НИИЫ леснетики

Полевых дневников в институте никто не вёл. В лесу писали в блокнотах, возвращались, набирали записи на компьютерах, обрабатывали, вычисляли средние показатели, после чего исходники благополучно выбрасывались.

— Откуда брали семена? — они тыкали пальцем в отчёт.

— Селекционный материал из нашего дендрария, — чеканил Алексей Васильевич. — С плюсовых материнских деревьев, в двадцать четвёртом квартале.

Каждый ответ он выдавал с такой уверенностью, будто сам верил в то, что говорит. Я мысленно аплодировала.

Плантации закладывали больше пятидесяти лет назад. Уже и тех учёных не было в живых, вряд ли сохранилось что-то из записей. Происхождение семян, насколько я знала, было разным, делянка лиственницы дальневосточного происхождения, делянка, высаженная семенами из Канады, делянка — из Сибири. По крайней мере, так значилось у нас в отчёте. Документов, подтверждающих, что одни семена действительно из Канады, а другие из Сибири, разумеется, не было. Даже если кто-то когда-то их официально покупал, а не наши ученые их каким-то образом полулегально добывали, всё равно, кто будет хранить чеки и договоры о покупке семян пятьдесят лет?!

— Координаты плантации? На карте показать можете?

— Координаты у нас в отдельной базе, надо компьютерщика вызывать, он сейчас в отпуске. Если надо, завтра отзовём. На карте — конечно. Вот! — он ткнул пальцем куда-то в район Каменной Степи, где, насколько я знала, мы вообще никогда ничего не сажали.

Уверенность руководителя темы поражала. Проверяющие тоже мало-помалу проникались.

— Хорошо. Полевые журналы посмотрим и всё на этом. Человека из отпуска отзывать не надо. Принесите.

— Они… в архиве, — нашёлся Алексей Васильевич. — На Никитинской.

Архива у нас отродясь не было. Ни в институте, ни на Никитинской.

— Привезите. Желательно сегодня.

— Сегодня уже не получится, — вздохнул Алексей Васильевич. — Архив работает до трёх. Мы можем завтра с утра съездить, к обеду привезём.

Проверяющие кивнули и пошли дальше по кабинетам.

***

Как только они ушли, Алексей Васильевич посмотрел на нас:

— Быстро! Ника! В магазин! Купи журналы с полистовой нумерацией, штук десять. Оля, распечатывай все таблицы из всех отчётов. Сейчас же садимся и заполняем. Чтоб завтра к обеду журналы были как настоящие! В крайнем случае, к вечеру. Скажем, что по дороге машина сломалась. Сергея в помощь берите. Всех берите, кого надо. И поправдоподобней! Пишите, как в лесу, как будто журнал на весу держали. Неровным почерком, разными ручками, с ошибками, исправлениями. Потрите страницы, углы погните. Чтоб новыми не выглядели. Вперёд!

Он говорил об этом с такой лёгкостью, будто речь шла о том, чтобы дописать пару строк в отчёте, а не о том, что мы сейчас будем задним числом изобретать целые экспедиции, которых никогда не было.

***

Про полевые журналы мы впервые услышали в этот день.

Порасспрашивав старых сотрудников, выяснили, что это такое и как выглядит. Комиссии нужны были именно исходные материалы, написанные от руки. А мы такое никогда не хранили. В лесу писали или в личных блокнотах, или вовсе где попало: криво-косо на скреплённых наспех на черновиках. Бывало, что резали потом колбасу на тех же черновиках или убивали этими сложенными листочками таракана, иногда подстилали на траву, чтоб сесть на привале и не измазаться. Всю эту гадость уничтожали сразу после занесения данных в компьютер, чтоб потом не путать: занесли или ещё нет?

А вот теперь надо было их восстановить. Из полученных средних данных, фигурирующих в отчётах, обратно выдумать исходные, да так, чтобы средние сходились. Записать от руки, оформить, как полагается.

Вечером изучали, как такое ведётся, какие данные заносятся.

За консультацией Кравцов отправил меня всё к той же Рязановой: кажется, у неё единственной со всего института журналы велись, как надо. Она всё подробно рассказала, куда вписывать дату, куда — фамилии членов экспедиции... Была на удивление любезна.

В конце Любовь Андреевна похвалила меня за внимание к деталям и добавила:

— Побольше бы таких сотрудников! Интересующихся! Неравнодушных! А то в прошлый раз приходила девочка — такая неприятная... Вела себя по-хамски. Сказала, что у меня все методики устарели и смотреть там нечего, представляете?!

Я не стала ей говорить, что в прошлый раз это тоже была я.

***

Мы сидели в кабинете втроём — я, Ника и Сергей из нашего отдела.

На столе лежала стопка новеньких хрустящих чистых журналов — специальные, прошитые, с номерами страниц. Мы занимались важным делом: портили их.

Сергей аккуратно катал по странице каплю чая, чтобы выглядело, будто его несколько лет таскали по лесам в рюкзаках рядом с термосами.

Я давила между страницами комара, которого только что поймала. Какие полевые работы без комаров?

Заглянул компьютерщик Арсений. Молодой, недавно к нам устроившийся наивный мечтатель, планирующий через годик рвануть в Америку. Сколько их уже было таких, мечтающих уехать…

Видимо, Сергей и Арсения заставил участвовать в этом ритуале, потому что тот принёс нам муху.

— О-о-о, давай сюда! — обрадовался Сергей.

— Это для каких-то опытов? — осторожно спросил Арсений, заглядывая ему через плечо.

— Нет, — ответила я, размазывая по странице кусочек земли из горшка с декабристом. — Это чтобы журнал выглядел так, будто мы его вели в поле, а не вчера купили в магазине. А это нелегко, учитывая, что мы его вчера купили в магазине.

Арсений моргнул.

— А почему вы их не вели?

Сергей хмыкнул:

— Потому что это никогда никому не было нужно. Мы обычно распечатываем таблицу с нужной шапкой на компьютере — они же всё время разные нужны, разные колонки. Распечатываем, заполняем в лесу, набираем, как вернёмся, и всё. А комиссия хочет исходные документы.

Я поймала ещё одного комара и аккуратно придавила его между страницами.

— Ручки не забывай менять, — напомнила я. — Мы не могли во все поездки с одной и той же ручкой ездить. Дать другую? Оставь Нике часть, нужны разные почерки. Как будто разные люди ездили.

Арсений смотрел на нас как на сумасшедших.

***

Зашёл Алексей Анатольевич Осокин, наш старейший сотрудник, недавно ему стукнуло 95. Официально он давным-давно вышел на пенсию, уже лет десять как перестал у нас работать, но появлялся в институте немногим реже, чем все. Ему постоянно звонили с просьбой дать то рецензию на статью, то отзыв на диссертацию, то вычитать часть отчёта по его коронной теме — смолопродуктивности сосны. Доктор наук как-никак!

— Викочка, — обратился он к Нике, — у вас не найдётся карандаша? Я забыл в рецензии пометить одну вещь.

Карандаш нашёлся, Осокин старательно вывел что-то на стопке листочков, поблагодарил и удалился.

— А ты Вика? — спросил Арсений, когда старичок ушёл.

— Нет, — сказала Ника.

— А почему он называет тебя Викой?

— Да как-то так повелось. Неудобно поправлять, пожилой человек, доктор наук. Он всегда меня так называл.

— У нас тут сплошь доктора наук, — хмыкнула я. — Все профессора, все в очках, а банально имя запомнить — проблема. Или кашу сварить. Беспомощны как дети. В командировках за ручку надо водить, как маленьких, чтоб не потерялись.

Ника кивнула:

— Это буквально. Вот как раз с Осокиным так было. Мы с ним на плантации сосны ездили: чуть отвернёшься — уже куда-то ушёл, стоит посреди леса, смотрит в одну точку. Я его за рукав тяну: «Алексей Анатольевич, пойдёмте», а он: «Я просто дерево рассматриваю. Очень интересное дерево». И стоит.

Арсений слушал, раскрыв рот. Он ещё не привык к местному контингенту. Смешной. Привыкнет. Все они привыкают.

— Все кандидаты, доктора наук, все в очках, а как что руками сделать надо, так у всех лапки! — продолжила я. — Ни один не умеет ставить палатку. Сколько мы ездили по лесам, сколько брали с собой палаток — все всегда ставила я. Один раз, помню, они купили какую-то сверхсовременную, без разборных колышков, гибкую суперпалатку, она должна была выниматься из чехла и разворачиваться сама. Она и развернулась. А обратно — никак. Мы в лесу это поняли, когда на новое место переезжать собрались. Крутили, вертели… Я даже не участвовала, все доктора наук, куда мне! В итоге везли её прямо так, в развёрнутом виде! Сначала хотели привязать на крышу машины, потом запихнули в салон под потолок и всю дорогу держали на плечах, как атланты небо.

Я потом, на другой день, пока все завтракали, решила всё-таки попытаться. Шея болела от предыдущего дня в дороге. Свернула! Несложно оказалось, как-то восьмёркой она скручивалась в бараний рог.

И во всём так.

То «запасные» колышки у них образуются, когда они пытаются ставить свои палатки сами. Когда я ставлю, запасных нет, когда они — появляются. Хорошо же? Больше — не меньше! Палатка стала как-то странно провисать на один бок, но это мелочь, спать можно и ладно, спать везде можно…

То матрас у них сдуется. Не подсдуется, а напрочь, в блин. Просыпаются на сдутом: «Ночью был какой-то взрыв!»

— Чем круче учёный, тем беспомощней в быту. Самых крутых жёны с ложечки кормят, — подытожила Ника.

— Это тоже буквально, — уточнила я. — Одного нашего видного учёного жена бегает в обед домой кормить. Она тоже в науке, но не настолько…хм…видная. Посамостоятельней. А он совсем беспомощный.

Мы с ней как-то работали в лаборатории, близится обед, она засобиралась: «Ой, надо домой бежать, мужа кормить!». Я ещё имела наглость спросить, что же он, сам не поест? Она говорит: «Я суп-то вчера сварила, но посолить забыла!». Драматическая пауза. Неужели, думаю, из-за этого она сейчас побежит домой? Спрашиваю: «А сам он, что, не посолит?» Она говорит: «Ах, он у меня такой рассеянный. Он может съесть и несолёное!!!»

— Ну и пусть бы жрал несолёное, раз ему пофиг, — сказал Арсений.

Мы с Никой переглянулись.

— Ты ещё не понял жизнь, Арсений.

— Такие люди, — пояснила я, — за ними надо бегать. Они пишут свои труды, дело простых смертных их покормить и надуть матрас, тогда всё остальное неважно. И зарплату можно не платить, к деньгам они равнодушны.

Сергей вздохнул:

— А я бы хотел, чтобы обо мне так заботились.

— Иди ты к чёрту! — добродушно сказали мы с Никой.

Сергей повертел в руках журнал, оценивая степень потрёпанности. Журнал всё ещё выглядел новым. Он снова вздохнул и начал тереть его о джинсы, пытаясь придать обложке потёртый вид.

— Не уважаете вы учёных.

— Да нет, — сказала я, — я даже без издёвки. Беззлобно. Я никого из них тупыми не считаю, они все чёртовы гении, у каждого заслуг и званий — пальцев не хватит перечислять, профессора, доктора наук. Это что-то другое. Все немного «не от мира сего». В стенах института ещё не так видно, а вот в командировках удивляют.

Помнишь, Серёг, как вы поставили палатку на муравейник? В Орловской области, два года назад. Единственный на поле муравейник, стараться будешь — не попадёшь на него, как умудрились? Возились-возились вокруг, прикидывали, как лучше, правее, левее, в итоге муравейник оказался прямо в палатке! Я первый раз в жизни такое видела: открываешь молнию, откидываешь полог, и первое, на что падает взгляд — муравейник!

Сергей хмыкнул с сомнением, как будто я что-то не так рассказывала. Наверное, его это задело. За палатки в той поездке отвечал он.

Я отвлеклась от журналов, чтобы навести чай, и пока наливала воду, продолжала:

— Они меня, наверное, для того с собой и берут, чтоб хоть кто-то был не оторванный от жизни.

Объекты вечно в глуши, у чёрта на рогах. Добираемся поездом, дальше — на своих двоих, тащим всё на себе: вещи, оборудование, все эти мерные вилки, высотомеры, бинокли, секаторы… Гении думают о своём, об учёте плодоношения или можно ли прививать сердцевиной на камбий. А я — где мы там будем ночевать. Если в палатке, то где заряжать те же навигаторы. Если в городе найдём гостиницу, то как добираться? Ходит ли там хоть какой-то автобус?

И что мы там будем есть? Столовых в лесу нет, значит, тащить плитку, баллоны, кастрюли, сковороды, крупы, тушёнку... У нас где-то была плитка, кто видел её в последний раз, сколько баллончиков осталось, сколько в них газа, а как проверить... Вот это всё, и заранее.

Хорошо бы поселиться у какой-нибудь старушки, которая помимо жилья ещё и ужин нам будет готовить, но она не даст нам квитанции для бухгалтерии.

А бухгалтерия — это отдельный квест: командировочные, билеты, приказы… Заявку на командировку подать вовремя, билетов на поезд иногда нет, деньги надо в бухгалтерии заранее заказывать, они их мгновенно из ящика не вынут.

Если с кем-то из молодых едем в командировку, то полегче. Молодёжь предприимчивей. В любой глухомани найдут и двор, где есть корова и можно купить молока, и где достать яйца, и поле, где арбузы, и рыбы наловят, и грибов насобирают, и засолят их тут же над плиткой, прокипятив баночки…

А со старшими научными сотрудниками или, того хуже, с ведущими приходится всё на себя брать. Эти светила науки едут совершать открытия, и хоть бы кто заранее узнал, как добираться от вокзала!

— Есть такое, — согласилась Ника. — Если надо потом заполнить документы для сертификата качества семян, например, это ужас! Никто не может сказать, где они их собирали. «Там дорога на Курск, вот после деревни такой-то, слева…»

Я в прошлом году замучилась с этим сертификатом. Всех на уши подняла. Леснику звонила: где у вас плантации сосны такой-то. Стыдно сказать, что наши гении собрали семена, а где — не знают. Пришлось придумывать, что документы на плантацию потеряли, ищем. Где растёт этот сорт сосны, какой квартал, выдел, потом по гугл-картам квартальную сетку накладывали, сопоставляли…

Я забралась с ногами в кресло, отхлебнула чай и кивнула:

— Нике больше всех достаётся, она как многодетная мать, за всеми потом всё доделывает.

Я на них тоже удивляюсь.

То не в тот город уедут. Бывало. «Не вышли в Белгороде, потому что никто не сказал, что это Белгород». И уехали дальше. Мы звоним: где они, пора уже было добраться, помехи какие-то, плохо слышно, что-то вроде буль-буль-буль. На таможне, говорят, долго держали. Какая таможня между Воронежем и Белгородом?! Куда их занесло?

То вещи забудут в автобусе. Всех вещей — одна сумка, это умудриться надо её забыть. То есть налегке вышли, и ничего нигде не щёлкнуло.

То выбросят всё. Как-то отмечали день рождения одного из наших, а на другой день именинник приходил искать подарки. Точно помнит, что они были. И вспоминали: «В одном пакете были подарки, во втором мусор» — «Мусор я выбросил» — «Нет, мусор я выбрасывал, я точно помню! Я в него заглянул» — «Нет, мусор должен был вынести тот-то, а подарки мы оставили у стола на полу»…

Тогда в Белгороде на съёмной квартире жили: три раскладывающихся дивана, все три раскладывала я. Нормально? Одни мужчины. Каждый посмотрел на свой диван, и все сказали, что в принципе уместятся и так. Я себе попросила расправить, один почесал тыковку: «А ты так можешь лечь?». Другого попросила, он что-то смотрел, вертел: «А давай ты так поспишь?». Ладно, сама…

А идеи их гениальные чего стоят! Фонтанируют. Типа «прислонить один поваленный ствол к другому под углом 45 градусов и взобраться, как по лестнице». Иногда успешно. Помнишь, Серёж, как вы за ведьминой метлой лезли? Хорошо, не убились. Отдела охраны труда на нас не было.

А одна идея из запомнившихся: чтоб не лазить на деревья, стрелять из пистолета по тем черенкам, которыми крепятся шишки к веткам. Черенок перебиваешь, шишка падает… Каково? Я немножко умею стрелять, морским многоборьем занималась, пару лет в тире провела. Я сразу отказалась. А остальные сказали: «Вааууу! Мы больше не будем лазить на деревья, шишки будут падать сами!». По щучьему веленью, по моему хотенью — поди, топор, наколи дров, а дрова — сами в избу ступайте и в печь кладитесь… Такая логика. Кроме шуток. Купили пистолет. Хреновенький, зато недорого. Стреляли. И по орехам, и по шишкам, и по желудям. Хоть бы одна сволочь упала, хоть одна для разнообразия. Неважно, зато наигрались. Пару орехов вдребезги, кажется, размозжили прямо на ветке. Выстрелов так из ста.

Арсений засмеялся. Сергей тоже улыбался, но как-то криво.

— И часто вы так ездите? — спросил Арсений.

— Ты её не больно-то слушай, — вдруг ответил Сергей. — Она тебе порасскажет. Её в командировки вообще не берут. Ни в Орловской области её не было два года назад, ни в прошлом году в Белгороде.

Я подавилась чаем.

— В смысле? Серёг, ты серьёзно? Кто тогда палатку вам свернул? Вы же её по гарантии возвращать собрались, «не складывается». Ты троллишь, что ли?

Он смотрел на меня с недоумением:

— Оля, мы с тобой никогда не ездили в командировки вместе. Чего ты сочиняешь?

Я замерла, не зная, что сказать. Вот паразит! Ему настолько стыдно признаться, что они не могут обустроить элементарный быт? Он решил выставить меня врушкой?!

Ника из-за своего стола тихо спросила:

— Серёж, ты чего? Я тоже помню, как Оля рассказывала про Белгород ещё в прошлом году.

— Значит, тогда и сочинила, — он пожал плечами. — Подними приказы на командировку, если не веришь. Оля туда не ездила. А про «Не вышли в Белгороде, потому что никто не сказал, что это Белгород» — это Колов рассказывал, она с его слов пересказывает.

Я открыла рот, чтобы возмутиться, но вдруг поняла, что не знаю, что возразить. Меня охватило липкое, неприятное ощущение: я не помнила точно, чьи это слова про «Не вышли в Белгороде, потому что никто не сказал, что это Белгород». Кравцов с Коловым ехали на поезде со всеми удобствами, меня с ними не было, иначе бы мы все вышли, где надо. Да, кто-то из них рассказывал. А как же я оказалась с ними в одной командировке? Кажется, нас водитель вёз на нашем раздолбанном УАЗике. Нас — это меня и… кого ещё? Отчего-то я не могла вспомнить. А старшие учёные ехали поездом, потому что так комфортней, пожилые люди. Почему тогда я помню три дивана? С водителем, Кравцовым, Коловым и мной должно быть четверо.

А-а, машина же потом вернулась! Точно! Мы забирали у белгородцев часть саженцев для исследований, забили машину под потолок. Кравцов тогда ещё забыл в салоне все вещи: одежду, обувь и всё остальное, водитель уехал обратно в Воронеж. В чём потом ходил, не помню. Что ж я ничего не помню-то?!

А где мы их там встретили, как? Странное ощущение усилилось, казалось, что я пытаюсь восстановить отсутствующие детали сна. Это там мы их теряли на сутки? С буль-буль-буль и «на таможне долго держали»?.. Это вспоминалось смутно.

А как мы возвращались потом, своим ходом, на поезде? Здесь тоже детали терялись.

Но я точно помню ту съёмную квартиру! Помню, как варила там суп, пока учёные мотались в областное министерство лесного хозяйства. Мы жили в здании напротив университета БГУ. Помню вид из окна. Помню, как в какой-то момент в дверь позвонили, на пороге незнакомый парень спросил: «Извините, вы не одолжите мне две тысячи рублей? Буквально на пять минут». Я сказала: «Нет, я вас не знаю», на что он ответил: «Иван меня зовут». Я сказала: «Тем не менее нет», чувствуя, как аргументы заканчиваются…

Странная поездка. Одни детали из памяти ускользали, другие всплывали помимо моей воли. Я помнила квартиру, помнила иван-чай от местного лесничего, мы заваривали его по вечерам… Помнила массу бытовых мелочей. А вот дорога и сама работа вспоминались хуже.

Я опустила глаза в полевой журнал. На странице красовалось пятно чая и размазанная земля. Ну, не приснилась же мне та поездка?! Что Белгород, что Орёл. Сергей просто не хочет признаваться в своей беспомощности. Вот козёл!

Обязательно найду приказ на командировку. С комиссией разберёмся, все дела разгребём, и я поищу. Найду — в нос ему ткну. Сволочь. Надо же ляпнуть такое! Не было меня! А кто ж там орехи в последний день считал? Была такая фотка, даже у меня где-то была. Её для буклета потом взяли. И приказ, и фото найду, принесу Сергею, пусть при всех признает, что врёт!

***

Полевыми журналами комиссия осталась довольна, а вот в целом по институту набралось немало недочётов. Бумажки на всех уровнях пестрили ошибками, реестр замечаний перевалил за сотню страниц.

Пару раз я пыталась пробиться в кадры, заикнуться про приказы на командировки, но кадровичка сидела за столом, погребённая под горой папок, и только отмахивалась:

— Уйди хотя бы ты!

Я решила отложить этот вопрос на более спокойный период.

Спокойного периода, впрочем, не предвиделось. Реестр замечаний разбирали ещё пару недель. Начальство ходило бледное и молчаливое. В коридорах разговаривали шёпотом. А потом нас всех собрали в актовом зале, и Кощеев срывающимся голосом объявил:

— Нам дали последний шанс доказать свою нужность. В сентябре мы проведём у себя международную конференцию. Нужно выложиться по полной, иначе нам конец!

Что именно означает «конец», он уточнять не стал.

В коридорах шептались, что директора хотят заменить и прислать кого-то из Москвы.

Кощеев в попытках удержаться у власти решил расстараться вовсю и показать, что мы — продвинутая, всеми востребованная организация на острие науки. Он разослал приглашения учёным со всего мира, пообещал оплатить дорогу и проживание — только приезжайте. Обмен опытом. Крутые публикации. Международное признание.

Международность подразумевала английский.

Поскольку английским в институте более-менее владела только я, меня посадили разгребать присылаемые англоязычные тезисы участников, проверять их на соответствие здравому смыслу и собирать в сборник.

Здравого смысла в присылаемом было мало. Участники явно переводили свои тезисы через гугл транслейт, который просто транслитерировал термины, если не находил их в словаре, и потому среди нормальных слов попадались и перлы типа «lesovosstanovlenie», «lesoustroistvo», «plodonoshenie» и подобные жемчужины.

Особенно тяжело было с аббревиатурами. Почему-то нашим учёным не приходило в голову, что в английском таких сокращений может не быть. И за различные ЦЧР (Центрально-Чернозёмный регион), ЛСП (лесосеменная плантация), ЗКС (закрытая корневая система) в английском у них были «CCR» (первая «С» означала «Ц», вторая «С» — «Ч», не путать!), «LSP», «ZKS»... И много других прекрасных букв.

Когда я дошла до фразы «The gorelnik of 2010» (очевидно, горельник 2010 года), я пошла плакать в лесопарк, а за компьютером меня сменил Арсений, которому было велено просто сбивать присылаемое в один сборник и «не цепляться».

На саму конференцию обещали пригнать помощников с языком и переводчиков — все доклады тоже планировались на английском.

***

Тем временем, пытаясь заработать очки в глазах Рослесхоза, Кощеев придумал организовать посадку леса совместно с коллегами из министерства лесного хозяйства, Рослесозащиты, Рослесинфорга и ещё пары дружественных организаций. Идея коллегам понравилась. Такое мероприятие давало всем плюсик в графу «общественная работа» и фото для отчётности. Прошерстив лесные ведомства, мы договорились о нескольких представителях от каждого, секретаря оставили вызванивать кого-нибудь из органов власти и журналистов — «чтоб в новостях показали», а мы с Алексеем Васильевичем Кравцовым отправились в село Хреновое (ударение на третий слог, хотя все неместные произносят на второй) под Воронежем — договариваться о саженцах и желудях. В воздухе пахло большим пиаром и возможностью хотя бы на день свалить из института подальше.

***

О саженцах и транспорте договорились быстро. Также нам обещали найти желуди и подвезти их к условленной точке.

Вечер мы провели в квартире лесника, Ивана Сергеевича. Тот сам предложил приютить нас, потому что единственная в селе гостиница была закрыта на ремонт.

В маленькой квартирке на краю леса Алексей Васильевич и лесник засели на кухне, достали бутылочку какой-то наливки и быстро нашли общий язык, а я примостилась с ноутбуком на подоконнике в комнате, где лучше ловил вай-фай.

Кравцов поминутно звал меня, ему явно был нужен слушатель.

— Иди сюда! Открой, на бутылку. Как не умеешь? Учись!

Я уходила в комнату, но через минуту меня снова звали:

— Садись, слушай. Невозможно создать научную школу с нуля, когда нет передачи опыта! Нужно работать с молодым поколением…

Я соглашалась, чтобы быстрее закончить разговор и заняться своими делами. Уходила.

Он звал снова:

— Я для тебя последнее отдам! Запомни, всегда!

И минуту спустя:

— Ты поела? Хорошо поела? Садись ещё поешь.

Потом:

— Завтра будет холодно, одевайся теплее.

Потом:

— Включи телевизор, первый канал! Я его всегда смотрел и всегда буду смотреть!

Кравцов уже что-то нащёлкал на пульте, настройки сбились, и телевизор не показывал. Лесник, который просил же ничего не нажимать, тихо матерился.