даже сверх меры, отблагодарив нас за разбитные иностранные песни, матросы, старшины и офицеры потребовали на бис «Червону руту» с нашими пританцовывающими и поющими девочками. Их, служивых, понять можно – «Руту» так «Руту», смотреть не вредно. Три раза сыграли на бис…

Однажды мы полным составом нашей группы, правда, без девочек, но с барабанщиком Келой (Колей Мирошниченко), совершили дерзкую вылазку. Играть же хочется – творческие личности требуют зрителя и признательности. Узнал как-то Митя, что в школе на Юго-Западном массиве, в которой он раньше учился, а его мама преподает историю, намечается вечер с танцами. Играть пригласили курсантов артиллерийского училища. Мы тоже приехали, так, на всякий случай, с медиаторами в карманах. Митю по блату, без проблем, дежурные пропустили в школу, а потом и нас, за компанию. Мы вели себя скромно, танцевали, присматривались, а когда музыканты объявили перерыв, просочились за кулисы. Курсанты не возражали, чтобы кто-то поиграл вместо них. Их скудный репертуар истощился, а впереди ещё второе отделение.

Мы начали с «Александрины» – фирменной песни Мити. Как настоящий белорус он исполнял её на правильном родном языке, душевно и очень проникновенно, до мурашек по коже. Митя только-только запел, и я заметил, как процесс узнавания своего бывшего соученика цепной реакцией ликующего телеграфа волной прошёл по залу. Митю и в этой школе помнили и любили. Ещё я заметил, как ирония курсантов сменилась удивлением, а удивление сосредоточенным вниманием. Один из них, выглядывая из-за кулис, диктовал аккорды, которые Пит (Петя Удис, см. Google) брал на грифе гитары, а второй, быстро их записывал. Примерно так: «До мажор», «Соль мажор», «Фа диез» и т. д. Мы с курсантами уговорились на пять песен. Три убойные оставили на потом, а пока, после медленной «Александрины» звучит интимная и мелодичная «Yesterday». Опять успех. В проёме двери в зал появились силуэты взрослых – это преподаватели подтянулись послушать повзрослевшего сына Галины Алексеевны Ропотан.

А потом, буквально, грянул «шок» среди ясного голубого неба – из репертуара группы The Shocking Blue, песня «Venus», она же «Шизгара». Короткое гитарное вступление на двух аккордах, глиссандо на басу – и понеслось… Мы рвали струны и стереотипы. Наши образы были под стать терзающим селезёнки ритмам. Никаких пиджаков и галстуков – цветастые пёстрые расстёгнутые на три верхних пуговицы рубашки и водолазки. У двоих из нас, у меня и Келы, даже настоящие потёртые джинсы. Свои я надел за кулисами. Ходить в них по улице было крайне неприлично, но для сцены, в эпоху неувядающих хиппи, – они были в самый раз. Ну и что, что я их купил уже затёртыми до дыр между ногами за пятнадцать рублей – новые сотню стоили. Ну и что, что я пришил, как мог, две огромные чёрные кожаные латки и выглядел в них как кавалерист в галифе – это если снизу внимательно присматриваться. Ну и что, что я их прятал и дома никому не показывал – целее были. Ну и что, что они с чужого, так сказать, плеча: большие в талии, и спадали, – а ремень-то на что. Так это же были д-ж-и-н-с-ы. Настоящие. Американские. С буковками «usa» на бегунке зиппера. Какой-никакой, Levi Strauss, а не индийский ширпотреб – извините за выражение, доки. А если заправить их в полусапожки, а сверху надеть навыпуск (чтобы прикрыть сборки на талии) чёрный гольфик с короткими рукавами (без спроса стащил на вечер у Алика, мужа моей сестры), так это уже андеграунд в чистом виде.

Короче, катаем «Шизгару»… Вы бы видели, что произошло с залом! Ребятишки как с цепи сорвались. Кинулись танцевать все, без исключения, и ещё подпевали нам в припеве. Руки вверх вскинули, прихлопывают, покрикивают. Ну и мы не отстаём. Всё, как положено: ручки громкости гитар выкрутили на максимум, на усилителях тоже, сами пританцовываем, головы закидываем, мотаем чуть длиннее нормы выросшими волосами, улыбаемся друг другу и залу – ни дать, ни взять, профи. Не останавливаясь, пошли на второй заход. Нравится всем. И нам, и школьникам. Особенно нам.

Ко второму куплету третьего захода исполнения самой популярной песни Юго-Западного массива 1972 года на сцену сквозь бушующую толпу утратившей моральный облик советской молодёжи прорвался военрук, естественно, отставной военный. Он даже в форме был с полковничьими погонами. Резво, по-военному чётко, раскрасневшийся от волнения и раздражения, он целеустремлённо протопал к ближайшему микрофону, вырвал его, ни в чём не повинного, из стойки, крепко зажал в руке, будто это боевая граната без предохранительной чеки, поднёс ко рту и, блестя разлетающимися в разные стороны капельками слюны, пророкотал на весь зал:

– Пр-р-рекр-р-ратить экстаз!!!

Какая-то сволочь тут же отключила нам аппаратуру.

Затем военрук обратился к нам, занеся микрофон над головой, как ту самую пресловутую гранату, только для броска. Категорически, в состоянии близком к апоплексическому удару, он без малейшего намёка на вежливость и терпимость, попросил нас удалиться. Что мы триумфально и сделали. Прихватив вещи, спустились неторопливо в зал и через расступившуюся толпу школьников, глядевших на нас счастливыми и обалдевшими глазами, неспешно, с достоинством гонимых гениев, вышли вон. Меня обескуражило огромное количество влюблённых глаз симпатичных девочек. Увы, я не мог остаться – в окружении военрука, физрука и ещё каких-то мужчин-педагогов нас провели до самого выхода из школы. Митя так же разделял мою досаду от потери поклонниц. Перед последним шагом на морозную улицу он развернулся и на прощание провожавшим почитательницам веско пообещал, помахав для убедительности рукой:

– Мы обязательно вернёмся.

В нашей школе № 117 между двумя параллельными классами сызмальства происходило принципиальное соперничество. То ли это футбол, то ли волейбол, то ли КВН в четвёртом классе, то ли олимпиады – противоборства разыгрывались не на шутку. После последнего ничейного выяснения отношений в КВНе десятого класса на тему «Химия вчера, сегодня, завтра» наступила полоса совместного творчества.